Книги в моем переводе

Анима и анимус в волшебных сказках

Автор:
Мария-Луиза фон Франц

Объем: 252 стр.

Посмотреть все книги

Цикл статей "Лишние люди". III. Богатыри с Невы

В. Мершавка

Герой Нашего Времени... - это портрет, составленный из пороков нашего поколения, в полном их развитии.
- М.Ю. Лермонтов. Герой нашего времени

Часть I. Здравствуй, страна "героев"...

...старайтесь смотреть на меня, как на пациента, одержимого болезнью, вам еще неизвестной, - и тогда ваше любопытство возбудится до высшей степени...
- М.Ю. Лермонтов. "Герой нашего времени"

Эту статью я начну, как обычно, с расшифровки фамилий и некоторых имен основных действующих лиц, которые помогут нам понять скрытый психологический контекст или психологический смысл их поступков. Но в отличие от предыдущих статей, здесь фамилии могут иметь не только знаковый, но и символический смысл, а символы, как известно, связаны с глубинными слоями психики, а потому оказывают на нас более глубокое психологическое воздействие. В таком случае наша задача заключается в том, чтобы осознать это воздействие и ощутить его психологическую силу. Эта сторона психологического анализа очень важна не только с точки зрения психологии, но и точки зрения литературы, потому что позволяет нам убедиться в том, что в русскую литературу символизм не вломился демонстративно и по-декадентски вместе с поэтами-символистами (нечто подобное наблюдается и в современной культуре, только пошлого эпатажа стало гораздо больше), а появился вполне уместно, практически совсем незаметно, а потому - благородно в прозе* одного из гениальных русских поэтов почти на целый век раньше. На этом, наверное, я закончу говорить о символизме вообще, а несколько позже постараюсь конкретно показать его функцию. Глубже эту интересную тему можно будет развить где-то еще, например, в процессе психологического анализа комедии А.П. Чехова "Чайка".
Завершая это вступление я хочу оговориться, что кроме фамилий действующих лиц, в нашем словаре имеется слово "герой", с которого начинается название книги и которое, как мы увидим, является одним из ключевых, а значит, его значение поможет нам поглубже посмотреть и на "действующих лиц" (в полном смысле слова), и на "исполнителей", и даже на "лиц второго плана" и в особенности на так называемых "проходных" персонажей.

Герой (?ρως) - в греческой мифологии сын или потомок божества и смертного человека. Впервые Гесиод называет род героев, созданный Зевсом, "родом героев". Современные этимологи дают различные толкования этого слова, выделяя функцию защиты и покровительства, а также сближая его смысл с именем богини Геры (Ηρα), супруги и сестры Зевса; ее имя означает "охранительница", "госпожа".

Грушницкий - фамилия, смысл которой в книге явно многозначен. С одной стороны, она может являться производной от немецких слов Gru? (привет), gru?en (здороваться). Вспомним, как происходит их первая встреча: Печорин слышит за спиной знакомый голос: "Печорин! Давно ли здесь? Оборачиваюсь: Грушницкий! Мы обнялись". То есть, оборачиваюсь: "Здравствуйте! - Грушницкий". Но, как мы знаем, Грушницкий (т.е. "желающий здоровья") погибает на дуэли от руки Печорина, причем перед смертью, когда Печорин обращается к нему: "Грушницкий!... тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие удовлетворено; Вспомни, ведь мы были когда-то друзьями...", тот отвечает: "Стреляйте... Если вы меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла..." Какой страшный крик "здравствуй" в смысле "прощай". И на этой игре в "долгое прощание" в основном держится напряжение повествования. Второе прочтение этой фамилии является практически прямым: "Груш-ниц-кий", т.е. груша, падающая вниз, что, собственно, и произошло на дуэли. На возможность и первой, и второй трактовки этой фамилии указывает следующая деталь:

Вчера приехал фокусник (акробат, химик и оптик) Апфельбаум*... В восемь часов пошел я смотреть фокусника... Грушницкий сидел в первом ряду с лорнетом. Фокусник обращался к нему всякий раз, как ему нужен был носовой платок, часы, кольцо и прочее.

Если не обращать внимания на фамилию фокусника, то в этом тексте нет ничего особенного. Но Лермонтов выделяет ее курсивом, заставляя вдумчивого читателя обратить на нее внимание. В переводе с немецкого (опять же) языка слово Апфельбаум означает "яблоня". Итак, незначительный эпизод с "фокусником, химиком и оптиком" по фамилии "Яблоня", который создает иллюзию, мистификацию, пользуясь вещами человека с фамилией, означающей "Падающая груша". Любой психолог увидит наличие здесь ассоциативной связи. Параллельно драгунский капитан со товарищи пользуются Грушницким, чтобы создать интригу с целью опозорить Печорина, которая должна превратиться в "мистификацию". Но об этой "мистификации" тому становится известно заранее:

А! Господин Грушницкий! Ваша мистификация вам не удастся... мы поменяемся ролями: теперь мне придется отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного страха.

И тогда Грушницкий становится "Грушницким" - падающей с утеса грушей. Иллюзия окончена:

Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было. Только прах легким столбом еще вился на краю обрыва... "Комедия окончена!" - сказал я доктору.

Вот такая сложная и жуткая метафора. Я готов согласиться, что она может быть весьма спорной, но от своих оппонентов жду ответов на вопросы: почему Лермонтов ввел проходящую фигуру фокусника с фамилией "Яблоня" на немецком языке и, самое главное, почему только ее одну он выделил курсивом (но при этом не выделил, например, немецкую фамилию Вернер)?

Григорий Александрович Печорин - казалось бы, фамилия взята по некой аналогии с известными героями романа Пушкина "Евгений Онегин", а именно - Онегиным и Ленским. И Онегин, и Ленский, и Печорин - фамилии, производные от названий русских северных рек: Онеги, Лены, Печоры. Но тогда встает вопрос: наверное, в этом списке должен быть и Грушницкий, а он явно из него выпадает. Почему? Дело в том, что, как мы сейчас увидим, фамилия Печорин к Печоре не имеет никакого отношения, здесь имеет место простое созвучие. Обратившись к эпиграфу и к нашей гипотезе появления в книге фамилии Грушницкий, мы увидим: все гораздо печальнее и страшнее. Дело в том, что скорее всего эта фамилия тоже "говорящая" и образована он французских слов peche (грех) и pecheur (грешник), что в общем-то подтверждается рассказом о себе самого Печорина. Таким образом, на метафорическом языке встреча Грушницкого с Печориным звучала бы приблизительно так: "Здравствуй, грешник!".
И это значение приобретает гораздо более широкий и, как мы сейчас убедимся, символический смысл, если снова вспомнить о фокуснике с немецкой фамилией Апфельбаум ("Яблоня"). Как известно, яблоня - это символическое дерево в раю, на котором росли яблоки, плоды познания добра и зла. Вкусив такое яблоко, Адам и Ева совершили грехопадение и были изгнаны из Эдема. "Грешник" Печорин после "падения груши" (символического "вкушения" плода своих и чужих мистификаций) был "изгнан" из светского Эдема, т.е. сослан служить в крепость N. Такая интерпретация, как любая символическая интерпретация вообще, может показаться слишком спорной и отвлеченной (например, по сравнению с клиническими интерпретациями), но, повторяю, я готов от нее отказаться, как только услышу более убедительные аргументы в пользу появления в книге "проходной" фигуры фокусника Апфельбаума.
Печорина зовут Григорий, т.е. "бодрствующий", "неспящий". Он действительно очень внимательно следит за всеми нюансами игры, в которую включился "от скуки". Позже мы рассмотрим это весьма характерное поведение с клинической точки зрения. А сейчас просто вспомним, что в самых важных эпизодах, в которых встают и решаются вопросы жизни и смерти, Печорин действительно практически не спал:

Я вернулся домой, волнуемый двумя различными чувствами... Первое было грусть. За что они все меня так ненавидят? - думал я - за что? Обидел ли я кого-нибудь? Нет. Неужели я принадлежу к числу тех людей, которых один вид уже порождает недоброжелательство? И я чувствовал, что ядовитая злость мало-помалу наполняла мою душу. «Берегитесь, господин Грушницкий! - говорил я, прохаживаясь взад и вперед по комнате. - Со мной этак не шутят. Вы дорого можете заплатить за одобрение шуток ваших глупых товарищей. Я вам не игрушка!...»
Я не спал всю ночь. К утру я был желт, как померанец.

К этому эпизоду мы обязательно еще вернемся, когда будем детально исследовать мотивации и поведение Печорина. А пока отметим еще один важный эпизод, прямо перед дуэлью.

Два часа ночи... не спится... А надо бы заснуть, чтоб завтра рука не дрожала. Впрочем, на шести шагах промахнуться трудно...Я помню, что в продолжении ночи, предшествующей поединку, я не спал не минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у меня на столе: то были "Шотландские пуритане"; я читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом...  

Жутковато, конечно, но это еще не все. Давайте, наконец, вспомним, о княжне Мери.
Обратим внимание на то, что ее имя пишется не Мэри (обычный перевод на русский язык английского имени Mary), а Мери, которое скорее является производным от английского слова merry (забава), и эта коннотация вполне вписывается в канву романа. Разве княжна Мери с первого "приветствия" не "забавляла" Печорина-"грешника"? Да именно так оно и было. Но насколько это было жутко, мы увидим чуть позже, хотя об этом можно догадаться и сейчас.
Нам осталось расшифровать всего три имени.

Княгиня Лиговская. Лигово тогда было пригородом Петербурга. Сейчас - это часть города Санкт-Петербурга. Если мы припомним, что княгиня с дочерью были москвичками, можно себе представить, что отношение петербургского света (т.е. "света" нашей неизменной "культурной" столицы) к москвичам было (в чем-то, похоже, и остается) сродни отношению к провинциалам. Разумеется, в этом есть немалая доля нездорового нарциссизма (чего стоит один титул "северная столица"). Отсюда нескрываемая зависть к москвичкам, которые к тому же "читают по-английски" (опять же, merry) и знают алгебру". А в Петербурге, похоже, и с английским, и с алгеброй до сих пор есть проблемы, и не только у "светских" барышень. По-прежнему, нет проблем только с нарциссизмом. Бедный всадник!

Доктор Вернер. В переводе с французского языка слово verni означает "лакировать", "приукрашивать", слово vernier - нониус, точный указатель, в переводе с немецкого языка слово verneinen значит "отрицать". Читатель без труда увидит, что доктор Вернер как раз всем этим и занимался. То есть Вернер выполнял для Печорина почти такую же функцию, как Грушницкий для фокусника Апфельбаума. Но давайте предоставим слово Лермонтову:

Вернер  человек замечательный... Он скептик и матерьялист, как все почти медики, а вместе с тем поэт, и не на шутку - поэт на деле всегда и часто на словах, хотя в жизнь свою не написал двух стихов. Он изучал все живые струны сердца человеческого, как изучают жилы трупа, но никогда не умел он воспользоваться этим знанием... Он был беден, мечтал о миллионах, а для денег не сделал бы и лишнего шага...У него был злой язык...
Его наружность была из тех, которые с первого взгляда поражают неприятно, но которые нравятся впоследствии, когда глаз выучится читать в неправильных чертах отпечаток души испытанной и высокой...
Вернер был мал ростом, и худ и слаб, как ребенок, одна нога у него была короче другой... в сравнении с туловищем голова его казалось огромна... В его одежде были заметны вкус и опрятность; его худощавые, жилистые и маленькие руки красовались в светло-желтых перчатках. Его сюртук, галстук и жилет были постоянно черного цвета. Молодежь прозвала его Мефистофелем... Мы друг друга скоро поняли и сделались приятелями, потому что я к дружбе неспособен: из двух друзей всегда один раб другого... рабом я быть не могу, а повелевать в данном случае - труд утомительный, потому что надо вместе с эти и обманывать...

Здесь стоит обратить внимание хотя бы на два обстоятельства. Первое, что Вернер "изучал все живые струны сердца человеческого, как изучают жилы трупа...". Здесь мне вспоминается психопатический врач Базаров, который при избытке подавленных чувств представлял тело любимой женщины в анатомическом театре. Возможно, Вернер, - это один из "базаровых", переживших свою молодость и не умерших от тифа, может быть, потому что, в отличие от Евгения Васильевича, он не снимал своих светло-желтых перчаток. И так же, как Базаров, он "...никогда не умел воспользоваться этим знанием..." Зато это умел Печорин, который, как мы знаем, прекрасно умел пользоваться и людьми, и их знаниями. Второе обстоятельство: лукавство Печорина, которое нам встретится еще не раз: "...мы скоро сделались приятелями, потому что я к дружбе неспособен: из двух друзей всегда один раб другого... рабом я быть не могу, а повелевать в данном случае - труд утомительный, потому что надо вместе с эти и обманывать...". Григорий Александрович прав в том, что равноправных отношений у него быть не может по вполне понятным причинам, которые прояснятся очень скоро. А лукавит он в том, что повелевать и обманывать - для него утомительный труд. Повелевать и вместе с тем обманывать - значит манипулировать, и Печорин в совершенстве обладает искусством манипуляции и применяет его при малейшей необходимости.

Теперь давайте посмотрим на то, как Вернер впервые рассказывает Печорину о княгине Лиговской и ее дочери:

Она мне объявила, что дочь ее невинна, как голубь... Княгиня, кажется, не привыкла повелевать; она питает уважение к уму и знаниям дочки, которая читала Байрона по-английски и знает алгебру: в Москве, видно, барышни пустились в ученость и хорошо делают, право! Наши мужчины так не любезны вообще, что с ними кокетничать, должно быть, для умной женщины, несносно. Княгиня очень любит молодых людей; княжна смотрит на них с некоторым презрением: московская привычка! Они в Москве только и питаются, что сорокалетними остряками!

Кое что из "доклада" "приятеля" Печорина я уже комментировал. Однако интересно последнее его злословие: "Они в Москве только и питаются, что сорокалетними остряками!" Вспомним, что Вернер сам писал злые эпиграммы, что он сам далеко не молод, что "наружность его поражает неприятно", при том, что "люди, подобные Вернеру, так страстно любят женщин", он до сих пор одинок, что он, будучи "матерьялистом", "мечтал о миллионах, а для денег не сделал бы и лишнего шага, и, наконец, что он, по собственному признанию, имел в Москве "некоторую практику", и скорее всего не выдержал конкуренции с московскими врачами, которые, наверное тоже "пустились в ученость". Так что личность Вернера - это живое воплощение комплекса мужской зависти и неполноценности. А тогда его последние замечания, как и все его злословие, - это скорее всего, неизбежное отыгрывание собственной неполноценности. В Печорине он нашел походящего "приятеля", которому может быть полезен, и старался изо всех сил, даже поняв, что фактически является соучастником убийства. Он рассказывал Печорину все, что тому было необходимо, помогая ему играть в любовь и смерть и, наконец: "все устроено как можно лучше; тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута..." Кто же, как не доктор Вернер, мог все устроить "как можно лучше". Так что своими действиями он вполне оправдывает перевод своей фамилии и с французского и с немецкого языков.

И, наконец, Вера. Русское имя, значение которого определяется глаголом "верить." Вот что о ней говорит Печорин:

За что она меня так любит, право, не знаю... Тем более, что это одна женщина, которая поняла меня совершенно, со всеми моими мелкими слабостями, дурными страстями... Неужели зло так привлекательно? 

В отношении Веры к Печорину есть очень много и от отношения доброй, терпеливой мамы, и от любви безнадежно больной женщины. Но "грешник" играет и с ней:

Вера все это заметила (внимание Печорина к княжне): на ее болезненном лице изображалась глубокая грусть... Мне стало жаль ее...
Тогда я рассказал ей драматическую историю нашего знакомства с нею, прикрыв все это вымышленными именами.
Я так живо изобразил мою нежность, мое беспокойство, восторги; я в таком выгодном свете выставил ее поступки, характер, что она поневоле должна была простить мне мое кокетство с княжной.
Она встала, подсела к нам, оживилась...

А вот несколько отрывков из последнего письма Веры к Печорину:

Это письмо будет прощаньем и исповедью...ты поступил со мною, как поступил бы всякий другой мужчина: ты любил меня как собственность, как источник радостей, тревог и печалей, сменявшихся взаимно, без которых жизнь скучна и однообразна. Я это поняла сначала... Но ты был несчастлив, и я пожертвовала собою, надеясь, что когда-нибудь ты оценишь мою жертву, что когда-нибудь ты поймешь мою глубокую нежность, не зависящую ни от каких условий. Прошло с тех пор много времени, и я проникла во все тайны души твоей... и убедилась, что то была надежда напрасная...
Мы расстаемся навеки...В твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе... есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым, ни в ком зло не бывает так привлекательно... никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами и никто не может быть так истинно несчастлив, как ты...  

Но Вера больна:

...какая-то дама из хорошеньких... но очень, кажется, больная... цвет лица чахоточный... (Это о ней говорит доктор Вернер)

Вера больна, очень больна, хотя в этом не признается; я боюсь, чтобы у нее не было чахотки или той болезни, которую называют fievre lente... (Это слова Печорина.)

...я, может быть, скоро умру, я чувствую, что слабею со дня на день... и несмотря на это не могу не думать о будущей жизни, я думаю только о тебе... (Это говорит о себе сама Вера.)

Итак, единственные "близкие" отношения "бдительного грешника" - это отношения с "больной Верой" Понятно, что последнее предложение следует понимать не только в прямом, но и в метафорическом, символическим смысле. Кстати, как и отношения между Грушницким и Печориным, Грушницким и Мери и Печориным и Мери. В этом произведении Лермонтова явно имеется, по крайней мере, два пласта. Но об этом позже. Да, эти отношения временны, и они оба это понимают. Вот как происходит их последнее расставание:

Я как безумный бросился на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса... и пустился во весь дух по дороге в Пятигорск. Я беспощадно погонял измученного коня... Я молился, плакал, проклинал, плакал, смеялся! - нет, ничто не может выразить моего беспокойства, отчаяния!... При возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете - дороже жизни, чести, счастья!... И между тем я все скакал, погоняя беспощадно... Но вдруг, на крутом повороте,... он грянулся о землю. Я проворно соскочил, хочу поднять его, дергаю за повод - напрасно... через несколько минут он издох; я остался в степи один, потеряв последнюю надежду; попробовал идти пешком - ноги мои покосились; изнуренный тревогами и бессонницей, я упал на мокрую траву и как ребенок заплакал.
И долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез и рыданий; я думал грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое хладнокровие исчезли, как дым; душа обессилела, рассудок замолк, и если б в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся.

Так произошло расставание "грешника" с "верой". В этом расставании есть что-то от прощания с матерью. Но, оказывается, что без "веры" жить можно... И даже лучше:

Чего мне еще надобно? - ее видеть? - зачем? Не все ли кончено меж нами? Один горький прощальный поцелуй не обогатит моих воспоминаний, а после него там только труднее будет расставаться.
Мне, однако приятно, что я могу плакать!... Все к лучшему! Это новое страдание, говоря военным слогом, сделало во мне счастливую диверсию. Плакать здорово...

Так и окончились отношения "вечного грешника" с "больной Верой". И сразу же окончилось и его "бодрствование":

Я возвратился в Кисловодск в пять часов утра, бросился в постель и заснул сном Наполеона после Ватерлоо.

После Ватерлоо Наполеон практически потерял веру вновь вернуть власть; "потеряв Веру", "Григорий-неспящий" заснул. То есть Лермонтов на символическом языке говорит нам, что он как бы лишился имени, то есть перестал быть самим собой. Страшная потеря. Но кто о ней догадывается, кроме, быть может, самого Печорина. - Никто. Кое-что о трагическом "прощании" я уже сказал, остальное скажу чуть позже. Но, думаю, глубина этих трагических прощаний уже ощущается очень хорошо: и в прямом, и в символическом смысле.

Часть II. Светские игры "грешника":
"любовный" треугольник и "русская рулетка"

Свет тут... он по виду,
По платью встретит честность и порок, -
Но не снесет приличиям обиду,
И в наказаниях жесток.
М.Ю. Лермонтов. "Маскарад"

В этой части статьи мы подробно проанализируем особенности психологии нарциссической личности Григория Александровича Печорина, причем постараемся это сделать максимально беспристрастно. То, что эта личность нарциссическая, нет никаких сомнений. Чтобы в этом лишний раз убедиться, внимательно прочитать, например, одно из его многочисленных откровений о себе. Например, это:

Сам я больше я больше не способен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное как жажда власти, а первое мое удовольствие - подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха...

Предоставим слово Отто Кернбергу:

Такие люди проявляют слишком высокое самомнение в отношениях с другими людьми, а также огромную потребность в том, чтобы их любили и обожали, тем самым демонстрируя явно необычное противоречие между высокой степенью инфляции во мнении о себе и чрезвычайно выраженной потребностью в том, чтобы собирать дань с других... Как правило, в их отношениях имеет место использование других, а иногда - прямой паразитизм. Получается так, будто они чувствуют за собой право управлять другими, распространяя на них свою власть. При этом у них совершенно отсутствует чувство вины, - и под личиной, которая очень часто бывает привлекательной и даже очаровательной, чувствуются холод и безжалостность...

Каждый раз, когда представится случай, мы снова будем обращаться к психоаналитику, но уже не столько того, чтобы подтвердить очевидный патологический нарциссизм Печорина, сколько для того, чтобы убедиться в проницательности и психологической точности писателя Лермонтова, которая не может не поражать своей точностью. Но чтобы продемонстрировать уникальную психологическую чуткость русского классика к нарциссизму, наверное, вполне достаточно было психологического анализа драмы "Маскарад". Но при том, что и Печорин, и Арбенин - личности нарциссические, а значит, в них много общего, но и отличий ничуть не меньше. Импульсивную личность Евгения Арбенина мы уже проанализировали. Теперь наступила очередь анализа другого главного "героя" - Григория Печорина. Этим мы сейчас и займемся, не скрывая радости от того, что в его дневнике есть исключительно важные сведения о его детстве:

Да, такова была моя участь с самого детства! Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было, но их предполагали - и они родились. Я был скромен - меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, - другие дети веселы и болтливы, я чувствовал себя выше их, - меня ставили ниже. Я стал завистлив... Я говорил правду - мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние... холодное бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой... 

Как известно, психологический анализ в основном выходит за рамки анализа этического, то есть за рамки добра и зла, поэтому мы на какое-то время оставим в стороне жалобу Печорина в том, что он стал калекой и посмотрим, какие психопатологические черты, помимо нарциссизма, сформировались у него с детства вследствие такого целенаправленного воспитания. Картина, конечно, страшная, но поучительная. Тем более мы кое-что знаем о том, как Григорий Александрович реализовывал себя в жизни. Но что еще важнее, от Лермонтова нам известно много рассуждений Печорина "про себя". Так что не будем торопиться и попробуем найти аналитическое объяснение его порокам, не пропустив при этом ничего важного.

Итак:

Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было, но их предполагали - и они родились."
Нередко такие люди считаются зависимыми, ибо испытывают потребность в получении отовсюду безмерного количества дани и восхищения. Однако на более глубоком уровне они совершенно не способны от кого-то реально зависеть вследствие глубинного недоверия ко всем и полного обесценивания всех, кто их окружает...
Перспектива зависимости от другого внушает страх, так как является признанием одновременно зависти и благодарности...

...никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен...
...Ненависть - это сложный агрессивный аффект. В отличие от острых реакций ярости и легко изменяющихся когнитивных аспектов злости, когнитивный аспект ненависти является хроническим и стабильным. Ненависть прочно укореняется в характере, что выражается в мощных рационализациях и соответствующих искажениях деятельности мышления...

...Я был скромен - меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен...
...соответственно зависимость замещается требовательностью, преисполненной чувства правоты, или переживанием чувства неудовлетворенности и разочарования...

...я был угрюм, - другие дети веселы и болтливы...
...Их эмоциональная жизнь оказывается весьма поверхностной. В их переживаниях не хватает эмпатии к окружающим... Антисоциальную личность можно рассматривать как разновидность нарциссической личности. В структуре психики антисоциальной личности имеют место точно такие же основные констелляции характерных черт... Этим людям, прежде всего, не хватает подлинного ощущения грусти и скорбного сопереживания; их главная личностная черта - отсутствие способности к выражению депрессивных реакций... они могут продемонстрировать поверхностное чувство, внешне напоминающее депрессию. Однако на поверку оно затем выражается в виде обиды и гнева, к тому же, нагруженных надеждами на отмщение, вместо переживания подлинной грусти...

...я чувствовал себя выше их, - меня ставили ниже. Я стал завистлив...
...Они получают от жизни очень мало наслаждения по сравнению с той данью, которую собирают с людей или вытягивают из своих грандиозных фантазий. При этом они ощущают сильное беспокойство и тоску, едва прекращается свет от того или иного внешнего источника, и не появляется новых источников, подпитывающих их самооценку. Они завидуют окружающим, имеют тенденцию к идеализации тех, от кого ожидают нарциссической подпитки, и резко осуждают и презирают тех, от кого нечего ожидать (часто это бывают их бывшие идолы)...

...Я говорил правду - мне не верили: я начал обманывать...
У подозрительного человека всегда что-то есть на уме. Он смотрит на мир с постоянным обеспокоенным ожиданием, настойчиво стремясь только к одному: найти подтверждения своим подозрениям. Невозможно его уговорить оставить подозрения или основанный на них план. Он не только не согласится с рациональными аргументами, а, напротив, найдет в них доказательства, подтверждающие его точку зрения. Тот, кто попытается повлиять на подозрительного человека, не только потерпит неудачу, но если вовремя не сообразит прекратить свои попытки, неизбежно сам станет объектом исходных паранойяльных подозрений...
...Конфронтация постоянного ригидного самоуправления параноика и внешнего мира вызывает у него непрерывную навязчивую озабоченность защитой своей автономии от внешнего посягательства...

...я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался...
...Главными характерными чертами такой (антисоциальной) нарциссической личности является самовозвеличивание, крайний эгоцентризм и заметное отсутствие интереса... к людям. При этом нарциссическая личность испытывает неутолимую жажду в одобрении и восхищении окружающих. Личности такого типа испытывают крайнюю зависть по отношению к людям, которые, по их мнению, обладают тем, что отсутствует у них, или же к людям, которые, как им кажется, просто наслаждаются жизнью...

...И тогда в груди моей родилось отчаяние... холодное бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой...
Очень часто... высокомерие, величие и контролирующее поведение таких пациентов становится защитой от паранойяльных проявлений, связанных с проекцией ненависти,... которая является основной чертой их психопатологии. На поверхностном уровне они явно демонстрируют весьма характерный недостаток объектных отношений. Однако на более глубоком уровне их взаимодействиях с окружающими отражается очень интенсивные, примитивные, интериоризированные объектные отношения, связанные с переживанием испуга... У таких людей ощущается... недостаточная глубина собственных эмоций... им не хватает подлинного ощущения грусти и скорбного сопереживания; их главная личностная черта - неспособность выражать депрессивные реакции...

Имеет смысл завершить психологический анализ этой исповеди Печорина пояснением этиологии слова "психопатология". Это слово имеет греческое происхождение и фактически состоит из трех разных корней: psyche-pathos-logos, то есть "изучение психических или душевных страданий". Поэтому полуразрушенная с детства личность этого "нравственного калеки", "грешника" Печорина, с психологической точки зрения, не может не вызывать сочувствия. А теперь мы продолжим анализ отношений Григория Александровича с окружающими.
Займемся первой частью "интриги" - так называемым "любовным" треугольником. "Так называемым" - потому, что в зарождающиеся романтические отношения Грушницкого и княжны Мери "внедрился" Печорин. Зачем он это сделал? Каковы были его мотивы? - Послушаем ответ самого Григория Александровича:

Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь. К чему это женское кокетство?... если б мне она казалась непобедимой красавицей, то может быть, я бы завлекся трудностью предприятия... Но ничуть не бывало! Следовательно, это не та беспокойная потребность любви...Из чего же я хлопочу? Из зависти к Грушницкому? Бедняжка! Он вовсе ее не заслуживает... Быть для кого-то причиною радости и страданий, - не самая ли это сладкая пища нашей гордости? Насыщенная гордость. Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив; если б все меня любили, я б в себе нашел бесконечные источники любви. Зло порождает зло; первое страдание дает понятие об удовольствии мучить другого...

И, как всегда, сразу обращаемся к психоаналитику:

Обычно с годами в любовных отношениях нарциссических мужчин начинает преобладать скука. Но некоторые из них продолжают использовать встречи с женщинами для отыгрывания сильной амбивалентности по отношению к ним, обусловленной одновременно стремлением получить удовлетворение в любви, садистской мстительностью и даже преследующим их мазохистским повторением отвержения, которое они впервые испытали от матери. То есть, у таких мужчин наблюдается слияние патологического нарциссизма и мазохизма.

Итак, причиной оказывается гремучая смесь патологического нарциссизма и садомазохизма. Но только ли она является причиной? Зададимся вопросом: стал бы Печорин ухаживать за княжной, если бы не было Грушницкого? Он утверждает, что этот "бедняжка... вовсе не заслуживает зависти". Но так ли хорошо Печорин знает себя, как говорит об этом, если иметь в виду, что мы имеем дело с "исповедью" нарциссической личности? Ответ снова находим у Кернберга:

Рассматривая сущность психодинамики, лежащей в основе нарциссических защит, можно отметить особую роль зависти... - особой формы обиды и гнева по отношению к желаемому объекту, который воспринимается как отвергающий, разочаровывающий и отказывающий в получении удовлетворения. Так желаемое становится источником страданий. В качестве реакции на это страдания развивается сознательное или бессознательное стремление разрушить, испортить или захватить силой то, что нарциссическая личность желает больше всего, чем она больше всего восхищается, и в чем получает отказ...

Итак, конечно же, не влечение, конечно же, зависть. Но это особая зависть нарциссической личности, связанная и с отсутствием у человека романтического влечения к объекту, столь желанному "бедняжке" Грушницкому, и с нарциссической скукой, которая постепенно сменяется ненавистью и желанием унизить "соперника". Но соперника мнимого, так как Печорину не нужна любовь Мери; Печорину нужно ее восхищение, которого так добивается Грушницкий. Трудно себе представить, чтобы нарциссическая личность кому-то позволила в своем присутствии восхищаться кем-то другим. Любой интерес к Грушницкому Мери воспринимается Печориным как отвержение, которое заставляет его мучительно страдать, испытывая бессознательную зависть и ненависть к ним обоим. Впрочем, ненависть к Грушницкому, согласно признанию самого Печорина, нельзя назвать совершенно бессознательной:

Грушницкий... Говорит он скоро и вычурно: он один из тех людей, которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы, которых просто прекрасное не трогает и которые важно драпируются в необыкновенные чувства, возвышенные страсти и исключительные страдания. Производить эффект их наслаждение, они нравятся романтическим провинциалкам до безумия. Под старость они делаются либо мирными помещиками, либо пьяницами - иногда тем и другим. В их душе часто много добрых свойств, но ни на грош поэзии. Грушницкого страсть была декламировать: он закидывал вас словами, как скоро разговор выходил из круга обыкновенных понятий; спорить с ним я никогда не мог. Только что вы остановитесь, он начинает какую-то длинную тираду,.. которая в самом деле есть только продолжение его собственной речи.
...Он не знает людей, их слабых струн, потому что занимался целую жизнь самим собою. Его цель - сделаться героем романа. Он так часто старался уверить других, что он - существо, созданное не для мира, обреченное каким-то тайным страданиям, что он сам почти в этом уверился. Я его понял, и он за это меня не любит.
Я также его не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнемся на узкой дороге, и одному из нас несдобровать.

Итак, Грушницкий нужен Печорину как объект отыгрывания зависти и ненависти. Как ни странно, но именно по этой же причине ему нужна княжна Мери, и в отношениях с ними обоими это отыгрывание, пусть несколько разное, его забавляет (merry), так как имеет существенную составляющую садизма  и, как мы знаем, плачевно кончается для них обоих.
Но в данном случае нас будет интересовать не столько сама по себе нарциссическая личность Печорина, сколько особенности ее поведения. В чем, например, заключается существенная разница между поведением Печорина и поведением ничуть не менее нарциссической личности Арбенина? Именно этому будет посвящен весь последующий анализ. Мы знаем, что Евгений Арбенин - игрок, личность импульсивная. Можем ли мы сказать что-то подобное о Печорине? - Конечно, нет. Печорин интриган, который решил, как минимум, унизить Грушницкого в глазах княжны ("я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнемся на узкой дороге, и одному из нас несдобровать") и действует в соответствии со своим планом, в осуществлении которого ему помогает доктор Вернер. Значит, намеренность и целенаправленность действий Печорина значительно отличает его, например, от Арбенина. Григорий Александрович долго вынашивает свои планы, а потом действует - и действует наверняка. Давайте вкратце проследим за интригой, которая завязалась, мягко говоря, не без его участия, а закончилась в точном соответствии с его планами. Итак:

Завязка есть! - вскричал я в восхищении, - об развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится о том, чтоб мне не было скучно.
Я предчувствую, - сказал доктор, - что бедный Грушницкий будет вашей жертвой.

И далее:

Она (княжна) смутилась, - но отчего? От своей ошибки или оттого, что мой ответ показался ей дерзким? Я желал бы, чтоб последнее мое предположение было справедливо. (Мысли Печорина).

Она (княжна) говорит, что у тебя наглый взгляд, что ты, верно, о себе самого высокого мнения.
Она не ошибается... А не хочешь ли ты за нее вступиться?
....Даже, чтобы сделать тебе удовольствие, стану волочиться за княжной... (Из разговора Грушницкого с Печориным).

Грушницкий, как тень, следует за княжной везде, их разговоры бесконечны: когда он ей наскучит? Мать не обращает на это внимания, потому что он не жених. Вот логика матерей! Я подметил два, три нежные взгляда, - надо этому положить конец.

- Знаете, княжна, сказал я с некоторой досадой, - никогда не должно отвергать кающегося преступника: от отчаяния он может сделаться еще вдвое преступнее... и тогда... 

Я дал ей почувствовать очень запутанной фразой, что она мне давно нравится. Она наклонила головку и слегка покраснела. 

Между тем княжне мое равнодушие было досадно...

Она запела: ее голос недурен, но поет она плохо... впрочем, я ее не слушал... я подошел к ней после всех и сказал ей что-то насчет ее голоса довольно небрежно.

Но я вас отгадал, милая княжна, берегитесь! Вы хотите мне отплатить тою же монетою, кольнуть мое самолюбие - вам не удастся! И если вы мне объявите войну, то я буду беспощаден.

...Я с притворною досадой удалился. Княжна торжествовала; Грушницкий тоже. Торжествуйте, друзья мои, торопитесь... вам недолго торжествовать!... Только одна женщина меня поняла совершенно, со всеми моими мелкими слабостями, дурными страстями...Неужели зло так привлекательно?..

Я смеюсь над всем на свете, особенно над чувствами: это начинает ее пугать. Она при мне не смеет пускаться с Грушницким в сентиментальные прения...

Я отошел подальше и украдкой стал наблюдать за ней: она отвернулась от своего собеседника и зевнула два раза. Решительно, Грушницкий ей надоел. Еще два дня не буду с ней говорить.

Она недовольна собой; она себя обвиняет в холодности... О, это первое, главное торжество! Завтра она захочет вознаградить меня. Я все это знаю наизусть - вот что скучно!  

...Княжна сидела против меня и слушала мой вздор с таким напряженным, даже нежным вниманием, что мне стало совестно...

...явно был заговор против меня; тем лучше: ей хочется говорить со мною, ей мешают, - ей захочется вдвое более.

Я раза два пожал ей руку; во второй раз она ее выдернула, ни говоря ни слова... я дал себе слово в этот вечер непременно поцеловать ее руку... Сажая княжну в карету, я быстро прижал ее маленькую ручку к губам своим... Я возвратился, очень доволен собою.

Я не обращал внимание на ее трепет и смущение, и губы мои коснулись ее нежной щечки, она вздрогнула, но ничего не сказала... видно было, ее беспокоило мое молчание, но я поклялся не говорить ни слова - из любопытства. Мне хотелось видеть, как она выпутается из этого затруднительного положения.

Вы, может быть, хотите, чтоб я первая вам сказала, что я вас люблю... В решительности ее голоса было что-то страшное...
Зачем? - отвечал я, пожав плечами.

...Княгиня радовалась, глядя на свою дочку; а у дочки просто нервический припадок: она проведет ночь без сна и будет плакать. Эта мысль доставляет мне наслаждение: есть минуты, когда я понимаю Вампира.

И, наконец, финал отношений Печорина и княжны Мери:

Я вам скажу всю истину, - отвечал я княжне, - не буду оправдываться и объяснять своих поступков; я вас не люблю... Я пожал плечами, повернулся и ушел.

- Княжна, - сказал я, - вы знаете, что я над вами смеялся? Вы должны презирать меня... Видите ли, я был перед вами низок... Не правда ли, если даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?

Сколько душевных сил, игры ума, тонкого расчета, нервного напряжения и т. п. тратят обе стороны: он ради интриги или забавы, а она... - сначала из интереса, потом из-за привязанности, а потом уже из-за зависимости от Печорина. Именно так. Он сделал княжну эмоционально зависимой. Можно называть эту зависимость влюбленностью - сути дела это не меняет. Зачем Печорину нужны эти извращенные платонические отношения, мы уже знаем - для удовлетворения ненасытного эмоционального голода нарциссической личности. Таковы его психологические мотивы. Теперь в поведении Григория Александровича нас будет интересовать совершенно другое: как ему удалось "влюбить" в себя княжну? Однако мы поставим этот вопрос несколько по-иному, с точки зрения клинического психоанализа: каким способом ему  удалось превратить равнодушие Мери в практически полную зависимость от себя?
Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к особенностям образа мышления, внимания и поведения Печорина по отношению к княжне, чтобы, переложив их на язык психоанализа, увидеть в них то, что незаметно или непонятно обычному человеку, а потому чаще всего ложно истолковывается. Мы постараемся получить целостную специфическую картину его нарциссической личности, хотя сделать это будет не так легко, как при анализе личности Арбенина. А полученные выводы мы постараемся проверить на других, не менее важных для "героя-грешника" отношениях - Печорина с Грушницким.
Печорин старше, умнее, опытнее Грушницкого, а самое главное - он вхож в свет и хорошо там известен. Это мы узнаем от доктора Вернера:

...верно, она встречала вас в Петербурге, где-нибудь в свете... я сказал ваше имя... Оно было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума... Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях... дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе...

Грушницкий только мечтает сделаться героем романа, а Печорин - уже герой романа, да еще в новом вкусе. "Грушницкий - юнкер, только год в службе, носит, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель",   Печорин - прапорщик, "странствующий офицер", то есть все "объективные" преимущества на его стороне. И вдруг он видит, что Грушницкому нравится княжна Мери, и влюбленность юнкера действует на "странствующего офицера", как красная тряпка на быка. Почему? Рациональных объяснений может быть несколько: внутренняя неприязнь Печорина к Грушницкому, его желание наказать юнкера за его позерство и влюбленность в княжну, которой тот, по мнению Печорина, не достоин, "презрение к женщинам", чисто мужское соперничество, - каждая из этих причин, наверное, отчасти присутствует. Но только отчасти...

Да, я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только счастия, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь, - теперь только хочу быть любимым, и то очень немногими; даже, кажется, одной постоянной привязанности мне было бы довольно: жалкая привычка сердца!
Однако мне всегда было странно: я никогда не делался рабом любимой женщины; напротив, я всегда приобретал над их волей и сердцем непобедимую власть, вовсе об этом не стараясь. Отчего это? - оттого ли что я никогда ничем очень не дорожу и что они ежеминутно боялись выпустить меня из рук? Или это - магнетическое влияние сильного организма? Или мне просто не удавалось встретить женщину с сильным характером?
Надо признаться, что я точно не люблю женщин с характером, их ли это дело!.. один раз, один только раз я любил женщину с твердою волей, которую никак не мог победить... Мы расстались врагами...

Главные мотивы, как мы уже знаем, - это безмерная зависть и стремление "героя романа в новом вкусе" сохранить власть, к которой он постоянно стремился, которой он добивался и расстаться с которой для него невозможно. Скорее он устранит любого человека, вставшего между ним и властью. Только не яростно и импульсивно, как застигнутый врасплох Арбенин, а планомерно и расчетливо. А чтобы не застали врасплох, нужно быть очень внимательным, бдительным и подозрительным:

...Я подошел ближе и спрятался за угол галереи. В эту минуту Грушницкий уронил свой стакан на песок и усилился нагнуться, чтобы поднять его...

    У подозрительного человека всегда что-то есть на уме. Он смотрит на мир с постоянным обеспокоенным ожиданием, настойчиво стремясь только к одному: найти подтверждения своим подозрениям. Невозможно его уговорить оставить подозрения или основанный на них план. Он не только не согласится с рациональными аргументами, а, напротив, найдет в них доказательства, подтверждающие его точку зрения. Тот, кто попытается повлиять на подозрительного человека, не только потерпит неудачу, но если вовремя не сообразить прекратить свои попытки, неизбежно сам станет объектом исходных паранойяльных подозрений.

Итак, у нас появилась гипотеза: в патологической нарциссической личности Печорина присутствует сильная паранойяльная составляющая. Попробуем показать, что именно она стала определяющей в поведении Печорина, как только ему показалось, что появилась какая-то угроза или хотя бы сомнения в его "власти" светского хищника. Прежде всего напомним, что "герой романа в новом вкусе" с самого начала подозревает Грушницкого в стремлении сделаться "героем романа", то есть, в каком-то смысле, занять его место. А значит, как мы помним: "Я также его не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнемся на узкой дороге, и одному из нас несдобровать". К сожалению, этой "узкой дорогой" оказались романтические чувства московской княжны. И тогда получилось, что "несдобровать" и ей. Мери была целью для Грушницкого, а потому оказалась средством для нарциссической мести и паранойяльного самоутверждения Печорина. Чем больше влюблялся Грушницкий, тем больше завидовал, мстил и "забавлялся" Печорин:

Я лгал, но мне хотелось его побесить. У меня врожденная страсть противуречить, целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противуречий сердцу или рассудку. Присутствие энтузиаста обдает меня крещенским холодом... Признаюсь еще, чувство неприятное, но  знакомое пробежало слегка в одно мгновение по моему сердцу; это чувство было - зависть; я говорю смело "зависть", потому что привык во всем себе признаваться...

Послушаем комментарий клинического психолога:

Таким образом, если автономия, намеренность и воля хорошо сформированы и стабильны, человек может расслабиться в двух отношениях. Обычный человек ослабляет волю не только при проявлении спонтанности или прекращения напряженной деятельности. При определенных обстоятельствах он ослабляет волю и для того, чтобы прислушаться к мнению окружающих, согласиться с ними и даже им подчиниться. Иными словами, обычный человек может "уступить". Он может "уступить" себе, не ощущая тревоги, и может "уступить" другим, не ощущая унижения или даже хуже того.
Но если нужно поддерживать ригидное самоуправление, недопустимы никакие "уступки" ни себе, ни внешнему давлению или авторитету. Более того, если ригидное самоуправление поддерживается лишь благодаря огромному напряжению и не является слишком стабильным, можно ожидать не только сопротивления внешней силе или авторитету, но и острого их осознания и острой чувствительности по отношению к ним. По существу, можно сказать, что отличительной чертой нестабильной автономии является угроза "уступить" внешней силе и угроза "уступить" внутреннему давлению (в виде влечений и аффектов). Эти два фактора субъективно равнозначны, поскольку они оба представляют угрозу одним и тем же психологическим функциям. Во всяком случае, именно таким, обоснованным, защитным и крайне антагонистическим представлением внешних сил и авторитетов фактически пропитана вся субъективная жизнь паранойяльной личности. Конфронтация постоянного ригидного самоуправления параноика и внешнего мира вызывает у него непрерывную навязчивую озабоченность защитой своей автономии от внешнего посягательства.

Григорий Александрович, конечно, мог себе признаться в том, что испытывает зависть. Но, разумеется, он не мог признаться в своей паранойяльной подозрительности и в постоянном поиске внешней угрозы своему нарциссическому авторитету: в первую очередь от мужчин, но иногда и от женщин... Влюбленный Грушницкий не сводит глаз с княжны, но на охоту за ними уже вышел Печорин, причем, его "подозрительность характеризуется крайним напряжением и направленностью внимания". Вот его описание поведения Грушницкого, которое вполне можно рассматривать как проективное:

Грушницкий следил за нею, как хищный зверь, и не спускал с нее глаз...
 
Как известно,...

...внимание паранойяльной личности не пропустит ничего обычного и, разумеется, от него не ускользнет ничего, что имеет хотя бы малейшую связь с ее озабоченностью и предубежденностью.

И тогда в описании Печорина "бедняжка" Грушницкий мгновенно превращается в "хищного зверя". Очень наглядная иллюстрация работы паранойяльной проекции. Давайте рассмотрим еще один, более сложный пример, когда Печорин, как бы забавляясь, пугает княжну:

Лицо Грушницкого изобразило удовольствие... В это время они поравнялись со мной; я ударил плетью по лошади и выехал из-за куста...
Бог мой, черкес! - воскликнула княжна.
Чтоб ее совершенно разуверить, я отвечал по-французски, слегка наклонясь:
- Не бойтесь, сударыня, я не более опасен, чем ваш кавалер...

Почему Печорин так себя ведет? Сам он объясняет свой поступок желанием выглядеть дерзким в глазах княжны, и, вызвав у нее раздражение, прервать их романтическую идиллию с Грушницким. Это - на поверхности. Но не будем забывать, что Печорин на охоте, что он все время идет по следу, и...

...практически, чтобы избежать неожиданности, параноик просто ее ждет. В этом и состоит паранойяльная "сверхнастороженность", и именно эта активность отличает такую сверхнастороженность от обычной реакции испуга. Подозрительный человек всегда готов к какой-то неожиданности и сразу ее распознает. При этом он не просто распознает неожиданность, а переключает на нее все свое внимание. Он должен ее освоить, исследовать и, по возможности, стать хозяином положения. Иначе говоря, он должен ввести ее в привычную для себя схему и по существу получить удовлетворение от того, что она хотя бы перестала быть неожиданностью и стала привычной.

То есть, на поверхности - игра в "третьего лишнего". В глубине - охота на человека, на "бедняжку" Грушницкого (еще более жалкого, чем князь Звездич). Он больше всего подходит на роль жертвы, которую нужно принести паранойяльной нарциссической личности для сохранения пошатнувшегося реноме "героя романа в новом вкусе". Тогда аналогия с "Маскарадом" просматривается еще глубже: и здесь и там нарциссическая личность борется за сохранение власти, что в результате приводит к одной смерти и одному психическому расстройству. Разница заключается в том, что Арбенин, личность импульсивная и совершенно непредусмотрительная, сам становится жертвой своей мстительной ненависти; Печорин - паранойяльная, а потому крайне предусмотрительная личность; он сам выбрал себе подходящую жертву - Грушницкого. Отношение Грушницкого к Мери стало основным патологическим мотивом, содержанием и даже внешним поводом для его приговора. Чтобы привести свой приговор в исполнение "грешнику" оставалось только построить планы и сплести интриги. И он, обладая острым умом, не обремененным излишней моралью, безупречно исполняет свою роль, которую, кстати, прекрасно осознает:

Неужели, думал я, мое единственное назначение на земле - разрушать чужие надежды?...Я был необходимое лицо пятого акта; невольно я разыгрывал роль палача или предателя. 

Посмотрим, как он это делает. Обратимся к Лермонтову:

...Я слез и подкрался к окну; неплотно притворенный ставень позволил мне видеть пирующих и расслушать их слова. Говорили обо мне...

Он (Грушницкий) придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль...

...Холодная злость овладела мною при мысли, что если б не случай, то я мог бы сделаться посмешищем этих дураков. Если б Грушницкий не согласился, я бросился б ему на шею...

Я вернулся домой, волнуемый двумя различными чувствами. Первое было грусть. За что они все меня так ненавидят? - думал я - за что? Обидел ли я кого-нибудь? Нет. Неужели я принадлежу к числу тех людей, которых один вид уже порождает недоброжелательство? И я чувствовал, что ядовитая злость мало-помалу наполняла мою душу. «Берегитесь, господин Грушницкий! - говорил я, прохаживаясь взад и вперед по комнате. - Со мной этак не шутят. Вы дорого можете заплатить за одобрение шуток ваших глупых товарищей. Я вам не игрушка!...»

...У княжны горел огонь. Что-то меня толкнуло к этому окну. Занавес был не совсем задернут, и я мог бросить любопытный взгляд на внутренность комнаты...

...Судьба вторично доставила мне случай подслушать разговор, который должен был решить его участь. Он (Грушницкий) меня не видал, и, следовательно, я не мог подозревать умысел; но это только увеличивало его вину в моих глазах.
Признаюсь, я испугался... если б Грушницкий отгадал истину; но, ослепленный ревностью, он и не подозревал ее.

...Подумайте хорошенько: поддерживая свое мнение, вы... рискуете жизнью.

...я рассказал ему (Вернеру) все - ...и разговор, подслушанный мною, из которого я узнал намерение этих господ подурачить меня, заставив стреляться холостыми зарядами. Но теперь дело выходило из границ шутки: они, вероятно, не ожидали такой развязки.

Вернер: ...Теперь вот какие у меня подозрения: они, то есть секунданты,... несколько переменили свой прежний план и хотят зарядить пулею один пистолет Грушницкого. Это немножко похоже на убийство... только Грушницкий, кажется поблагороднее своих товарищей. Как вы думаете, стоит им сказать, что мы догадались?
Ни за что на свете, доктор! Будьте спокойны, я им не поддамся. 

Печорин (Вернеру) - Пожалуйста, не беспокойтесь, доктор, и погодите... Я все так устрою, что на их стороне не будет никакой выгоды... 

Я его (Грушницкого) поставил в затруднительное положение. Стреляясь при обыкновенных условиях, он мог целить мне в ногу, легко меня ранить и удовлетворить таким образом свою месть, не отягощая слишком своей совести; но теперь он должен был выстрелить на воздух, или сделаться убийцей, или, наконец, оставить свой подлый замысел и подвергнуться одинаковой со мною опасности. В эту минуту я не желал быть на его месте.

(Печорин)...только подумайте, что один из нас непременно будет убит.
(Грушницкий) Я желаю, чтобы это были вы...
(Печорин) А я так уверен в противном...

Теперь давайте ответим на важный вопрос: в какой мере охотник рискует своей жизнью? Мой ответ приблизительно такой: не больше, чем охотясь на кабана. Теперь достаточно хорошо узнав главного "героя нашего времени", мы с помощью психологического анализа попробуем это доказать. Вспомним, что в жизни Арбенина тоже был случай, когда он в буквальном смысле слова "поставил на карту" свою жизнь. Тогда в картах ему повезло. И тогда поставим свой вопрос по-другому: есть ли у нас какие-то основания сказать, что Печорину тоже "повезло"? Или все-таки прав Печорин, когда говорит, что "уверен" в том, что убьет Грушницкого?
Прежде всего, вполне уместно вспомнить, что Печорин был заядлым охотником и отличным стрелком:
 
Григорий Александрович... страстно любил охоту: бывало, так в лес его и подмывает за кабанами или козами... Вот, однако ж, смотрю... не сказав никому, отправился  стрелять, раз и другой, все чаще и чаще...

А вот мысли Печорина, который не может заснуть непосредственно  перед дуэлью:

А надо бы заснуть, чтоб завтра рука не дрожала. Впрочем, на шести шагах промахнуться трудно...

Грушницкий же перед выстрелом он был совершенно психологически подавлен Печориным и... своим "другом" драгунским капитаном:

Грушницкий стал против меня и... начал поднимать пистолет. Колени его дрожали. Он целил мне прямо в лоб... Вдруг он опустил дуло пистолета и, побледнев, как полотно, повернулся к своему секунданту:
Не могу, - сказал он глухим голосом.
Трус, - отвечал капитан.

И дальше:

...капитан плюнул и топнул ногой:
- Дурак же ты, братец, - сказал он, - пошлый дурак. Уж положился на меня, так слушайся во всем... Поделом же тебе! Околевай, как муха...

Для сравнения, посмотрим, как прежде вел себя в такой же ситуации Печорин:

Я стал на углу площадки, крепко упершись левою ногою в камень и, наклонясь немного вперед, чтобы в случае раны не опрокинуться назад.

А Грушницкий даже этого не мог сделать: и по наивности, и потому что он совсем недавно был сам ранен в ногу. Кроме того, как мы знаем, он был отвергнут княжной и обозлен - и того, и другого намеренно и целенаправленно добивался Печорин:

...Он только вчера приехал, а успел уже поссориться с тремя стариками...решительно - несчастия развивают в нем воинственный дух...

Грушницкий мне не кланяется уж несколько времени, а нынче раза два посмотрел на меня довольно дерзко. Все это ему припомнится, когда нам придется расплачиваться.

Охотник не упускает из внимания почти затравленного зверя. Это метафорическое описание манеры наблюдения Печорина. Но есть и не менее точное клиническое описание манеры такого наблюдения:

Такие люди не просто обладают чрезвычайно активным, напряженным и пристальным вниманием; по существу, они не могут сделать его другим. Они всегда внимательно ищут, всегда крайне сосредоточены. Их внимание никогда не остается пассивным и никогда не блуждает бесцельно. Именно эти черты следует иметь в виду, говоря о постоянной, ригидной и напряженной направленности подозрительного внимания. Такое внимание всегда имеет цель, оно всегда целенаправленно и всегда что-то ищет. Иначе говоря, такое внимание обусловлено ригидной намеренностью.

Итак, практически нет сомнений в том, что Грушницкий был обречен, причем степень его обреченности значительно выше, чем у князя Звездича. Как известно, в начале драмы "Маскарад" появившийся Арбенин даже спасает от позора проигравшего все деньги князя, отыгрывая их обратно. И губит Звездича "невинная" интрига баронессы Штраль, которая в общем-то случайно направила на него импульс мстительного гнева взбешенного Арбенина. Разумеется, в каком-то смысле Звездич тоже был обречен из-за своей глупости и незнания "правил игры". Но при удачном стечении обстоятельств он мог хотя бы на какое-то время продержаться в свете. К сожалению, Грушницкому повезло меньше: с самого начала он стал потенциальной жертвой параноика Печорина, который стал на него охотиться, как на кабана. Спасти его могла только полная покорность и признание себя жертвой. Но из-за своей природной и нарциссической глупости Грушницкий совершенно не видит реальной, постоянно возрастающей опасности и доверяется людям (в частности, драгунскому капитану), которые в критический момент от него отказываются, оставив его на шести шагах один на один с паранойяльным преследователем. Как известно, наш "герой-грешник" слишком хороший охотник и меткий стрелок, чтобы промахнуться с шести шагов в загнанную им в угол и столь вожделенную  жертву.
Я постарался доказать, что Печорин сделал все возможное, чтобы свести к минимуму свой риск погибнуть на дуэли. Но в своих записях и размышлениях Григорий Александрович не исключает свою смерть и готов к ней. Есть ли здесь противоречие, а если есть, в чем оно заключается?
На мой взгляд, все дело в том, что и для Арбенина, и для Печорина главное заключалось в том, чтобы спасти свою нарциссическую власть или, говоря иначе, спасти свою нарциссическую личность от разрушения. Разумеется, этот психологический мотив в основном остается бессознательным и подменяется социально одобряемым стремлением "спасти честь". Арбенин не смог этого сделать и сошел с ума, потому что был импульсивной личностью и не обладал прочной нарциссической защитой, присущей ригидной паранойяльной личности Печорина. Печорин шел на дуэль уже в качестве "защитника чести" женщины, хотя, как мы знаем, немало сделал, чтобы поставить под сомнение честь даже не одной, а сразу двух женщин. Но он уже создал общественное мнение в свою пользу (справедливости ради можно сказать, что не без помощи отвергнутого княжной глупого Грушницкого).
Поэтому если даже охотник будет случайно убит "упавшей грушей" (приблизительно такова степень риска), в памяти людей, в том числе княжны, отношения с которой его забавляли, он останется "героем романа в новом вкусе":

Вчера я встретил ее в магазине... она торговала чудесный персидский ковер... Я дал сорок рублей лишних и перекупил его; за это был вознагражден взглядом, где блистало самое восхитительное бешенство. Около обеда я велел нарочно провести мимо ее окон мою черкесскую лошадь, покрытую этим ковром. Вернер у них был в это время и го