Книги в моем переводе

She: Understanding Feminine Psychology. Second Edition

Автор:
Роберт А. Джонсон

Объем: 252 стр.

Посмотреть все книги

Мертвая душа:.. Анахронизм зла и синхронизм страха

 

Часть 5. Патологическая мозаика: анахронизм зла и синхронизм страха

 

В этой части статьи мы попытаемся разобраться в психологической основе все совокупности сил Зла в повести Гоголя «Вий». В своей основе эта часть также будет юнгианской, и в ней я в основном буду обращаться к одному из фундаментальных трудов Марии-Луизы фон Франц «Феномены Тени и зла в волшебных сказках»[1]. Прежде всего, мы постараемся разобраться в психологической основе так называемой гоголевской мистики, то есть выявить основные компоненты психопатологии творчества Гоголя, которые благодаря его мастерскому писательскому искусству так сильно воздействуют на читателя. При этом мы сохраним свою цель: отделить вызывающие негативные эмоции архетипические паттерны, которые резонируют с патологическими комплексами писателя, от самих автономных патологических комплексов писателя. Задача это чрезвычайно сложная и требует применения не только самых современных аналитических подходов, но и сопоставления полученных результатов со свидетельствами современников Гоголя и мнениями известных психиатров, занимавшихся исследованием его патологической личности, но практически не касавшихся его творчества. Однако то, о чем не решились задуматься российские врачи, очень глубоко задумывались российские философы, в частности, В. В. Розанов и Д. С. Мережковский, мышление которых, вне всякого сомнения, обладает чрезвычайно психологической ясностью. Поэтому оставить без внимания их критические оценки творчества Гоголя - значит, существенно обеднить интеллектуально и эмоционально содержание этой статьи.

С цитаты Василия Васильевича Розанова мы и начнем, ибо именно он отметил ту «мозаику слов» Гоголя, о психологическом переложении которой я писал, имея в виду его портняжное отношение к архетипическим сказочным структурам. Мы уже убедились в том, что Гоголь ставил свои «заплаты» или собирал свою мозаику из архетипических сюжетов и структур. Поэтому сейчас нам предстоит подробнее разобраться и в психологическом содержании этой архетипической мозаики, и в психологическом материале личности Гоголя. Интересно, что патологический материал писателя, служит ему одновременно и основой манипуляции этими архетипическими заплатами, и скрепляющей их нитью. Николай Васильевич блестяще манипулирует как эмоциональной подкладкой для архетипических лоскутов, так и связующей их эмоциональной нитью. Он делает это с ловкостью гениального портного, которой никогда нельзя научиться и которой кроме него, наверное, не обладал ни один писатель. Закончив это небольшое вступление, предоставим слово В. В. Розанову:

 

Слово "картина", то есть срисованное, здесь, очевидно, поставлено ошибочно: это не кисть живописца, не краски, исполненные разнообразия и жизни, которые воспроизводят разнообразие другой действительности; это, скорее, какая-то мозаика слов, приставляемых одно к другому, которой тайна была известна одному Гоголю.[2]

  Санов и философы, в частности, В.ь хорошо задумывались ем патологической личности Гоголя, но практически не прикасавшихся к рез 

Розанов пишет о «мозаике слов». Я же хочу исследовать мозаику архетипов и связанную с ней мозаику эмоций, а точнее нескольких эмоций, и в частности - эмоции «мистического» страха, который пытается вызвать Гоголь у читателя «Вия». Однако эта эмоция совершенно не является однородной, она представляет собой совокупность страхов разной архетипической природы. В этой части статьи мы как раз и попытаемся исследовать архетипическую и индивидуальную природу страха наряду с природой феномена Зла, вызывающего этот страх.

Хома Брут попадает в буквальном смысле слова «забытое Богом» селение, где властвуют демонические силы:

 

Церковь  деревянная,  почерневшая,  убранная  зеленым мохом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла почти  на  краю  села. Заметно было, что в ней давно уже не отправлялось никакого  служения.[3]

 

И еще:

 

Они приблизились к церкви и вступили под ее ветхие деревянные своды, показавшие, как мало заботился владетель поместья о боге и о душе своей.[4]

 

В этом селении философ оказывается неслучайно:

 

- Если бы только минуточкой долее прожила ты, - грустно сказал  сотник, - то, верно бы, я узнал все. "Никому не давай читать по мне, но пошли, тату, сей же час в Киевскую семинарию и привези бурсака Хому Брута. Пусть три ночи молится по грешной душе моей. Он знает..."[5]

 

Хома пока еще не догадывается, что умершая панночка была забитой им ведьмой:

 

     - Бог его знает, как это растолковать. Известное уже  дело,  что  панам подчас захочется такого, чего и самый наиграмотнейший человек не разберет; и пословица говорит: "Скачи, враже, як пан каже!"[6]

"Три ночи как-нибудь отработаю, - подумал философ, -  зато  пан  набьет мне оба кармана чистыми червонцами".[7]

 

Но потом ему открывается страшная тайна:

 

Трепет  пробежал  по  его  жилам:  пред  ним  лежала  красавица,  какая когда-либо бывала на  земле... Но в них же, в тех  же самых чертах, он видел что-то страшно пронзительное. Он чувствовал, что душа его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы вдруг среди вихря  веселья и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню об  угнетенном  народе. Рубины уст ее, казалось, прикипали кровию к самому  сердцу.  Вдруг  что-то  страшно знакомое показалось в лице ее.

     - Ведьма! - вскрикнул он не  своим  голосом,  отвел  глаза  в сторону, побледнел весь и стал читать свои молитвы.

     Это была та самая ведьма, которую убил он.[8]

 

И вот здесь начинается гоголевский паззл, несовместимая мозаика первобытного, языческого зла, которое писатель помещает в христианскую церковь. Да и само по себе это примитивное  зло неоднозначно с психологической точки зрения. С одной стороны, панночка является бывшей ведьмой, то есть оборотнем и вампиром:

 

- А в люльке, висевшей среди хаты,  лежало  годовое  дитя  -  не  знаю, мужеского или женского пола. Шепчиха лежала, а потом слышит, что  за  дверью скребется собака и воет так, хоть из хаты беги.  Она  испугалась;  ибо бабы такой глупый народ, что высунь ей под вечер из-за дверей  язык, то и душа войдет в пятки. Однако ж думает, дай-ка я ударю по морде проклятую собаку, авось-либо перестанет выть, - и, взявши кочергу, вышла отворить дверь. Не успела она немного отворить, как собака кинулась промеж ног  ее  и  прямо  к детской люльке. Шепчиха видит, что это уже не собака, а панночка. Да притом пускай бы уже панночка в таком виде, как она ее знала, - это бы еще  ничего; но вот вещь и обстоятельство: что она была вся синяя, а глаза горели, как уголь. Она схватила дитя, прокусила ему горло и начала пить из него кровь. Шепчиха только закричала: "Ох, лишечко!" - да из хаты. Только видит, что  в сенях двери заперты. Она на чердак; сидит и дрожит,  глупая  баба,  а  потом видит, что панночка к ней идет и на чердак; кинулась на нее и начала  глупую бабу кусать. Уже Шептун поутру вытащил оттуда свою жинку, всю  искусанную  и посиневшую. А на другой день и умерла глупая баба. Так вот какие  устройства и обольщения бывают! Оно хоть и панского помету, да  все  когда  ведьма,  то ведьма.[9]

 

Причем эта ведьма обладает самыми разными способами умерщвления:

 

Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими руками за нагие ее ножки, пошел скакать, как конь, по всему полю, и  куда  они  ездили,  он  ничего  не  мог сказать; только воротился едва живой, и с той поры иссохнул весь, как щепка; и когда раз пришли на конюшню, то вместо его  лежала  только  куча  золы  да пустое ведро: сгорел совсем; сгорел сам собою. А такой был псарь, какого  на всем свете не можно найти.[10]

 

То есть, в одной этой фигуре сосредоточены противоположности девушка-старуха (молодость-старость), жизнь-смерть-загробная жизнь, вампиризм (психологическое истощение) и способность испепелять (эмоциональный взрыв). Ни в одной сказке невозможно встретить такую архетипическую фигуру. По сравнению с ней обычная баба-яга (Великая Мать) кажется весьма позитивной и помогающей. И при этом она не является воплощением Абсолютного Зла, ибо очень часто она помогает главному сказочному герою или героине, как например, происходит в сказке «Василиса Прекрасная»[11], в которой она помогает девушке, или в сказке «Иван-царевич и царь-девица»[12], в которой она помогает юноше. Но в данном случае речь воздействие этой ведьмы-вампира-оборотня и вместе с тем мертвой, вставшей из гроба, панночки не содержит ничего позитивного. Эта фигура не несет в себе ни малейшей частицы добра. Она никогда не бывает умиротворенной: она либо иссушает, либо испепеляет, либо устрашает. Следовательно, она не является символическим воплощением Природы Матери или Великой Матери, а становится неким искусственным пугалом, «сооруженным» писателем из разных компонент зла. Именно в этой фигуре, сотканной, сшитой и слепленной Гоголем, а также в ее составляющих зла, нам предстоит разобраться.

 

Абсолютное зло не является амбивалентным и не содержит своей противоположности. Таким образом, первое, с чем мы сталкиваемся в данном случае, - это с односторонностью зла. Этот психологический феномен детально исследовала М.-Л. фон Франц:

 

...мы не стали бы отрицать, что злые духи в природе имеют отношение только к реальному злу в природе. В той же степени они относятся к нашему внутреннему миру, где происходят те же самые явления. Если посмотреть на происходящее под этим углом, то сам факт, что эти существа столь часто изображаются уродами или калеками, вполне объясним, ибо он подразумевает искалеченную одностороннюю человеческую природу; у них есть только одна нога. Вы, так сказать, забываете о противоположности, забываете о другой стороне своего поведения. Вы ведете себя «психологически одноного», «искалечено» и «уродливо», смятенные односторонностью своего кратковременного аффекта, а следовательно, рассуждая на символическом уровне, у вас остается лишь одна нога или даже только катящаяся голова.    

Многие современные ученые символически напоминают катящиеся черепа, у которых отсутствует сердце или другие нормальные реакции. Это вполне подходящий образ для такой психологической односторонности, и в этом отношении становится понятной и аллегория с материалом шизофреников, ибо согласно нашему определению, шизофрения - это очень сильная диссоциация на автономные комплексы бессознательной личности. Следовательно, рисунки таких людей напоминают те рисунки эскимосов и южноамериканских и других примитивных народов, на которых изображены злые духи. Это не рисунки ненормальных людей, а вполне нормальные изображения зла; если шизофреник нарисует такого демона, то он хочет до вас довести, что это существо сейчас обладает им, сейчас он находится в его власти.[13]

 

Я вовсе не хочу сказать, что Гоголь был шизофреником. Он им не был. Но тем не менее, его психопатологическое творчество породило образ Абсолютного Зла. Несомненно, личность Гоголя была в высшей сфере односторонней. И конечно же, проекцию этой односторонности можно найти в материале всех его произведений. Наверное, теперь нам станет несколько понятнее отношение к Гоголю великого русского философа Василия Розанова, который, вне всякого сомнения, является очень чутким и утонченным психологом, сумевшим, как никто другой, прочувствовать Гоголя. Но сначала отрывок из «Вия»:

 

Он отворотился и хотел отойти; но по странному любопытству, по странному поперечивающему себе чувству, не оставляющему человека особенно во время страха, он не утерпел, уходя, не взглянуть на нее и потом, ощутивши тот же трепет, взглянул еще  раз.  В  самом  деле,  резкая  красота  усопшей казалась страшною. Может быть, даже она  не  поразила  бы  таким  паническим ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в ее чертах  ничего  не  было тусклого, мутного, умершего. Оно было живо, и философу казалось,  как  будто бы она глядит на него закрытыми глазами.  Ему  даже  показалось,  как  будто из-под ресницы правого глаза ее покатилась слеза, и когда  она  остановилась на щеке, то он различил ясно, что это была капля крови.[14]

 

А теперь два блестящих замечания Розанова:

 

Интересна половая загадка Гоголя. Ни в коем случае она не заключалась в онанизме, как все предполагают (разговоры). Но в чем? Он, бесспорно, «не знал женщины», то есть, у него не было физиологического аппетита к ней. Что же было? Поразительна яркость кисти везде, где он говорил о покойниках. Красавица «колдунья в гробу» - как сейчас видишь. «Мертвецы, поднимающиеся из могил», которых видят Бурульбаш с Катериною, проезжая на лодке мимо кладбища, - поразительны. То же - утопленница Ганна. Везде покойник у него живет удвоенной жизнью, покойник нигде не «мертв», тогда как живые люди удивительно мертвы. Это - куклы, схемы, аллегории пороков. Напротив, покойники - и Ганна, и колдунья - прекрасны и индивидуально интересны. Это «уж не Собакевич-с». Я и думаю, что половая тайна Гоголя находится где-то тут, «в прекрасном упокойном мире» - по слову Евангелия: «Где будет сокровище ваше - там и душа ваша».[15] Поразительно, что ведь ни одного мужского покойника он не описал, точно мужчины не умирают. Но они, конечно, умирают, а только Гоголь нисколько ими не интересовался. Он вывел целый пансион покойниц - и не старух (ни одной), а все молоденьких и хорошеньких. Бурульбаш сказал бы: «Вишь, турецкая душа, чего захотел». И перекрестился бы.[16]

 

...Каким тусклым, безжизненным взглядом нужно было взглянуть на действительность, чтобы посмотреть на все это, не услышать этих звуков, не задуматься над этими рыданиями. Мертвым взглядом посмотрел Гоголь на жизнь и мертвые души только увидел он в ней. Вовсе не отразил он действительность в своих произведениях, но только с изумительным мастерством нарисовал ряд карикатур на нее: от этого-то и запоминаются они так, что не могут запомниться никакие живые образы. Рассмотрите ряд лучших портретов людей, действительных в жизни, одетых плотью и кровью, - и вы редкий из них запомните; взгляните на очень хорошую карикатуру, - и еще много времени спустя, даже проснувшись ночью, вы ее вспомните и рассмеетесь. В первых есть смешение частей различных, и добрых и злых наклонностей, и, пересекаясь друг с другом, они взаимно отражают одна другую, - ничего яркого и резкого не поражает нас в них; в карикатуре взята только одна черта характера, и вся фигура отражает только ее - и гримасой лица, и неестественными конвульсиями тела. Она ложна и навеки запоминается. Таков и Гоголь.[17]

 

Представим себе, что не было бы «Ревизора» и «Мертвых душ» с их тщательно прописанными карикатурными портретами, о которых так блестяще и глубоко психологично высказался Розанов. Мы пытаемся ответить на более сложный вопрос: можно ли то же самое сказать о Гоголе и его творчестве исходя не из его больших социальных карикатур, в которых Розанов увидел ту же авторскую однобокость и ложь, а из мозаики «заплат», скроенных автором из архетипического материала.

 

С мнением психиатра В. Ф. Чижа в этом отношении мы уже знакомы по третьей части нашей статьи, поэтому я приведу его сокращенном варианте:

 

Нельзя забывать громадного влияния недоразвития половых чувствований у нашего великого сатирика. Наши научные сведения по этому вопросы весьма ограничены и неточны... Едва ли, однако, нужно доказывать громадное значение родового чувства на любовь к людям и миру вообще; все это общеизвестно, как и мизантропия евнухов...

Все это необходимо принять во внимание... Я не знаю... какое влияние на творчество имела эта органическая причина... Известно, с каким суеверным ужасом смотрел наш гениальный поэт на любовные интрижки («Невский проспект»)... эта причина могла иметь влияние на его развитие, но определить, какую роль она играла среди других причин - меланхолических состояний параноического характера, - едва ли возможно. Что эта причина могла иметь немаловажное влияние, указывает нам то... что ясно сатирическое отношение к действительности появилось именно в то время, когда прошла первая молодость, когда неспособность любить выяснилась окончательно, - то есть на двадцать четвертом - шестом году жизни.[18]

 

Когда Гоголю было двадцать четыре года, то есть, в 1833 году, он как раз писал «Вия». Поэтому этот образ панночки-ведьмы может служить подтверждением и остроумному замечанию психологически чуткого Розанова, и клинически оправданному предположению  известного психиатра. Половая компонента, или, выражаясь более определенно, гомосексуальность Гоголя, наложила свой отпечаток на этот образ гоголевской Анимы в виде воплощения Абсолютного Зла. Лишним подтверждением тому может служить совершенно разное отношение автора к апулеевской ситуации «скачек», которая воспроизводится им в повести трижды. В данном случае можно сопоставить два варианта таких скачек: гомосексуальный и гетеросексуальный. Оба они изображены в повести, но изображены совершенно по-разному. Вот гомосексуальный вариант:

 

 За час до ужина вся почти дворня собиралась играть  в  кашу  или  в крагли - род  кеглей,  где  вместо  шаров  употребляются  длинные  палки,  и выигравший имел право проезжаться на другом  верхом. Эта  игра  становилась очень интересною для зрителей: часто погонщик,  широкий,  как  блин, влезал верхом на свиного пастуха,  тщедушного,  низенького,  всего состоявшего из морщин. В другой раз погонщик подставлял свою спину, и Дорош, вскочивши  на нее, всегда говорил: "Экой здоровый бык!" У порога кухни сидели те, которые были посолиднее. Они глядели  чрезвычайно сурьезно,  куря  люльки, даже и тогда, когда молодежь от души смеялась какому-нибудь острому слову погонщика или Спирида.

 

И гетеросексуальный вариант:

 

Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими руками за нагие ее ножки, пошел скакать, как конь, по всему полю, и  куда  они  ездили,  он  ничего  не  мог сказать; только воротился едва живой, и с той поры иссохнул весь, как щепка; и когда раз пришли на конюшню, то вместо его  лежала  только  куча  золы  да пустое ведро: сгорел совсем; сгорел сам собою. А такой был псарь, какого  на всем свете не можно найти.[19]

 

Во второй части этой статьи «Скачки на выбывание» описан и другой гетеросексуальный вариант этих скачек. Но не нужны никакие дополнительные комментарии, чтобы увидеть, как по-разному относится автор к «мужским забавам» и «скачкам с ведьмой».

Надо сказать, что эта односторонность поведения очень ярко проявилось впоследствии, когда Гоголь стал стареть, и его патологическая односторонность, обусловленная психопатической импульсивностью и тяжелой нарциссической депрессией, не только могла оставаться скрытой от посторонних глаз, но просто бросалась в глаза. Во время написания «Вия», она, разумеется, тоже присутствовала, но в более латентном виде, и чаще всего проявлялась в виде проекции, как и его гомосексуальность. Вот описание одностороннего психопатически неадаптированного поведения Гоголя В. Ф. Чижом:

 

Это ослабление воли проявляется в капризном и причудливом поведении Гоголя; как нам рассказывают очевидцы,... Гоголь уже ничуть не беспокоил себя соблюдением самых элементарных требований общежития. Арнольди рассказывает, что «бесцеремонность Гоголя бросалась в глаза»,[20] Данилевский рассказывает, что когда Гоголь был у него в Киеве, к Данилевскому собрались профессора и представители киевской интеллигенции с исключительной целью познакомиться с автором «Мертвых душ», Гоголь скрылся из дома Данилевского, чем, конечно, очень огорчил своего «друга». Берг рассказывает: «Шевырев жаловался мне, что он принимает самых ближайших к нему чересчур по-царски; что свидания их стали похожими на аудиенции. Через минуту после двух-трех слов он уже дремлет и протягивает руку: «Извини! Дремлется что-то». А когда гость уезжал, Гоголь вскакивал с дивана и начинал ходить по комнате».[21]... Гоголь так держал себя у Хомяковых: он капризничал неимоверно, приказывая по нескольку раз то приносить, то уносить какой-нибудь стакан чая, который никак не могли ему налить по вкусу; чай оказывался то слишком горячим, то крепким, то чересчур разбавленным, то стакан был слишком полон, то, напротив, Гоголя сердило, что налито слишком мало». «В разговорах, как мы слышали из разных источников, Гоголь часто не принимал участия, молча и презрительно поглядывая на собеседников»... появление Гоголя на вечере, иной раз нарочно для него устроенном, было почти всегда минутное. Пробежит по комнатам, взглянет, посидит с кем-нибудь на диване, большей частью совершенно один; скажет с иным приятелем два-три слова из благоприличия, небрежно, Бог весть где витая в то время своими мыслями, и был таков».

Конечно, с людьми, умевшими его сдерживать и ему нужными, Гоголь держал себя иначе, и когда Базили... осадил его, Гоголь прекратил капризы и неприличные выходки.

В хорошем расположении духа Гоголь был любезен, разговорчив, шутил, пел песни и т.п.; одним словом, он делал то, что ему нравилось, не имея уже сил сдерживать себя перед «существователями», хотя бы и оказавшими ему много услуг, например, перед Шевыревым. Ведь и раньше Гоголь свысока относился ко всем, кроме лиц, на него смотревших, как на оракула и, конечно, «властей предержащих», но все же имел достаточно воли, чтобы сдерживать себя в границах приличия; теперь, с ослаблением воли, он... делал то, что ему нравилось.

Так как настроение Гоголя было неустойчиво, зависело в высшей степени от внешних обстоятельств, то и в поведении его были колебания, удивлявшие его знакомых.[22]

 

Таким образом, та психологическая и патологическая черта, которая так возмущала Розанова в Гоголе и которая проявилась в создании им комбинированной нереальной модели Абсолютного Зла, по сути дела, является проекцией его больной, психопатической и нарциссической Анимы. В четвертой части этой статьи «Исторический консилиум» представлен подробный психодинамический и характерологический анализ, позволяющий сейчас опираться на его результаты. Теперь постараемся постепенно разобраться в сооруженной Гоголем совокупности зла и проанализировать его психологическое воздействие на читателя. Это зло, конечно же, присутствует в архетипическом материале, но, как мы уже успели заметить, Гоголь мастерски его «кроит и шьет», увеличивая его до масштабов, выходящих за определенные природой рамки. Поэтому мы постепенно, шаг за шагом, будем выявлять разные аспекты природного зла, а заодно и сопутствующие ему страхи. Рассмотрим следующий фрагмент текста повести:

 

Труп уже стоял перед ним на самой  черте  и  вперил  на  него  мертвые, позеленевшие глаза. Бурсак содрогнулся, и холод  чувствительно  пробежал по всем его жилам. Потупив очи в книгу, стал он читать громче  свои  молитвы и заклятья и слышал, как труп опять ударил  зубами  и  замахал руками, желая схватить его. Но, покосивши слегка одним глазом, увидел он, что труп не там ловил его, где стоял он, и, как  видно,  не  мог  видеть  его.  Глухо  стала ворчать она и начала выговаривать мертвыми устами страшные слова; хрипло всхлипывали они, как клокотанье кипящей смолы. Что значили они, того не мог бы сказать он, но что-то страшное в них заключалось. Философ в страхе понял, что она творила заклинания.[23]

 

А вот реакция Розанова:

 

Со слов Репина: ...Он был весь именно формальный, чопорный, торжественный, как «архиерей» мертвечины, служивший точно «службу» с дикириями и трикириями... и так и этак кланявшийся и произносивший такие и этакие «словечки» своего великого, но по содержанию пустого и бессмысленного мастерства. Я не решусь выговорить последнее слово: идиот. Он был так же неколебим и устойчив, так же «сворачиваем в сторону», как лишенный внутри себя всякого разума и всякого смысла человек. «Пишу» и «так». Великолепно. Но какая же мысль? Идиот таращит глаза. Не понимает. «Словечки» великолепны. «Словечки» как ни у кого. И он хорошо видит, что «как ни у кого», и восхищен бессмысленным восхищением и горд бессмысленной гордостью.

- Фу, дьявол! - сгинь!...

Но манекен моргает глазами. Холодными, стеклянными глазами. Он не понимает, что за словом должно быть что-нибудь, - между прочим, что за словом должно быть дело; пожар или наводнение, ужас или радость. Ему это непонятно...

- Фу, дьявол! Фу, какой ты дьявол!! Проклятая колдунья с черным пятном в душе, вся мертвая и вся ледяная, вся стеклянная и вся прозрачная... в которой вообще нет ничего!

Ничего!!!

Нигилизм!

- Сгинь, нечистый!

 

Старческим лицом он смеется из гроба:

- Да меня и нет, не было! Я только показался...

- Оборотень проклятый! Сгинь же ты, сгинь! Сгинь! С нами крестная сила, чем оборотиться от тебя?

«Верую», - подсказывает сердце. - В ком затеплилось зернышко «веры» - веры в душу - человеческую, веры в землю свою, веры в будущее ее, - для этого Гоголя воистину не было.

Никогда более страшного человека, подобия человеческого... не приходило в нашу землю.[24]

 

Кроме категоричного неприятия самого Гоголя и его творчества, а также интуитивного объяснения причины этого неприятия и даже отвращения, мы не слышим от Розанова более психологически обоснованного объяснения этого неприятия. Разумеется, для своего времени Розанов обладал блестящей психологической интуицией, острым умом, и кроме всего прочего, был всесторонне образованным человеком. И наша задача заключается в том, чтобы восполнить ту психологическую глубину, которой не хватает в его резких и эмоциональных оценках. Свой анализ феномена Абсолютного Зла в повести «Вий» мы начнем с хорошо известного феномена природного зла, представляющего собой спроецированное человеком восприятие разных природных явлений, которое с самых древних времен воплощалось в виде природных духов. По словам М.-Л. фон Франц,

 

...эти предания о духах могут, с одной стороны, вызвать у вас чувство ужаса, а с другой стороны, чувство восхищения, это полное ужаса любопытство, которое многие люди испытывали в детстве. Люди испытывают от них какое-то удовольствие; я часто наблюдала за детьми и замечала, что если скрывать от них такие истории, они их придумывают сами и получают от них истинное наслаждение.[25]

 

Вернемся еще раз к прекрасной иллюстрации этого исчерпывающего объяснения аналитического психолога:

 

Он отворотился и хотел отойти; но по странному любопытству, по странному поперечивающему себе чувству, не оставляющему человека особенно во время страха, он не утерпел, уходя, не взглянуть на нее и потом, ощутивши тот же трепет, взглянул еще  раз.  В  самом  деле,  резкая  красота  усопшей казалась страшною. Может быть, даже она  не  поразила  бы  таким  паническим ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в ее чертах  ничего  не  было тусклого, мутного, умершего. Оно было живо, и философу казалось,  как  будто бы она глядит на него закрытыми глазами.  Ему  даже  показалось,  как  будто из-под ресницы правого глаза ее покатилась слеза, и когда  она  остановилась на щеке, то он различил ясно, что это была капля крови.[26]

 

Фон Франц продолжает:

 

Таким образом, вы видите, что такие вещи не только ужасают, но и волнуют и возбуждают. Например, увидев, что произошла действительно страшная автомобильная авария, люди сбегаются на нее посмотреть, а потом купаются в смаковании подробностей. Однажды и даже дважды они расскажут ее за обеденным столом, страшно побледнеют и скажут, что они так плохо себя чувствуют, что не могут ничего есть. Так проявляется внутри человека примитивный крестьянин! Они будут рассказывать о том, в каком состоянии находится тело человека, попавшего под лавину двенадцать лет назад, или о трупе, который неделю находился под водой, говоря, что остаются лишь зубы, по которым дантист должен идентифицировать все тело, вплоть до самых мельчайших деталей! Они никогда не поберегут вас, а будут постоянно вас в это окунать. Юнг сказал, что в Африке, когда происходит что-то ужасное, все садятся вокруг трупа и несколько часов громко рассуждают о происшедшем и тем самым подпитывая это ужасное представление.[27]

 

Таким образом, это сочетание страха, трепета, волнения, любопытства и очарования присуще примитивной части нашей психики, которая постоянно проявляется у маленьких детей, а нередко - и у взрослых. И Гоголь, благодаря своему таланту и своей патологии усиливает это архетипическое воздействие сказки, апеллируя к нашей примитивной, онтогенетически и филогенетически инфантильной части психики. И, если честно признаться, он полностью добивается своего. Именно это примитивно-патологическое воздействие раздражает интеллектуала Розанова, который в состоянии полностью его прочувствовать, но может объяснить его только на доступном ему поверхностном высокоинтеллектуальном уровне, тогда как произведения Гоголя будоражат и возмущают глубинные примитивные слои его психики. Прислушаемся к тому, как этот феномен объясняется с точки зрения юнгианской психологии:

 

Если представить, что чудовище... является воплощением такого феномена зла в природе, то можно сказать, что оно является сверхъестественным. Оно в высшей степени нуминозно, а следовательно, оно чрезвычайно зачаровывает, а потому вызывает у человека приятное возбуждение. И оно вызывает испуг! Оно внушает ужас и одновременно привлекает к себе; при этом это абсолютно обезличенный и нечеловеческий феномен. Это все равно, что лавина, или молния, или ужасный хищный зверь.[28]

 

Теперь хорошо понятно, что такое примитивное зло и соответствующий ему сложный спектр эмоций никак не связаны с этикой христианства, а значит, с христианской этикой добра и зла. Это зло гораздо глубже, и его проявления никак не связаны ни с Сатаной, ни Чертом, ни с Дьяволом. Гоголь это хорошо чувствует, а потому в его повести практически нет упоминания ни о Боге, ни о Черте.

 

Здесь нет никакой этической проблемы, это просто вопрос борьбы, - если человек на нее способен, - или побега, если он на нее не способен. Но это природа и - что очень важно - ее окружает нечто божественное, что проявляется в ее притягательной нуминозности и в нашем желании о ней слышать. Этот феномен тоже архетипический... человеческая психика так структурирована, чтобы везде порождать такие фантазии. Везде, где человек живет на природе, он живет в окружении таких духов... Эти духи, несколько отличаясь друг от друга, имеют одну и ту же  сущность: они неестественны, надчеловечны, они вселяют в человека смертельный ужас и переполняют его эмоционально.[29]

 

Как эти духи переполняют человека эмоционально, видно на примере Василия Васильевича Розанова. Но здесь следует понять одну важную вещь. Обращаться к психике людей на таком архаичном уровне, может только «примитивный человек», то есть, требующие самовыражения архаичные пласты психики. Но этот человек пробуждается в писателе XIX века, живущего в христианской России. Как этому писателю найти приемлемую форму для выражения своего внутреннего примитивного человека, присутствие которого не дает ему покоя. И тогда Гоголь идет на уловку: он помещает своего главного героя, философа Хому Брута в забытое Богом малороссийское село с беспризорной церковью. Туда же он помещает универсальную ведьму (об ее универсальности мы еще скажем чуть позже) в качестве воплощения совокупного Абсолютного Зла, и попутно убирает из известных ему архетипических сюжетов архетипическую фигуру сенекса, которая служат воплощением христианского Бога. В третьей части статьи «Нет, и в церкви все не так...» я высказал гипотезу, что Гоголь мог это сделать под влиянием негативного отцовского переноса и своей нарциссической ненависти к своим наставникам-«существователям». Возможно, так оно и есть. Но в любом случае, кроме этой поверхностной и полуосознанной психологической причины, есть и другая, глубинная, абсолютно бессознательная причина. Она заключается в том, что эта фигура была совершенно чуждой жившему внутри него примитивному человеку, а потому его «портновские ножницы» бесследно убирали ее из любой архетипической основы. А это, в свою очередь, привело к тому, что философ Хома Брут оказался бессильным в своем нелепом состязании с архетипическими силами зла, словно он вступил в состязание со снежной лавиной, ураганом или саблезубым тигром. Таким образом, автор заранее обрекает своего героя на поражение, переворачивая с ног на голову все архетипические сказочные паттерны.

Однако не следует забывать о христианском этически-культурном фоне, на котором разворачивается эта борьба с примитивными силами зла. Гоголь пытается совместить одно с другим; он делает это совершенно бессознательно, следуя своему инстинкту гениального портного. «Лишние» структуры в архетипическом паттерне он убирает, зато появляются новые: исчезают фигуры помогающего старца (воплощения архетипа Бога) и амбивалентной фигуры Великой Матери и вместо них появляются «анимированная» фигура ведьмы как воплощения Абсолютного Зла и Вия (не Сатаны!) - существа противоположного христианскому Богу архетипически, а не в рамках христианской этики. Интересно посмотреть, как Гоголь, порой очень неуклюже, пытается сочетать этот относительно поверхностный культурно-христианский фон с глубинными примитивными силами:

 

- Что ж, - сказал он, - чего тут бояться? Человек прийти сюда не может, а от мертвецов и выходцев из того света есть у меня молитвы такие, что как прочитаю, то они меня и пальцем не  тронут.  Ничего! -  повторил  он,  махнув рукою, - будем читать![30]

 

"Чего бояться? - думал он между тем сам про себя. - Ведь она не встанет из своего гроба, потому что побоится божьего слова. Пусть лежит!... Однако же, перелистывая каждую страницу, он посматривал искоса на гроб, и невольное  чувство,  казалось,  шептало  ему: "Вот, вот встанет! Вот поднимется, вот выглянет из гроба!"[31]

 

Как раз именно об этом поверхностном христианском фоне я только что говорил. Но конфликта нет лишь потому, что силы зла еще не действуют. Как только они включаются, а это происходит постепенно, - Гоголь мастерски нагнетает атмосферу - чувствуется смятение не только главного героя, но и поражение той христианской этики, которую он на словах пытается воплотить в жизнь и использовать в качестве своей защиты. И как только это происходит, начинается соперничество в духовной силе. Само по себе соперничество в магической или волшебной силе является широко распространенным архетипическим мотивом в волшебных сказках. Однако я хочу подчеркнуть, что в сказках волшебная или магическая сила относится к одному уровню. Она находится вне христианской этической системы. Об архетипе состязания в волшебстве мы поговорим чуть позже. Здесь же отметим, что Гоголь использует и этот архетипический мотив, но, как всегда, он перекраивает его по-своему. Он заставляет своих героев играть без правил: происходит состязание христианской этической добродетели с примитивным злом, не умещающимся ни в какие этические рамки, что, собственно, неудивительно, ибо в них не умещался и сам писатель.

Итак, едва начинают действовать приумноженные Гоголем силы зла, христианская этика философа Хомы Брута терпит поражение: он читает не только молитвы, но и заклинания (то есть использует приемы колдовства) и чертит магический круг:

 

Она приподняла голову...

Он дико взглянул и протер глаза. Но она точно уже не лежит, а  сидит  в своем гробе. Он отвел глаза свои и опять  с  ужасом  обратил  на  гроб. Она встала... идет по церкви с закрытыми глазами, беспрестанно расправляя  руки, как бы желая поймать кого-нибудь.

Она идет прямо к нему. В страхе очертил он около себя круг. С  усилием начал читать молитвы и  произносить  заклинания,  которым  научил  его один монах, видевший всю жизнь свою ведьм и нечистых духов.[32]

 

О магическом круге следует сказать отдельно. Он никоим образом не относится к христианским обрядам и ритуалам, а изначально является колдовской практикой.

 

В колдовстве магический круг является священным и очищенным местом, в котором совершаются все обряды, работа волшебников и церемонии. Он предлагает границы для резервуара сконцентрированной энергии и выступает в роли двери в мир богов. Круг символизирует целостность, совершенство и единение, создание космоса, утробу матери Земли, цикл сезонов и возрождение после смерти. Внутри круга становится возможным переступать пределы физического, открывать разум для более глубоких и высоких уровней сознания.

Круги имели магическое значение еще с древнейших времен, их тогда рисовали вокруг кроватей больных людей и матерей, только что давших жизнь младенцу, чтобы защитить этих людей от демонов. Остатки каменных кругов в Британии свидетельствуют о важности кругов в языческих обрядах.

Колдуны входили в магический круг, предчувствуя воссоединение с богами и гармоничными силами природы. Божествам не могли приказать, но их приглашали в круг, чтобы они стали свидетелями и приняли участие в обрядах: ко всем духам относились почтительно. Отрицательная энергия изгонялась, как только был начерчен магический круг, но иногда ее символически выметала метлой верховная жрица. Круг сам по себе служил для того, чтобы не впускать в него недружественных духов и отрицательную энергию.

Ведьмовский круг обычно был девяти футов (около трех метров) в диаметре, хотя иногда чертили круги большего размера, если надо было собрать большую группу людей. Алтарь и ритуальные инструменты - волшебная палочка, пятиконечная звезда, курильница, котел, серп, меч, кубок, веревки и другие предметы - помещаются внутри круга. Круг обычно чертят копьем, хотя иногда могут быть использованы меч или волшебная палочка. Когда круг начерчен на полу или на земле (или выложен веревкой), колдун может видеть, что энергетическое поле установлено. Рабочее пространство круга обычно представляет собой трехмерную сферу, на пол устанавливаются в каждой четверти круга зажженные свечи. Эти точки называются "кардинальными". Участники сборища приглашаются войти в ворота, которые затем закрывают. Круг включает в себя четыре первоэлемента, или символа элементов. Вызывают стражников четырех четвертей, или элементов, которых называют лорды-наблюдатели, или могущественные, или стражники. Если обряд происходит на улице, приглашают принять участие духов природы. Во время ритуала вызывают богиню и бога. Устанавливается цель ритуала - это может быть магия, обручение или наблюдение за шабашем, и действо начинается. В любое время круг может быть раскрыт для выхода или входа, а затем вновь закрыт. В конце действа освящают еду и питье, предлагают угощение божествам, а потом участники действа съедают его. Затем энергия исчезает, духи и божества прощаются и покидают круг, гасят свечи, а круг в соответствии с ритуалом уничтожают.

Иногда колдуны чертят магические круги для защиты, например, чтобы предотвратить физическое нападение или защитить от вторгающихся. Магические круги не могут действовать неопределенное время; предназначенные для защиты, они периодически перечерчиваются в соответствии с обрядом. [33]  

 

Вот чему научил философа Хому Брута один монах. А теперь снова обратимся к М.-Л. фон Франц, чтобы понять архетипический психологический смысл, который содержится в этом ритуальном действии, столь несовместимом с христианской традицией:

 

...человек, который живет один на природе, должен постоянно рисовать вокруг себя ритуальное золотое кольцо, мандалу, или читать молитву в направлении всех четырех сторон света, или же очерчивать круг жестом....Если вы не знаете о такой ритуальной защитной практике, то не можете жить в одиночестве. «Оно» обязательно достанет вас, ибо вам нужно сделать «кольцо», или, по крайней мере, нужно как-то себя опоясать.[34]

 

«Оно» - это какой-то из духов природы, либо их совокупность. Этот древний магический ритуал имеет под собой прочную психологическую основу, о смысл которой очень ясно и подробно раскрывает фон Франц:

 

Примитивный человек имеет эмоциональную связь не только с людьми, но и с объектами. Такие объекты образуют вокруг него кольцо и защищают его от полной открытости сверхъестественным силам бессознательного, вселяющих в него ужас.

 

Надо сказать, что эта магическая и психологическая связь действует не только в магических ритуалах, но и в повседневной жизни:

 

...у людей, поступающих в большинство психиатрических клиник в Швейцарии и в Америке, отбирают все их личные вещи. Им не разрешается развешивать вокруг своей кровати ни фотографии мамы, не письма возлюбленного, ни держать свою сумочку, ни даже свой грязный носовой платок, то есть никакие мелкие предметы, которыми люди любят себя окружать. В который раз я слышу от пациентов, что как только их лишают таких вещей, они чувствуют себя обреченными, словно это уже конец, и тогда они оказываются совершенно потерянными, полностью открытыми для воздействия сил зла, и сами же перестают бороться со злом. Получается так, словно разрушили их последний оплот. Почему психиатры до сих пор этого не поняли? Естественно, следует изъять нож, револьвер или вещи, с помощью которых они могут совершить самоубийство, самую малость «золотого кольца», - чтобы больные могли окружить себя вещами, с которыми у них была бы эмоциональная связь, - вещами, которые принадлежат им.[35]

 

Вы знаете, что пациенты-шизофреники жалуются на преследование со стороны дьявольских сил и сил зла, поэтому почему не позволить им, по крайней мере, сохранить подле себя свой маленький круг объектов в то время, когда они сами оказались отрезанными от всех отношений с людьми вследствие своего неадекватного поведения?[36]

 

  Потом Гоголь идет еще дальше по пути столкновения черной магии и христианства. Труп открывает глаза, а гроб начинает летать, «во всех направлениях крестя воздух». А в это время философ, находясь внутри магического круга, твердит свои заклинания:

 

Она стала почти на самой черте; но видно было, что не имела сил переступить ее, и вся посинела, как человек,  уже  несколько  дней  умерший. Хома не имел духа взглянуть на нее. Она была страшна. Она ударила  зубами  в зубы и открыла мертвые глаза свои. Но, не видя ничего, с  бешенством  -  что выразило ее задрожавшее лицо - обратилась в другую сторону и, распростерши руки, обхватывала ими каждый столп и угол, стараясь поймать Хому. Наконец остановилась, погрозив пальцем, и легла в свой гроб.

Философ все еще не мог прийти в себя и со страхом поглядывал на это тесное жилище ведьмы. Наконец гроб  вдруг сорвался с своего места  и со свистом начал летать по всей церкви, крестя  во  всех  направлениях  воздух. Философ видел его почти над головою, но вместе с тем видел, что он не  мог зацепить круга, им очерченного, и усилил свои заклинания. Гроб грянулся на средине церкви и остался неподвижным. Труп опять поднялся из него, синий, позеленевший. Но в то время послышался отдаленный крик петуха. Труп опустился в гроб и захлопнулся гробовою крышкою[37].

 

Надо полагать, с религиозной точки зрения «крещение» гробом, в котором лежит оживший труп колдуньи, выглядит совсем не по-христиански, ибо крест в христианской традиции и христианской этике является животворящим:

 

Да будет ведомо всем вам, братие, что наименование Креста Господня животворящим» это не есть только одно красивое образное название, лишенное смысла и значения. Нет! в Церкви у нас нет ничего без смысла и значения и каждое слово, каждое наименование вполне выражает действительную сущность вещей.

Крест Господень потому называется «животворящим», что он «животворит» -  оживляет», делает живым все, что с ним входит в соприкосновение. Ярче всего и нагляднее всего эта животворная сила Креста проявила себя при самом его нахождении.[38]

 

Итак, крест «оживляет делает живым все, что с ним приходит в соприкосновение». У Гоголя же все происходит наоборот: «крещение» гробом с ведьмой умерщвляет все живое. Фактически даже христианскую символику и христианские ритуалы он кроит и выворачивает наизнанку. Мы можем полагать, что у писателя в какой-то мере была полусознанная цель показать поражение христианства и приоритет черной магии. Ибо Гоголь пишет:

 

- Припустила к себе сатану. Такие страхи задает, что никакое Писание не учитывается.

- Читай, читай! Она недаром призвала тебя. Она заботилась, голубонька моя, о душе своей и хотела молитвами изгнать всякое дурное помышление.

- Власть ваша, пан: ей-богу, невмоготу!

- Читай, читай! - продолжал тем же увещательным голосом сотник. -  Тебе одна ночь теперь осталась. Ты сделаешь христианское дело, и я награжу тебя.[39]

 

То есть, отец панночки-ведьмы оказывается либо совсем недалеким христианином, либо, что еще хуже, он одержим колдовской силой и лишь притворяется христианином. Именно это имел в виду Чиж, говоря о напускной набожности Гоголя. Я позволю себе процитировать еще раз привести его цитату, которую я уже приводил в предыдущей части своей статьи:

 

Во всяком случае, набожность Гоголя ничуть не превышала набожности стариков; она обращала на себя внимание, потому что Гоголь был еще молод, а в его годы действительно такая набожность наблюдается редко.[40]

 

Психиатр не одинок в своей оценке набожности Гоголя. Здесь, опять же, вполне уместно привести остроумное и очень пронзительное замечание Розанова:

 

Кстати, я как-то не умею себе представить себе, чтобы Гоголь «перекрестился». Путешествовал в Палестину - да, был ханжою, да. Но перекреститься не мог. И просто смешно бы вышло. Гоголь «крестится» - точно медведь в менуэте. [41]

 

Очень хорошо лукавство Гоголя проявляется в том, что он называет нечистую силу «сатаной». Ибо Сатана это:

 

Сатана?, Самаэ?ль, Азазе?ль, Дья?вол, Мефистофель, Люцифе?р, Чёрт, Шайта?н - согласно религиозным представлениям христианства и ислама, главный противник Бога и всех верных ему сил на небесах и на земле. В исламских источниках чаще носит название Шайтан. Согласно представлениям иудаизма, Сатана не является силой, независимой от Бога. Сатана - по религиозно-мифологическим, а также философским представлениям некоторых дьяволопоклонников, есть одно из проявлений Тьмы и Хаоса.

Сатана? ивр. ??????‎, сатан - «препятствие», «противник». В ряде книг Ветхого Завета Сатаной называется ангел, испытывающий веру праведника (см. Иов.1:6-12). В Евангелиях указывается, что Сатана пал с неба (Лк.10:18). Апостол Павел утверждает, что Сатана способен преображаться (transfigurat) в ангела света (in angelum lucis) (2Кор.11:14). В Апокалипсисе Сатана выступает как Дракон и Дьявол - предводитель темных ангелов в битве с архангелом Михаилом (Откр.12:7-9; 20:2,3, 7-9).

 

В Ветхом Завете:

В своём первоначальном значении «сатана» - имя нарицательное, обозначающее того, кто препятствует и мешает. В Библии это слово относится к людям  1Цар.29:4, 2Цар.19:22; 3Цар.5:18; 11:14, 23, 25). Исключение, вероятно, составляет 1Пар.21:1.

В качестве имени определённого ангела Сатана впервые появляется в книге пророка Захарии (Зах.3:1), где Сатана выступает обвинителем на небесном суде.

В книге Иова Сатана подвергает сомнению праведность Иова и предлагает Господу испытать его. Сатана явно подчинен Богу, и является одним из Его слуг (бней Ха-Элохим - «сынов Божьих», в древнегреческой версии - ангелов) (Иов.1:6) и не может действовать без Его позволения. Он может предводительствовать народами и низводить огонь на Землю (Иов.1:15-17), а также влиять на атмосферные явления (Иов.1:18), насылать болезни (Иов.2:7). Тем не менее, Сатана нигде не выступает соперником Бога

В Новом Завете:

В апокрифах и апокалиптической литературе Сатана не играет важной роли; там, где он упоминается, он почти не наделён личными свойствами, а просто представляет силы зла и противления Богу.

В Евангелии Сатана описан как «князь мира сего» (Мф.4:1-11). Согласно Новому Завету, Иисус полностью и окончательно победил Сатану, взяв на себя грехи людей, умерши за них и воскресши из мертвых (Кол.2:15).

Апостол Иоанн о падении Сатаны говорит, что его низверг на Землю архангел Михаил после недолгой войны на небе (Откр.12:7-9). Вслед за ним последовала часть ангелов, называющихся в Библии «нечистыми духами» или «ангелами сатаны».

Апостол Павел указывает место обитания Сатаны: он «князь, господствующий в воздухе» (Еф.2:2), его слуги - «мироправители тьмы века сего», «духи злобы поднебесные» (Еф.6:12).

«Ваш (фарисеев) отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи.»  (Ин.8:44).

В Судный день дьявол («змий древний») будет низвергнут в бездну на тысячу лет ангелом, владеющим ключом от бездны (Откр.20:2-3). После второй битвы Сатана навечно будет ввержен в «озеро огненное и серное» (Откр.20:7-10).[42]

 

Таково весьма подробное описание самой сущности Сатаны. Мы видим, что в употреблении Гоголя слово сатана означает прежде всего «противник» Писания. То, что в христианской традиции Сатана потерпел поражение от ангелов, Гоголь либо совершенно оставляет без внимания, либо, наоборот, противопоставляет свое «писание» Священному Писанию. Более того, то, что Хома называет «сатаной», как мы только что показали, представляет собой созданную им самим совокупность архаичных сил зла, совершенно не связанных с иудейско-христианской традицией. Поэтому тысячу раз прав Розанов, называя Гоголя мастером внешних форм:

 

И здесь лежит объяснение всей его личности и судьбы. Признавая его гений, мы с изумлением останавливаемся перед ним и когда спрашиваем себя: почему он так не похож на всех, что делает его особенным, то невольно начинаем думать, что это особенное - не избыток в нем человеческого существа, не полноты сил сверх нормальных границ нашей природы, но, напротив, глубокий и страшный изъян в этой природе, недостаток того, что у всех есть, чего никто не лишен. Он был до такой степени уединен в своей душе, что не мог коснуться ею никакой иной души: и вот отчего так почувствовал всю скульптурность наружных форм, движений, обликов, положений.[43]

 

Еще раз обратимся к Гоголю, чтобы прочувствовать столь характерную для него «скульптурность наружных форм».

 

Сердце у философа билось, и пот катился градом; но, ободренный петушьим криком, он дочитывал быстрее листы, которые должен был прочесть прежде.[44]

 

Ветер пошел по церкви от слов, и послышался шум, как  бы  от  множества летящих крыл. Он слышал, как бились крыльями в стекла  церковных  окон и в железные рамы, как царапали с визгом когтями по железу и как несметная  сила громила в двери и хотела вломиться.  Сильно  у  него  билось  во  все  время сердце; зажмурив глаза, весь читал он заклятья и молитвы. Наконец вдруг что-то засвистало вдали: это был отдаленный крик петуха. Изнуренный философ остановился и отдохнул духом.[45]

 

Философ  перевернул один лист, потом перевернул другой и заметил, что он читает совсем не то, что писано в книге. Со страхом перекрестился он и начал петь. Это несколько ободрило его: чтение пошло вперед, и листы мелькали один за другим.[46]

 

Испуганные духи бросились, кто как попало, в окна и двери, чтобы поскорее вылететь, но не тут-то было: так и остались они там,  завязнувши  в дверях и окнах. Вошедший священник остановился при виде такого посрамления божьей святыни и не посмел служить панихиду в таком месте. Так навеки и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла  лесом, корнями, бурьяном, диким терновником; и никто не найдет теперь к ней дороги.[47]

 

Мало того, что эта не совместимая по своей сути лоскутная смесь архаического зла и формального христианства продолжает раскручиваться и дальше и достигает своего апогея в появлении Вия (о нем пойдет речь в последней части этой статьи). В конце своей повести Гоголь «приводит» священника к церкви с завязнувшей в ее окнах нечистью. Получается, что эту нечисть, с которой не смог справиться Хома ни с помощью своих колдовских заклинаний, ни с помощью чтения Священного Писания, уничтожил раздавшийся вовремя крик петуха. И появившийся священник просто регистрирует «посрамление божьей святыни», а с точки зрения писателя - всей христианской традиции. К такому выводу можно прийти, если постараться воспринимать содержательно то, что написал Гоголь. Но если прислушаться к Розанову (который, кстати, писал не о повести «Вий», а о двух социальных произведениях, которые, собственно, и принесли славу Гоголю), и смотреть на произведения Гоголя как на чисто внешние конструкты, скроенные и сшитые рукой патологически одержимого мастера, то все встает на свои места:

 

Не идеала не мог он найти и выразить; он великий художник форм, сгорел от бессильного желания вложить хоть в одну из них какую-нибудь живую душу. И когда не мог он все-таки преодолеть эту неудержимую потребность, - чудовищные фантасмагории показались в его произведениях... не похожие ни на сон, ни на действительность. И он сгорел в бессильной жажде прикоснуться к человеческой душе... Какой урок, прошедший в нашей истории, которого мы не поняли! Гениальный художник всю жизнь изображал человека и не мог изобразить его души. И он сказал нам, что души нет, и, рисуя мертвые фигуры, делал это с таким искусством, что мы в самом деле на несколько десятилетий поверили, что было целое поколение ходячих мертвецов, - и мы возненавидели это поколение, мы не пожалели о нем всяких слов, которые в силах сказать человек только о бездушных существах. Но он, виновник этого обмана, понес кару, которая для нас еще в будущем. Он умер жертвою недостатка своей природы, - и образ аскета, жгущего свои сочинения, есть последний, который оставил он от своей странной, столь необыкновенной жизни. «Мне отмщение и Аз воздам» - как будто слышатся эти слова из-за треска камина, в который гениальный безумец бросает свою гениальную и преступную клевету на человеческую природу.[48]

 

Теперь обратимся к психологии другого аспекта зла, который Гоголь также ввел в свою повесть и, как и в других случаях, «обкорнал» архетип и подогнал его под образ Абсолютного Зла. Речь идет об одержимости злом панночки, которая «при жизни» является вампиром и ведьмой, да и после своей смерти преследует философа. Гоголь не дает нам понять, что мертвая панночка хочет сделать с живым человеком, хотя мотив такого преследования людей духами умерших также является архетипическим. Вот что о нем мотиве пишет М.-Л. фон Франц:

 

Этот тип сверхъестественного и злого феномена, о котором говорится с точки зрения примитивного человека, вместе с тем является феноменом, который можно найти и в греческой и египетской цивилизациях и который сохранился в магических практиках античности. Он до сих пор присутствует в фольклоре и касается людей, совершивших самоубийство, убитых или умерших раньше времени. Такие люди после смерти становятся враждебными по отношению к жизни и превращаются в злых демонов. Примитивное объяснение этому состоит в том, что такие мертвые люди ощущают фрустрацию, так как у них сохранилась часть энергии, которая еще не иссякла, а вопреки природе была преждевременно заблокирована. Часовая пружина сломалась и больше не могла вращать стрелки часов, и эта нерастраченная жизнь стала враждебной. Мертвый человек испытывает ревность к жизни, и ему не хватило времени, чтобы стать естественно отчужденным от жизни, и следовательно, теперь он оказывает опасное и пагубное воздействие на все живое. Таким образом, даже люди, которые при жизни были по-настоящему добрыми и не были одержимы злом, если их убьют во цвете лет, могут превратиться в страшное существо, чувствуя себя обиженными за то, что их ограбили, лишив их жизни.[49] 

 

И еще:

 

Наши деды говорят, что дух женщины, совершившей самоубийство, всегда пытается соблазнить других женщин, ибо только таким образом он может попасть в Запредельное и потом возродиться, вступить в круг бытия и вернуться к жизни. Пока они не найдут себе замену, им приходится повсюду блуждать между жизнью и смертью: именно поэтому они ищут себе замену и пытаются соблазнить других.[50]

 

Конечно, в данном случае присутствует как аспект безвременно «умершей» панночки-ведьмы, так и аспект мести. И если первый мотив мы можем назвать архетипическим, то второй мотив, мотив мести, отсутствует в архетипической основе: и в австрийской сказке «Черная Принцесса», и в русской сказке, взятой из «Рассказов о ведьмах».[51] Зато этот мотив присутствует в сказке «Василиса Прекрасная», в котором главная героиня, сама того не ожидая, превращает в пепел мачеху и ее дочерей. Важно отметить, что мстит не сама героиня, а как бы мстит за нее баба-яга, которая дает девушке череп со светящимися глазами. Мотив «горящих глаз» встречается и в повести «Вий»:

 

Да притом пускай бы уже панночка в таком виде, как она ее знала, - это бы еще  ничего; но вот вещь и обстоятельство: что она была вся синяя, а глаза горели, как уголь. Она схватила дитя, прокусила ему горло и начала пить из него кровь.[52]

 

И тогда скачки с панночкой с горящими, как уголь, глазами для местного псаря кончаются весьма плачевно:

 

...и когда раз пришли на конюшню, то вместо его  лежала  только  куча  золы  да пустое ведро: сгорел совсем; сгорел сам собою.[53]

 

Для сравнения возьмем тот же мотив из русской народной сказки «Василиса Прекрасная»[54]:

 

...у всех черепов на заборе засветились глаза, и на всей поляне стало светло, как середи дня.

 

...[баба-яга] сняла с забора один череп с горящими глазами и, наткнув на палку, отдала ей и сказала: «Вот тебе огонь для мачехиных дочек, возьми его; они ведь за этим тебя сюда и прислали»

 

...Внесли череп в горницу; а глаза из черепа так и глядят на мачеху и ее дочерей, так и жгут! Те было прятаться, но куда ни бросятся - глаза всюду за ними так и следят; к утру совсем сожгло их в уголь; одной Василисы не тронуло.

 

Очевидно, что в данном случае мы встречаемся с одним и тем же мотивом испепеляющего взгляда. Но если в сказке о Василисе мачеха и ее дочери получают от Великой Матери справедливое возмездие, то в данном случае по сюжету повести гибель псаря ничем не оправдана, кроме гибельного воздействия Абсолютного Зла, или, говоря иначе, психопатологической творческой уничтожающей все живое Анимы автора. Вспомним о том, что главный герой повести, философ Хома Брут умер от ужаса при взгляде Вия. Тогда это уже архетипический паттерн, включающий в себя месть Великой матери, а патологический паттерн самого Гоголя. О том, кому и за что в данном случае мстит Гоголь, мы поговорим несколько позже.

Однако у Гоголя Абсолютное Зло воплощается не только на антропоморфном уровне. И это отмечает проницательный Розанов:

 

Животных он тоже нигде не описывает, кроме быков, разбодавших поляков [в «Тарасе Бульбе»]. Имя собаки, я не знаю, попадается ли у него. Замечательно, что нравственный идеал - Уленька - похожа на покойницу. Бледна, прозрачная, почти не говорит и только плачет. «Точно ее вытащили из воды», а она взяла да (для удовольствия Гоголя) и ожила, но самая жизнь проявилась в прелести капающих слез, напоминающих, как каплет вода с утопленницы, вытащенной и поставленной на ноги. [55] 

 

Действительно, ведьма-панночка превращается в собаку. И, разумеется, столь сконцентрированное на зле внимание Гоголь не может обойти стороной архетипический мотив волка-оборотня:

 

     Идя дорогою, философ беспрестанно поглядывал по сторонам и слегка заговаривал с своими провожатыми. Но Явтух молчал; сам Дорош был неразговорчив. Ночь была адская. Волки выли вдали целою стаей. И  самый лай собачий был как-то страшен.

     - Кажется, как будто что-то другое воет: это не волк, - сказал Дорош.[56]

 

На этом архетипическом мотиве волка мы остановимся несколько подробнее и, чтобы его прояснить, снова обратимся к М.-Л. фон Франц:

 

У человека волчья натура воплощает это странное неразборчивое желание все и всех сожрать и все получить, которое проявляется в многочисленных неврозах, где основной проблемой у человека остается проблема инфантилизма, порожденная несчастливым детством. Внутри у таких людей растет голодный волк. Обо всем, что они увидят, они говорят: «Я тоже хочу!» Если какой-то человек проявляет по отношению к ним доброту, они от него требуют все больше и больше. Юнг называет это одержимостью влечением, которое явно не относится ни к власти, ни к сексуальности. Оно является даже еще более примитивным; это желание иметь и получить все, что можно. Назначьте этим людям одну сессию в неделю, и они попросят две; если вы назначите им две, они захотят три. Они захотят прийти к вам на прием в ваше свободное время, а если вы женитесь на таком человеке (или выйдете за него замуж), то он захочет вас сожрать и т.д. Они совершенно зависимы от своего влечения. Это не значит, что этого хотят именно они; этого хочет их оно. Их «оно» никогда не получает удовлетворения, поэтому волк, который живет внутри у таких людей, кроме того, порождает у них постоянное чувство возмущенной неудовлетворенности. Он становится символом постоянной горькой, холодной, постоянной обиды из-за того, что человек никогда не имел. Он действительно хочет съесть целый мир.[57]

 

Если сравнить описание нарциссической личности Кернбергом, приведенном в четвертой части статьи, с символическим описанием «волчьей сущности человека в описании фон Франц, мы увидим много общего. Не делая никаких прямых аналогий, совершенно неуместных в символическом описании, в данном случае я хочу подчеркнуть, что интерес Гоголя к воплощению зла в образе оборотня, и в частности, волка-оборотня, совсем не случаен:  

 

...у них рождается установка «одинокого волка». Тысячи детей становятся одинокими волками, страдая от изоляции, зависти и невозможности иметь нормальное человеческое общение. Именно поэтому всего несколько историй о том, что это на самом деле произошло, производят везде такое впечатление. Во всем мире существуют истории об оборотнях - о людях, которые ночью превращаются в волков, и потом причиняют несчастье другим людям. По существу в этих случаях речь идет о том же самом.[58]

 

А теперь остановимся еще на одном архетипическом мотиве: состязании в магии. Как я уже отмечал, в это состязание Гоголь вмешивает христианскую духовную силу, которая терпит сокрушительное поражение в поединке с колдовством, черной магией, - то есть, с воплощением зла. О том, в чем мог заключаться умысел писателя, мы поговорим несколько позже, а сейчас снова обратимся к всемирно признанному юнгианскому аналитику, чтобы разобраться в том, на каком уровне происходит это состязание:

 

Соперник, знание которого относится к более широкому и более глубокому сознанию, скорее всего возьмет верх над соперником, который просто использует традиционные знания, не понимая их истинного смысла и не по существу не имея с ними связи. В этом смысле все, что угодно, можно использовать и как черную, и как белую магию. Именно поэтому я старалась не упоминать о черной и белой магии, ибо любой соперник будет утверждать, что он использует белую магию, а противоположная сторона - черную.

Это напоминает мне детский сон одной пациентки, которая была жертвой «плохой» матери. Ее мать была сиделкой, и у нее, как и у некоторых других сиделок, был явный суицидальный комплекс. Она была ожесточенной, набожной, властной женщиной со скрытой склонностью к самоубийству. Она вышла замуж только для того, чтобы иметь статус замужней женщины, ничуть не любя, с утра до позднего вечера она жаловалась своим  детям, что лучше бы она не выходила замуж, и у нее никогда бы не было детей. Можно себе представить, в какой благоприятной атмосфере росли дети!  Детский сон одной из ее дочерей был следующим. Когда девочки было года четыре, ей приснилось, что она встала с постели с таким чувством, что мать в соседней комнате занимается чем-то очень таинственным. Была полутьма; она заглянула в комнату, в которой мать сидела и читала Библию. В комнату вошел огромный черный человек, и тогда мать взяла Библию, у которой на обложке был тисненый золотой крест, обратив его к черному человеку, и тот сразу исчез. Девочка проснулась, плача от ужаса, не из-за того, что увидела черного человека, а из-за того, что поймала мать на том, что она использовала Библию как магическое средство.

В данном случае речь явно идет о черной магии. Мать подавила проблему зла, которая в ее случае воплотилась в фигуре совершенно деструктивного, смертоносного Анимуса. Она отмежевалась от своего пагубного Анимуса, используя Библию как магическое средство. Она использовала Библию не для того, чтобы читать, или медитировать над ней, или как-то иначе использовать ее по прямому назначению. Вместо этого она использовала ее чисто внешне, как магическую и техническую уловку, чтобы избежать конфронтации с черным человеком.

 

По существу, так же поступает и Хома Брут. Он тоже использует Священное Писание чисто формально, чтобы спастись, в сочетании с магическими заклинаниями и магическим кругом, который у Гоголя действительно обладает магической силой, ибо никакая нечистая сила так и не смогла его пересечь: именно поэтому ей пришлось прибегнуть к помощи Вия. Взгляд Вия смог проникнуть за магическую защиту и открыть доступ нечистой силы к доселе невидимому и недоступному для нее Хоме. И тогда перед нами встает следующий вопрос: зачем понадобилось Гоголю описывать торжество нечистой силы? Разумеется, точный ответ на него мы никогда не узнаем. Но, теперь, гораздо лучше представляя себе технологию творчества Гоголя и зная его способность кроить и перекраивать архетипические лоскуты, можно попытаться найти эти заплаты в творчестве писателя, а затем постараться понять его психологические мотивы.

Найти такой лоскут-заплату не составляет большого труда, если вспомнить мотив, который, по моему мнению, для Гоголя является ключевым. Это мотив мести. Обратимся к сюжету рассказа Гоголя «Страшная месть»[59]. В нем мы имеем в чем-то очень сходную картину: властный отец (колдун), его дочь, его зять, и некий небесный всадник-мститель, который в финале поражает колдуна. В «Вие» та же пара: отец-дочь (только теперь они меняются местами - вместо отца-колдуна дочь-ведьма), вместо наивного зятя Данилы - философ Хома, не столь наивный в магии, но он тоже погибает. И, наконец, персонаж, воплощающий высшую силу: в «Страшной мести» - это небесный всадник, в «Вие» - подземный Вий. Интересно вспомнить о том, что происходит в финале страшной мести:

 

То была не злость, не страх и не лютая досада. Нет такого слова  на  свете,  которым бы можно было его назвать. Его [колдуна] жгло, пекло, ему хотелось бы весь свет вытоптать конем  своим,  взять всю  землю от Киева до Галича с людьми, со всем и затопить ее в Черном море. Но не от злобы хотелось ему это сделать; нет,  сам он  не  знал  отчего.[60] 

 

Фактически здесь Гоголь прямо говорит о феномене Абсолютного Зла, то есть, зла, существующего вне этических рамок и не находящего объяснения. С тем же самым феноменом зла, только в женском облике, мы сталкиваемся в повести «Вий». Дальше следует описание гибели колдуна и пожирающих его мертвецов, которые, как и в «Вие», нагоняют на читателя первобытный страх:  

 

Весь  вздрогнул он, когда уже показались близко перед ним Карпатские горы и  высокий  Криван,  накрывший свое  темя,  будто  шапкою, серою тучею; а конь все несся и уже рыскал по горам. Тучи разом очистились, и перед ним показался в страшном величии всадник...  Он  силится  остановиться,  крепко натягивает  удила;  дико  ржал  конь, подымая гриву, и мчался к рыцарю. Тут  чудится  колдуну,  что  все  в  нем  замерло,  что недвижный  всадник  шевелится  и  разом открыл свои очи; увидел несшегося к нему колдуна и  засмеялся.  Как  гром,  рассыпался дикий  смех по горам и зазвучал в сердце колдуна, потрясши все, что было внутри его. Ему чудилось,  что  будто кто-то  сильный влез  в  него  и  ходил внутри его и бил молотами по сердцу, по жилам... так страшно отдался в нем этот смех!

Ухватил всадник страшною рукою колдуна  и  поднял  его на воздух.  Вмиг умер колдун и открыл после смерти очи. Но уже был мертвец и глядел как мертвец. Так страшно не глядит  ни  живой, ни воскресший. Ворочал он по сторонам мертвыми глазами и увидел поднявшихся  мертвецов  от  Киева,  и  от земли Галичской, и от Карпата, как две капли воды схожих лицом на него.

Бледны, бледны, один другого выше, один другого костистей, стали они вокруг всадника, державшего в руке  страшную  добычу. Еще  раз засмеялся рыцарь и кинул ее в пропасть. И все мертвецы вскочили в пропасть, подхватили мертвеца и вонзили в него свои зубы.  Еще  один,  всех выше, всех страшнее, хотел подняться из земли; но не мог, не в силах был этого сделать, так велик вырос он в земле; а если бы поднялся, то опрокинул  бы  и  Карпат, и Седмиградскую и Турецкую землю; немного только подвинулся он, и пошло  от того трясение по всей земле. И много поопрокидывалось везде хат. И много задавило народу.

Слышится часто по Карпату свист, как будто тысяча  мельниц шумит  колесами  на воде. То в безвыходной пропасти, которой не видал еще ни один человек, страшащийся проходить мимо, мертвецы грызут мертвеца.  Нередко  бывало  по  всему  миру,  что земля тряслась  от  одного  конца  до  другого:  то  оттого делается, толкуют грамотные люди, что есть  где-то  близ  моря  гора,  из которой  выхватывается  пламя и текут горящие реки. Но старики, которые живут и в Венгрии и в Галичской земле, лучше знают  это и  говорят:  что  то  хочет подняться выросший в земле великий, великий мертвец и трясет землю.[61]

 

Я не ставлю себе задачу проанализировать «Страшную месть». Однако я хочу обратить внимание на то, что по своей форме (если не искать в ней глубинного смыла), структура «Вия» представляет собой как бы обращенную структуру «Страшной мести», в финале которой торжествует христианство.

 

Апостол Иоанн о падении Сатаны говорит, что его низверг на Землю архангел Михаил после недолгой войны на небе (Откр.12:7-9).

Апостол Павел указывает место обитания Сатаны: он «князь, господствующий в воздухе» (Еф.2:2), его слуги - «мироправители тьмы века сего», «духи злобы поднебесные» (Еф.6:12).

«Ваш (фарисеев) отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи.»  (Ин.8:44).

В Судный день дьявол («змий древний») будет низвергнут в бездну на тысячу лет ангелом, владеющим ключом от бездны (Откр.20:2-3). После второй битвы Сатана навечно будет ввержен в «озеро огненное и серное» (Откр.20:7-10).[62]

 

 

В «Вие» все происходит наоборот - торжествуют силы Абсолютного Зла нехристианской природы. В «Вие» Гоголь несколько по-иному выложил свою мозаику, слегка изменив ее компоненты. Если вспомнить точку зрения Розанова на Гоголя как на мастера внешних форм, то такой расклад уже почти готовых форм ничуть не удивляет. Если перейти к юнгианской структуре, то можно увидеть, известную в юнгианской психологии четверичность, в которой присутствует один фемининный, один полунуминозный и один нуминозный элемент.

 

«Страшная месть»

Нуминозность

«Вий»

Нуминозность

Данило

Нет

Хома Брут

Нет

Отец Катерины-колдун

Наполовину: оборотень

Отец панночки

Нет

Катерина

Нет

Панночка-ведьма

Наполовину: оборотень

Всадник

Да: Добро

Вий

Да: зло

 

Мы видим интересную качественную трансформацию: «градус» зла в «Вие» существенно повышается: отсутствует архетипический Евангельский всадник, побеждающий ангел, воплощение Добра. Энергичного борца со злом Данилу сменяет сомнительная фигура Хомы, а позитивный образ Катерины (большая редкость для Гоголя) сменяется образом панночки-ведьмы, воплощением Абсолютного Зла. Происходит резкое обращение автора в сторону зла. В особенности он заметен на изменении двух основных образов: нуминозного и фемининного. Если вспомнить о той одухотворенной фемининности, которую Гоголь проецировал на мужчину в своей статье «Женщина», то теперь можно видеть, как этот одухотворенный образ превращается в образ мертвой плоти и воплощение сил Абсолютного Зла. Трудно сказать: то ли Гоголь просто играет в эти образы, составляя из них то одну мозаику, то другую, - то ли в следующей своей повести он «страшно мстит» христианству за свою собственную слабость. Я уже высказывал гипотезу о том, что неслучайно автор «Вия» избавился от архетипических фигур сенекса, архетипа воплощения Бога. Теперь мы видим больше: его резкий поворот в сторону Абсолютного Зла. Архетипические фигуры перекраиваются в соответствии с патологической целеустремленностью мастеровитого портного и гениального мистификатора. И тогда нам остается понять, какие же особенности личности Гоголя позволяют ему так складывать архетипическую мозаику, составляя из нее разные паззлы, из которых постепенно уходят одухотворенность и жизнелюбие, уступая свое место страху и воспеванию мертвой плоти.

С этой целью я провел одно небольшое исследование, которое нельзя назвать абсолютно корректным даже с традиционной точки зрения исследования бессознательного. Но все-таки, на мой взгляд, оно позволяет получить некое представление об основных мотивах и преобладающих эмоциях Гоголя в то время, когда он писал эту повесть, тем более, что впоследствии Гоголь уже не мог их сдерживать. Это исследование представляет собой некое сочетание классического вербально-ассоциативного эксперимента Юнга на определение констеллированных комплексов и тематического апперцептивного теста (ТАТ). Зная, что для любого писателя его литературное творчество становится в том числе бессознательным отыгрыванием комплексов, и имея некоторое представление о комплексах Гоголя из описания психиатра В. Ф. Чижа, я попытался посчитать слова-стимулы в повести «Вий», которые, относятся к предполагаемым комплексам. Кроме того, в меру своих возможностей я определил «фоновую» составляющую. Некое представление о ней можно было получить по частоте повторения «нейтральных» слов. На основании этих подсчетов можно выявить констеллированные комплексы и соответствующие им эмоции, которые отыгрывал Гоголь в процессе работы над «Вием». Разумеется, в «Вие», как и в любом художественном произведении есть свое клише, своя смысловая нить, обусловленная замыслом художника. Однако хорошо известно, что у Гоголя всегда были проблемы с замыслами: темы своих произведений он либо брал из фольклора, либо у кого-то из своих знакомых (например, у Пушкина), либо вообще «ограничивался» фрагментами.  Поэтому можно клишированные «замыслы» Гоголя практически всегда хорошо известны и понятны. Мы уже видели, как он, под воздействием своих комплексов, перекраивал архетипические сюжеты и составлял из них характерную для него патологическую мозаику. Осталось выявить ту индивидуальную эмоциональную составляющую личности писателя, которая «сшивала» в единое связное повествование эти перекроенные его комплексами архетипические лоскуты. Цель данного количественного дискурса заключается именно в прояснении этой сильной эмоциональной тональности (или тональностей). В результате таких дискурсивных подсчетов получается следующая картина:

 

Слово-стимул

Количество

Комплекс

Наличие/Отсутствие констелляции комплекса

Бояться, пугаться

9

Страх

 

Ужас

7

Страх

 

Страх, трепет

12+5

Страх

 

Страшно

26

Страх

 

Панический

1

Страх

 

Беспокойно, покойница

1+1

Страх

 

 

Итого: 61

Страх

ДА

 

 

 

 

Думать

30

Страх

ДА

Чувствовать

23

Страх

ДА

 

 

 

 

Корень «мерт» (смерть, мертвый, мертвец)

18

Смерть

 

Корень «умер» (умерла, умершая)

18

Смерть

 

Гроб

22

Смерть

 

Труп

6

Смерть

 

Панихида

1

Смерть

 

 

Итого: 65

Смерть

ДА

 

 

 

 

Хома (Фома)

29

Дезидентификция

НЕТ

Брут

10

Уровень фона

НЕТ

 

 

 

 

Философ

Итого: 126

Дезидентификация

ДА

Думать

30

Дезидентификация

ДА

Бурса(к)

20

Дезидентификация

ДА

Богослов

29

Дезидентификация

ДА

 

 

 

 

 

 

 

 

Покойница

1

Ниже фона

НЕТ

Жизнь, живой

19

Фон

 

Корень «шел»

20

Фон

НЕТ

Бог

1

Ниже фона

ДА

Корни «бог» и «бож»: богослов (Халява), «ей-богу», «боже мой» и др.

58 + 14 = 72

Дезиндентификация

ДА

Церковь, церковный

31

Дезиндентификация

ДА

Черт, и корень «черт»: черта очертить

10+5

Фон

 

 

 

 

 

Ведьма

19

Фон

 

Нечисть

5

Ниже фона

 

Баба

19

Фон

 

 

 

 

 

Смотреть

6

Страх

 

Видеть

28

Страх

 

Освещенный, свет /Темнота

26/11

Страх

 

 

Итого: 71

Страх

ДА

 

 

 

 

Случиться, случай

12

Фон

 

Чувство(вать)

23

Фон

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Слышать

18

Страх

 

Слушать

12

Страх

 

Голос/Звук/Тишина/Тихий

18/8/8/4

Страх

 

 

Итого: 68

Страх

ДА

 

 

 

 

Грусть, печаль

3 +3

Ниже фона

 

Радость, смех

2 + 5

Ниже фона

 

Находиться

13

Фон

 

Странный, странно

6

Ниже фона

 

Совершенно

17

Фон

 

Иметь

16

Фон

 

Обыкновенный/необыкновенный

23

Фон

 

 

 

 

 

Козак

31

Культурный фон

НЕТ

Пан

41

Культурный фон

 

Панночка

12

Культурный фон

 

 

В данной таблице приведены результаты этого количественного дискурса. Они дают основание предпологать, что основные констелляции Гоголя сосредоточены вокруг понятий: «страх», «смерть», «философ», «думать», «видеть», «слышать» и «Бог», «церковь». Понятия «страх» и «смерть» отражают хорошо известную констелляцию страха смерти. По свидетельству многих современников Гоголя, внешнее выражение страха смерти постепенно становилось все сильнее. Об этом же пишет в своей книге В. Ф. Чиж:

 

...Он уже давно боялся смерти и ада, и Арнольди говорит: «Все знают, как Гоголь боялся смерти и ада, и как эта мысль постоянно была для него причиной невыразимых страданий».[63]

 

Что касается ключевых слов «философ» и «думать», особенно первого из них, частота употребления которого является максимальной и даже пиковой, то можно предположить, что она попадает на нарциссический комплекс Гоголя, и имеет негативный оттенок. Дело в том, что именно в это время Гоголь стал добиваться профессуры, в чем часто получал отказ:

 

Только болезненное или патологическое состояние Гоголя объясняет нам печальный эпизод из жизни - его профессуру. Его патологическое убеждение в своем универсальном превосходстве в декабре 1933 года сочеталось с патологическим экзальтационным состоянием; эти два симптома патологической организации создали его профессуру. В декабре меланхолическое состояние Гоголя переходит в экзальтационное, и вот у Гоголя является мысль о кафедре в Киевском университете... безразлично, сам ли Гоголь дошел до мысли, что он может занять кафедру, или эту мысль подал ему Максимович, которому Гоголь, нужно думать, внушил такое же высокое мнение о себе, как Загоскину, Плетневу и Никитенко...

Экзальтационное состояние нарастает; вместе с тем растут самоуверенность и притязательность Гоголя... 23 декабря он пишет Пушкину о своих правах на кафедру... тут и [проявляется] его удивительная самоуверенность: «Во мне живет уверенность, что если я дождусь прочитать план мой, то в глазах Уварова он меня отличит от толпы вялых профессоров, которыми набиты университеты». Тут еще более неимоверное самовосхваление: «Там кончу я Историю Украйны и юга России и напишу Всеобщую историю, которой, в настоящем виде ее, до сих пор к сожалению не только на Руси, но даже и в Европе нет». Тут переоценка своего величия доходит до того, что двадцатичетырехлетний беллетрист, не написавший ни одной ученой статьи, рекомендует профессора на кафедру, может перемещать профессора из Москвы в Киев. «Кстати ко мне пишет Максимович, что он хочет оставить Московский университет и ехать в Киевский. Ему вреден климат. Это хорошо. Я его люблю. У него в естественной истории есть много хорошего, по крайней мере ничего похожего на [бестолковую] галиматью Надеждина. Если бы Погодин не обзавелся домом, я бы уговорил его проситься в Киев». Тут, наконец, есть несомненная неправда: «Как и поступил я назад три года, когда [я] мог бы занять место в Московском университете, которое мне предлагали...»

Я нарочно остановился на этом письме, так как только болезнью можно объяснить приведенные выдержки...

Никитенко, имевший возможность знать это дело, так говорит об этих баснословных требованиях: «Но Гоголь, вообразив себе, что его гений дает ему право на высшие притязания, потребовал себе звание ординарного профессора и шесть тысяч рублей единовременно. Однако министр отказал Гоголю»...

Сам Гоголь ничуть даже не сомневался, что вполне достоин кафедры; он даже смотрел свысока на профессоров и назначение на кафедру не считал для себя чем-то почетным...

Если бы Гоголь мог относиться к себе критически или, говоря иначе, если бы он был здоров, то он легко бы понял, что для него средняя история, ввиду его незнания древних и новых языков, совершенно недоступна...

...он и на профессоров, и на студентов смотрел так же, как смотрел на своих «дорогих наставников» и товарищей, когда учился в Нежине. Университеты наполнены «вялыми» профессорами, «студенты твои такой глупый будет народ, особливо сначала, что совестно будет для них слишком много трудиться». Конечно, что с «глупым народом» церемониться нечего...

...Как ни плохи были вообще слушатели Гоголя, однако же сразу поняли его несостоятельность... «Вышло то, что после трех-четырех лекций студенты ходили к нему только уж, чтобы позабавиться над «маленько сказочным» языком преподавателя», - свидетельствует профессор Васильев (Шенрок)... «Гоголь ничего не смыслит в истории», - свидетельствует И. С. Тургенев. Нет основания не верить и Никитенко, сообщающему, что лекции Гоголя были очень плохи, что студенты так относились к Гоголю, что начальство даже опасалось манифестации с их стороны.

Взаимные отношения между Гоголем и профессорами не могли быть не только дружественными, но даже удовлетворительными. Как ни плохи были наши университеты, все же традиции высшей школы не исчезли окончательно, и потому, как свидетельствует профессор Чижов, «самое вступление его в университет путем окольным (он обращался к протекции Пушкина, Жуковского, Дашкова, Блудова, Левашева, Вяземского), отдаляло нас от него как от человека».[64]

 

Таким образом, нарциссические комплексы Гоголя требуют «страшной мести». И писатель совершает эту месть, сначала подвергая едкой критике и профессуру и студентов:

 

Когда вся эта ученая толпа успевала приходить несколько ранее или когда знали,  что  профессора  будут  позже  обыкновенного,  тогда,  со  всеобщего согласия, замышляли бой, и в этом бою должны были участвовать  все,  даже и цензора, обязанные смотреть за порядком и  нравственностию  всего  учащегося сословия. Два богослова обыкновенно решали, как происходить битве: каждый ли класс должен стоять за себя особенно  или  все  должны  разделиться на две половины: на бурсу и семинарию. Во всяком случае, грамматики начинали прежде всех, и как только вмешивались риторы, они уже бежали прочь и становились на возвышениях наблюдать битву. Потом вступала  философия с черными длинными усами, а наконец и богословия, в ужасных шароварах и  с  претолстыми шеями. Обыкновенно оканчивалось тем, что богословия побивала всех, и философия, почесывая бока, была теснима в  класс  и  помещалась  отдыхать  на  скамьях.

Профессор, входивший в класс и участвовавший когда-то сам в подобных боях, в одну минуту, по разгоревшимся лицам своих слушателей, узнавал, что  бой  был недурен, и в то время, когда он сек розгами по пальцам  риторику, в другом классе другой профессор отделывал деревянными лопатками по рукам философию. С богословами же было поступаемо совершенно другим образом: им, по выражению профессора богословия, отсыпалось по мерке крупного гороху, что  состояло  в коротеньких кожаных канчуках.[65]

 

И далее:

 

В торжественные-дни и праздники семинаристы и бурсаки  отправлялись  по домам с вертепами. Иногда разыгрывали комедию, и  в  таком  случае  всегда отличался какой-нибудь богослов, ростом мало чем пониже киевской колокольни, представлявший Иродиаду или Пентефрию, супругу  египетского царедворца. В награду получали они кусок полотна, или мешок проса, или  половину вареного гуся и тому подобное.[66]

 

Приведенное ниже воспоминание позволяет сопоставить поведение Гоголя в нежинском лицее с поведением студентов. Хорошо заметно, что, с одной стороны, Гоголь высмеивает тот образ поведения своих товарищей, который был ему неприятен и вызывал отторжение:

 

В числе странностей Гоголя было много его своеобразных взглядов на все то, что общество признавало для себя законом. Это Гоголь игнорировал, называл недостойным делом, от которого надо было бежать и избавлять себя, как врага, мечом мысли. В церкви, напр., Гоголь никогда не крестился перед образами св. отцов наших и не клал перед алтарем поклонов, но молитвы слушал со вниманием, иногда даже повторял их нараспев, как бы служа сам себе отдельную литургию...

Вообще Гоголь отличался всякими странностями, даже и в словах. На деле же он иногда превосходил самого себя. Забывая часто, что он человек, Гоголь, бывало, то кричит козлом, ходя у себя по комнате, то поет петухом среди ночи, то хрюкает свиньей, забравшись куда-нибудь в темный угол. И когда его спрашивали, почему он подражает крикам животных, то он отвечал, что "я предпочитаю быть один в обществе свиней, чем среди людей". Такое отрицание было у него к обмену мыслей между людьми. Так, он не любил нас, детей аристократов, будучи сам демократом...

Вообще Гоголь не любил подражать кому бы то ни было, ибо это была натура противоречий. Все, что казалось людям изящным, приличным, ему, напротив, представлялось безобразным, гривуазным...

Гоголь часто не договаривал того, что хотел сказать, опасаясь, что ему не поверят и что его истина останется непринятой. Из-за этого он получил прозвище "мертвой мысли", т. е. человека, с которым умрет все, что он создал, что думал, ибо он никогда не изрекал ни перед кем того, что мыслил. Скрытность эта сделала Гоголя застенчивым, молчаливым. Гоголь был молчалив даже в случаях его оскорбления. - "Отвечать на оскорбление? - говорил он.- Да кто это может сказать, что я его принял? Я считаю себя выше всяких оскорблений, не считаю себя заслуживающим оскорбления, а потому и не принимаю его на себя". Замкнутость в нем доходила до высшей степени. Кто другой мог бы перенести столько насмешек, сколько переносил их от нас Гоголь? Безропотно он также переносил и все выговоры начальства, касавшиеся его неряшества... Заставить его сделать что-нибудь такое, что делали другие воспитанники, было никак нельзя. - "Что я за попугай! - говорил он.- Я сам знаю, что мне нужно". Его оставляли в покое, "с предупреждением впредь этого не делать". Но он всегда делал так, как хотел.

В. И. Любич-Романович по записи С. И. Глебова. Ист. Вестник, 1902, февр., 554 -559.[67]

 

Но с другой стороны, он приписывает им и собственные характерные особенности:

 

Весь этот ученый народ, как семинария,  так  и  бурса,  которые  питали какую-то наследственную неприязнь между  собою,  был  чрезвычайно  беден  на средства к прокормлению и притом необыкновенно прожорлив; так что сосчитать, сколько каждый из них  уписывал  за  вечерею  галушек,  было  бы  совершенно невозможное дело; и потому доброхотные пожертвования  зажиточных  владельцев не могли быть достаточны. Тогда сенат, состоявший из философов и богословов, отправлял грамматиков и риторов под предводительством одного философа,  -  а иногда присоединялся и сам, - с мешками на плечах опустошать чужие  огороды. И в бурсе появлялась каша из тыкв. Сенаторы  столько  объедались  арбузов и дынь, что на другой день авдиторы слышали от них вместо  одного  два  урока: один происходил из  уст,  другой  ворчал  в  сенаторском  желудке.[68]

 

Эти особенности можно сравнить с воспоминанием Арнольди:

 

Гоголь действительно работал всю свою жизнь над собою и в своих сочинениях осмеивал часто самого себя. Вот покуда, что известно и чему я был сви­детелем. Гоголь любил хорошо поесть и в состоянии был, как Петух, тол­ковать с поваром целый час о какой-нибудь кулебяке; наедался очень часто до того, что бывал болен; о малороссийских варениках и пампушках говорил с наслаждением и так увлекательно, что "у мертвого рождался аппетит"; в Италии сам бегал на кухню и учился приготовлять макароны. А между тем он очень редко позволял себе такие увлечения и был в состоя­нии довольствоваться самою скудною пищею...

Л. И. Арнольди. Мое знакомство с Гоголем. Рус. Вестн., 1862, т. 37, стр. 72 и сл.[69]

 

Правда, мы вряд ли можем сказать, что в данном случае Гоголь высмеивает самого себя, как и называя богослова именем Халява. Слово халява имеет несколько значений, но, наверное, в данном случае будут уместны только два. Первое происходит от польского cholewa - голенище. Дело в том, что бедные шляхтичи, в том числе служившие или воевавшие в России «брали на голенища» - то есть закладывать в сапоги мелкие подарки, еду или просто то, что можно взять бесплатно, «на халяву». Второе значение исходит из того, что в первой половине XIX века слово «халява» имело смысл грязный, неопрятный, неряха.

 

Мы снова обратимся к воспоминаниям современника:

 

Безропотно он также переносил и все выговоры начальства, касавшиеся его неряшества. Например, ему многократно ставилась на вид его бесприческа. Растрепанность головы Гоголя вошла у нас в общую насмешку. Голова у него едва ли когда причесывалась им; волосы с нее падали ему на лицо нерасчесанными прядями. Стричься он также не любил часто, как этого требовало от нас школьное начальство...

В. И. Любич-Романович по записи С. И. Глебова. Ист. Вестник, 1902, февр., 554 -559.[70]

 

Учился Гоголь очень плохо, всегда и во всем был неопрятен и грязен, за что особенно не жаловали его преподаватели и репетиторы, на которых, впрочем, он обращал мало внимания...[71]

В. И. Любич-Романович по записи М. В. Шевлякова. Ист. Вестн., 1892, дек., 695.

 

Приведенные сопоставления помогают увидеть, как отыгрывал Гоголь свои констелляции, как «мстил» обидевшим его людям и каким образом формировался его сатирический негативный образ. Он представляет собой совокупность того, что Гоголь не принимает во внешнем мире: и того, что он знает о самом себе. Точно таким же способом он создает образ Абсолютного Зла. «Концептуальную основу» этого метода он вложил в уста знаменитой Агафьи Тихоновны:

 

Агафья Тихоновна. Право, такое затруднение - выбор! Если  бы еще один, два человека, а  то  четыре.  Как  хочешь, так и выбирай.  Никанор  Иванович недурен, хотя, конечно, худощав; Иван Кузьмич тоже недурен. Да если  сказать правду. Иван Павлович тоже хоть и толст, а  ведь очень видный мужчина. Прошу покорно, как тут быть? Балтазар Балтазарыч опять мужчина с достоинствами. Уж как трудно решиться, так просто рассказать нельзя, как  трудно! Если бы губы Никанора   Ивановича  да  приставить  к  носу  Ивана  Кузьмина,   да   взять сколько-нибудь  развязности,  какая  у  Балтазара Балтазарыча,  да, пожалуй, прибавить к  этому  еще дородности Ивана Павловича  - я бы тогда  тотчас  же решилась.[72]

 

Таким образом, мы, по существу, пришли к связующей гоголевской эмоциональной ткани, соединяющей перекроенные им архетпические фольклорные лоскуты. Это прежде всего страх смерти, обусловленный глубокой нарциссической травмой, которая мучила Гоголя постоянно и возможно, оказала серьезное влияние на развитие его маниакально-депрессивных (или экзальтированно-меланхолических) состояний. Второй по силе эмоциональной связью является его грандиозная нарциссическая зависть и вместе с тем неизгладимая обида, которую он терпел со стороны «существователей», наряду с бессознательным стремлением как-то ее выместить, отыграть. И это ему удалось сделать в повести «Вий» через механизмы дезидентификации и проекции. В конце жизни этот страх стал уже постоянным и всепоглощающим:

 

Последние дни своей жизни Гоголь невыразимо мучился страхом смерти и ада; он страдал ужасно, с невыразимым страхом ждал смерти и даже, по всей вероятности, желал, чтобы ужасная для него минута настала скорее. Шенрок вполне верно говорит: «Психически вполне объяснимо желание поскорее подвергнуться опасности именно вследствие внушаемого ею беспредельного ужаса» Действительно, некоторые больные под влиянием этого страха покушаются на самоубийство. Я живо помню то поистине неописуемое страдание, которое переживали мои пациенты, ужасно боявшиеся смерти; страх смерти - это одно из самых ужасных мучений. Гоголь не мог думать о самоубийстве, но он не желал лечиться, сопротивлялся, когда оказывали ему пособия: он хотел, чтобы его мучения кончились скорее. Как ни горячо молился Гоголь, молитвы не успокаивали его... смертельная тоска, страх смерти всецело наполняли душу поэта в последние дни его мученической жизни. Гоголь невыразимо страдал и желал, чтобы эти страдания поскорее окончились; он понимал, что только смерть может окончить его мучения, и боялся смерти; можно себе представить весь ужас этого положения [В. Ф. Чиж, сс. 197-198].

Закончить эту часть мне хочется цитатой из статьи Д. С. Мережковского «Гоголь и черт»:

 

Он [Хома] «умер от страха» так же, как Гоголь. И святыня Божья не спасла его от дьявольской нечисти; церковь, бедная ветхая, вся дрожит под напором чудовищ и не может им противиться: они побеждают ее; бесплотная духовность оскверняется бездушной плотскостью - и предсказанная «мерзость запустения становится на месте святом»...

Каковы бы ни были предсмертные видения Гоголя, таков именно должен быть их пророческий смысл: его собственная убитая им муза, сверкающая страшной красотою ведьма в гробу среди церкви и уставленный на него, убийцу, палец Вия.[73]

 

«Мертвым взглядом посмотрел Гоголь на жизнь и мертвые души только увидел он в ней...»

«Мертвые, позеленевшие глаза...»

«Начала выговаривать мертвыми устами страшные слова...»

«"Архиерей" мертвечины»...

«Целое поколение ходячих мертвецов...»

«Но уже был мертвец и глядел как мертвец...»

«Ворочал он по сторонам мертвыми глазами и увидел поднявшихся  мертвецов...»

«Все мертвецы вскочили в пропасть, подхватили мертвеца и вонзили в него свои зубы...»

«Везде покойник у него живет удвоенной жизнью...»

«Он получил прозвище "мертвой мысли"...»

Это лишь малая толика отражений и проекций гоголевской мертвой души...



[1] М.-Л. фон Франц, «Феномены Тени и зла в волшебных сказках», М., «КЛАСС», 2008, готовится к печати

[2] Розанов о Гоголе «Пушкин и Гоголь». Впервые опубликована под названием "Несколько слов о Гоголе" - "Моск. ведомости", 1891, № 46, 15 февр.

[3] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[4] Там же.

[5] Там же.

[6] Там же.

[7] Там же.

[8] Там же.

[9] Там же.

[10] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[11] А.А. Афанасьев, «Народные русские сказки» в 3-х т., т. 1 № 104,  М., «Наука», 1985 г.

[12] «Иван-царевич и девица-царица», в сб. «Русская волшебная сказка», с. 235, Антология, М., «Высшая школа», 1992.

[13] М.-Л. фон Франц, «Феномены Тени и зла в волшебных сказках», М., «КЛАСС», 2008, готовится к печати

[14] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[15] Мтф. 6:21

[16] В. В. Розанов, «Опавшие листья», в сб. «О себе и жизни своей», с. 417, «Московский рабочий», 1990.

[17] В. В. Розанов «О легенде "Великий инквизитор", в сб. «О великом инквизиторе. Достоевский и последующие» Сложитель Ю. Селивестров. сс. 82-83, М., «Молодая Гвардия», 1991.

[18] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», сс. 112-114, М. «Республика», 2001.

[19] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[20] Арнольди, «Мое знакомство с Гоголем», Русский вестник, с. 63,  1862.

[21] Арнольди, «Мое знакомство с Гоголем», Русский вестник, с. 127,  1862.

[22] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», сс. 162-163, М. «Республика», 2001.

[23] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[24] В. В. Розанов, «Опавшие листья», в сб. «О себе и жизни своей», с. 211, «Московский рабочий», 1990.

[25] М.-Л. фон Франц, «Феномены Тени и зла в волшебных сказках», М., «КЛАСС», 2008, готовится к печати 

[26] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[27] М.-Л. фон Франц, «Феномены Тени и зла в волшебных сказках», М., «КЛАСС», 2008, готовится к печати

[28] Там же

[29] Там же 

[30] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[31] Там же.

[32] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[33] Архив друидов. http://druids.city.tomsk.net/drCircle.html

[34] М.-Л. фон Франц, «Феномены Тени и зла в волшебных сказках», М., «КЛАСС», 2008, готовится к печати

[35] М.-Л. фон Франц, «Феномены Тени и зла в волшебных сказках», М., «КЛАСС», 2008, готовится к печати

[36] Там же.

[37] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[38] Архиепископ Аверкий (Таушев), «ПРИИДИТЕ, ВСИ ЯЗЫЦЫ, БЛАГОСЛОВЕННОМУ ДРЕВУ ПОКЛОНИМСЯ, ИМЖЕ БЫСТЬ ВЕЧНАЯ ПРАВДА!..» Современность в свете Слова Божия, Слова и речи, Том 4, Сайт Церкви Иоанна Богослова

[39] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[40] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», сс. 169-170., М. «Республика», 2001.

[41] В. В. Розанов, «Опавшие листья», в сб. «О себе и жизни своей», сс. 417-418, «Московский рабочий», 1990.

[42] http://ru.wikipedia.org/

[43] В. В. Розанов «О легенде "Великий инквизитор", в сб. «О великом инквизиторе. Достоевский и последующие» Сложитель Ю. Селивестров. с. 83, М., «Молодая Гвардия», 1991.

[44] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[45] Там же

[46] Там же

[47] Там же

[48] В. В. Розанов «О легенде "Великий инквизитор", в сб. «О великом инквизиторе. Достоевский и последующие» Сложитель Ю. Селивестров. с. 84, М., «Молодая Гвардия», 1991.

[49] М.-Л. фон Франц, «Феномены Тени и зла в волшебных сказках», М., «КЛАСС», 2008, готовится к печати

[50] Там же.

[51] А. Н. Афанасьев, «Рассказы о ведьмах», в сб. Народные русские сказки в 3-х томах, т. 2, № 208.

[52] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[53] Там же.

[54] А.А. Афанасьев, «Народные русские сказки» в 3-х т., т. 1 № 104,  М., «Наука», 1985 г.

[55] В. В. Розанов, «Опавшие листья», в сб. «О себе и жизни своей», сс. 417-418, «Московский рабочий», 1990.

[56] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[57] М.-Л. фон Франц «Феномены Тени и зла в волшебных сказках», М., КЛАСС, готовится к печати.

[58] Там же

[59] Гоголь Н.В. «Вечера на хуторе близ Диканьки», часть 2 Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[60] Там же.

[61] Там же

[62] http://ru.wikipedia.org/

[63] Там же, с. 195.

[64] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», сс. 59 - 67, М. «Республика», 2001.

[65] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[66] Там же.

[67] В. Вересаев, Собр. Соч. в 4-х томах, т. 3, изд. «Правда», 1990. 

[68] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[69] В. Вересаев, Собр. Соч. в 4-х томах, т. 4, изд. «Правда», 1990. 

[70] В. Вересаев, т. 3.

[71] Там же

[72] Гоголь Н.В. «Женитьба», действие 2, явление 1.Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 2. М., 1984.

[73] Д. С. Мережковский «Гоголь и черт», с. 213, в сб. «В тихом омуте», М., «Советский писатель», 1991