Дональд Калшед "Фантазия как защита от символического содержания психики" (глава из книги "Внутренний мир травмы")

редакция и публикация В. Мершавки

  

 

 

 

Томас Огден тоже считал, что в фантазии отсутствует символическое содержание, поскольку, по его мнению, символика всегда основывается на «способности сохранять психологическую диалектику» (Ogden, 1986). В свою очередь такая способность предполагает наличие так называемого потенциального пространства (potential space – Винникотт)*. Под потенциальным пространством Огден понимает переходную область восприятия между внутренней и внешней реальностью, то есть «между внутренним объектом (образом) и внешним объектом» (там же: 205). По мнению Винникотта, она представляет собой «гипотетическую область, которая может существовать (а может и не существовать) между ребенком и объектом (матерью или какой-то ее частью) на стадии отвержения объекта в качестве «Не-Я» (Winnicott, 1971а: 107), то есть на конечной стадии слияния с объектом. Иначе говоря, в этом пространстве происходит взаимопроникновение и слияние субъекта и объекта, которое всегда предшествует тройственности и образует «единство двойственности». Основной характерной чертой потенциального пространства становится парадоксальная ситуация, когда ребенок и мать одновременно соединены между собой и отделены друг от друга. Отделение ребенка от объекта происходит только благодаря этой переходной области и ее способности к формированию символов (symbolic creativity).

Наличие такой переходной области «единства двойственности» необходимо для исцеления психической травмы как при переносе, так и при других отношениях. Огден приводит прекрасный пример способности к формированию символов (symbolic capacity), развившейся в потенциальном пространстве после травмы. Такой способностью не обладали ни Эрос, ни Психея, находясь внутри своего хрустального дворца, пока у них не родился «третий» фактор их «единения в двойственности» – ребенок.

 

Ребенок двух с половиной лет, сильно испугавшись, когда при купании его голова погрузилась под воду, в дальнейшем стал упорно сопротивляться купанию в ванне. Несколько месяцев спустя, после мягких, но настойчивых уговоров матери, он весьма неохотно разрешил посадить себя себя в ванну, в которую было налит 10-сантиметровый слой воды. У ребенка было напряжено все тело, он крепко вцепился руками в мать. Он не плакал, но при этом не отводил умоляющего взгляда от ее лица. Малыш словно приклеился к ней своим взглядом. Одна его нога судорожно застыла в вытянутом положении, тогда как другая нога оставалась подвижной, чтобы сразу прекратить контакт с водой. Почти с самого начала мать стала привлекать его внимание к плававшим в ванне игрушкам. Но ребенок не проявлял к ним ни малейшего интереса, пока мать не сказала, что хочет чая.

Начиная с этого момента заметное напряжение в руках, ногах, животе и особенно в лице ребенка, вдруг сразу ослабло. Его коленки стали немного гнуться, взглядом он стал искать игрушечные чашки и блюдца, а также пятнистую пустую бутылку из-под шампуня, в которую он якобы наливал «молоко» для чая. Настойчивая напряженная мольба «не хочу в ванну, не хочу в ванну», сменилась рассказом об игре: «Чай уже не очень горячий, теперь его можно пить. Я подул на него для тебя, мам». Мама выпила немного «чая» и попросила еще. Спустя несколько минут мать попробовала приступить к его купанию. Тогда ребенок прекратил игру так же резко, как ее начал. Вернулись все признаки его прежней тревоги, которая предшествовала игре. Пообещав ребенку, что она будет его поддерживать, чтобы он не поскользнулся, мать попросила у него еще чая. Ребенок стал готовить чай, и игра возобновилась. (Ogden, 1986: 206-7)

 

Огден так комментирует этот случай:

[Мы можем себе представить], как мать и ребенок создают некое (общее) психическое состояние, в котором вода из опасной для ребенка среды превращается в опосредующую (питьевую) жидкость – чай,  (придуманный и приготовленный ребенком), Они оба наделяют воду (символическим) смыслом, который находит свое выражение в их общении. При таком процессе трансформации нет отрицания реальности – в игре присутствует та же опасная вода. Вместе с тем живет и яркая фантазия ребенка – благодаря его волшебному дуновению опасная вода превращается в желанный подарок маме – вкусный чай. Кроме того здесь проявляются черты рождающейся в игре «самости» (обособленности). Она порождает состояние, совершенно отличающееся от состояния скованности и отчаянного цепляния, которое связывало мать и ребенка до начала игры. (Там же: 208)

Цель психотерапии лиц с психической травмой – достичь состояния, в котором не происходит «отрицания реальности», и «фантазия сохраняет свою жизнеспособность», потому что при травме резко снимается так называемое «диалектическое напряжение» (Огден), необходимое для формирования осмысленного переживания. В случае Эроса и Психеи такое ослабление напряжения приводит к доминированию фантазии. Архетипическая система самосохранения не позволяет реальности проникнуть в замкнутый нуминозный мир и сопротивляется утрате контроля над эмоциональными состояниями (feeling states). Это пагубное сопротивление порождается Теневой стороной нашего образа Защитника/Преследователя и отражается в навязчивой тревожности Эроса, связанной с сохранением его тайны о себе. А кроме того – в его настойчивом желании оставить Психею в неведении в отношении его истинной природы.

В таких случаях в отказе психоаналитика стать более «близким» и человечным по отношению к пациенту может скрываться опасность. Речь идет об упорном желании аналитика оставаться полностью анонимным, или, говоря иначе, – об отказе пациенту в праве на проявление тех или иных негативных чувств. Лучше всего «зависимость от переноса» (transference addiction) подкрепляет постоянный отказ аналитика умалчивать о каком-то своем (хорошо известном) недостатке или каких-то своих личных особенностях в отношениях с пациентом, которому так нужен контакт с реальной сущностью своего партнера. «Волшебство» переноса можно развеять только при столкновении с реальностью реальных ограничений аналитика, и зачастую любопытство пациента в отношении аналитика и настойчивость попыток проникнуть за маску его анонимности особенно усиливаются ближе к окончанию терапии. Аналитики, которые всегда проявляют благожелательность и никогда не вступают в конфронтацию с пациентами, сохраняя как можно дольше свой идеализированный образ, удерживают своих пациентов (и себя вместе с ними) в хрустальном дворце, в изоляции от жизни с ее неизбежными страданиями. В нашей истории «зов» реальности слышится от сестер Психеи, и, в конечном счете, этот «зов» требует жертвы. Именно этой жертвы часто хотят избежать и аналитик, и пациент, которые никуда не движутся при бесконфликтном позитивном переносе, который может показаться бесконечным.

 

 

 

 



* Потенциальное  пространство (potential space) – Гипотетическое поле взаимной творческой активности матери и ребенка. Так, мать вводит в обиход ребенка новый объект именно в тот момент, когда младенец может не только использовать его для выражения своего субъективного переживания, но и одновременно «уловить» и запомнить основные свойства этого объекта. Пространство между ребенком и матерью является лишь потенциальной областью, поскольку ее доступность зависит от ухода за ребенком достаточно хорошей матери. После того как это пространство появилось и было использовано, оно способствует образованию других потенциальных областей между ребенком и другими объектами. «Внутри» потенциального пространства происходит взаимодействие «внутреннего» и «внешнего»: сначала появляются переходные объекты, затем, в ходе дальнейшего развития и интериоризации, реализуется способность ребенка к символической игре и материализуются его творческое и эстетическое восприятие.

Понятие потенциального пространства используется в качестве модели в самых разных областях: эстетике, антропологии, литературе, драматургии и др. – Психоаналитические термины и понятия Словарь под ред. Борнесса Э. Мура и Бернарда Д. Фаина. М. КЛАСС, 2000. Пер. с английского А. Боковикова