Книги в моем переводе

Autonomy and Rigid Character

Автор:
Дэвид Шапиро

Объем: 252 стр.

Посмотреть все книги

Мертвая душа: Фокстрот на сладкое. Образ Хустова в романе "Мастер и Маргарита"

В. Мершавка

                                                            И когда, упав в твою гробницу,

                                                            Ты загрезишь о небесном храме,

                                                            Ты увидишь пред собой блудницу

                                                            С острыми жемчужными зубами.

 

                                                            Сладко будет ей к тебе приникнуть,

                                                            Целовать со злобой бесконечной.

                                                            Ты не сможешь двинуться и крикнуть...

                                                            Это все. И это будет вечно.

 

                                                                                 – Н. Гумилев «За гробом»

 

При посещении Воландом директора театра Варьете Степы Лиходеева вскользь упоминается некий Хустов. Это происходит и в воспоминаниях Степы о недавнем кутеже, и в разговоре с Воландом, который сам произносит эту фамилию. Кроме того, в тексте романа она встречается еще несколько раз. Самое «событийное» упоминание – о потопе, произошедшем в квартире Хустовых.

Хотя сам этот персонаж в романе не появляется, и о нем известно совсем мало и лишь «понаслышке», с нашей точки зрения, и он, а главное, его прототип, заслуживают отдельного обсуждения.

Перейдем к исследованию этого образа и его прототипа, начиная с самых ранних редакций романа. В первую очередь обратимся к географии, то есть, к дачам, о которых пишет Булгаков в разных версиях «Мастера и Маргариты»:

 

Степа тут же сообразил, что вчерашние деревья – это значит на даче у Чембакчи, куда его возил Хустов. Поцелованная дама была не жена Хустова, а не известная никому дама.

Дело происходило в Покровском-Стрешневе[1]

 

Именно, что дело вчера происходило в гостях у Хустова, на даче его на Клязьме, куда сам Хустов, автор скетча, и возил его. Степа припомнил даже, как нанимали таксомотор возле «Метрополя» и еще был при этом какой-то актер, и именно с патефоном, от которого потом, помнится, страшно выли собаки. Вот только поцелованная дама осталась неразгаданной.

Во всяком случае, это была не жена Хустова, а какая-то неизвестная, кажется, с соседней дачи, а впрочем, черт ее знает, откуда, но была.[2]

 

Именно, что дело вчера происходило в гостях у автора скетчей Хустова на даче в Сходне, куда сам Хустов и отвез Степу в таксомоторе. Припомнилось даже, как нанимали этот таксомотор у «Метрополя», был при этом еще какой-то актер и именно с патефоном, и корзина была громадная плетеная и в ней множество бутылок. Да, да на даче! Еще, помнится, выли собаки от этого патефона. Вот только дама, которую Степа поцеловал, осталась неразгаданной – не то она с соседней дачи, где еще запомнился пес на трех ногах, не то она на радио служит, черт ее знает.[3]

 

Именно, что дело вчера было на Сходне, на даче у автора скетчей Хустова, куда этот Хустов и возил Степу в таксомоторе. Припомнилось даже, как нанимали этот таксомотор у «Метрополя», был еще при этом какой-то актер не актер... с патефоном в чемоданчике. Да, да, да, это было на даче! Еще, помнится, выли собаки от этого патефона. Вот только дама, которую Степа хотел поцеловать, осталась неразъясненной... черт ее знает, кто она... кажется, в радио служит, а может быть, и нет.[4]

 

Итак, в ранних версиях «закатного романа» упоминаются Покровское-Стрешнево и Клязьма, в более поздних – Сходня. Попробуем выяснить, какие дачи находились в 20-е – 30-е годы в этих уголках Подмосковья.

Начнем с Покровского-Стрешнева:

 

Иваньково – бывшая деревня в Северо-Западном административном округе Москвы, на территории района Покровское-Стрешнево.

В 1918 г. по личному указанию Ленина дачи были отняты у артистов и отошли под санаторий РКП(б), впоследствии Московского горкома, который получил название «Чайка» по даче Лужского (с 1991 – пансионат Управления делами мэрии Москвы). В 1920 г. здесь побывал Ленин, навещая Инессу Арманд. В 20-е годы в Иванькове по-прежнему отдыхал Алексей Толстой. М. А. Булгаков записал в дневнике 2 сентября 1923 г.: «Сегодня я с Катаевым ездил на дачу к Алексею Толстому (Иваньково). Он сегодня был очень мил».[5]

 

Итак, в Покровском-Стрешнево был санаторий для партийной и правительственной верхушки, в котором бывал сам автор «Мастера и Маргариты». Что касается «дачи» на Клязьме, то и здесь можно найти нити, связывающие это место с Булгаковым:

 

Льялово – село в Солнечногорском районе Московской области, входит в городское поселение Менделеево. Расположено к северо-западу от Москвы, в верховьях реки Клязьма

…Затем Льялово за дочерью Козицких, Анной Григорьевной, отошло к ее мужу князю Александру Михайловичу Белосельскому-Белозерскому, а по смерти А.М.Белосельского-Белозерского – к его сыну Эсперу Александровичу

А.М. и Э.А.Белосельские-Белозерские, а также члены их семей похоронены в склепе под льяловской церковью…

К 1926 году в усадьбе был создан Дом отдыха ВЦИК, в котором отдыхали многие представители тогдашнего руководства (Н. И. Бухарин, А. В. Луначарский, А. И. Рыков и др.) После ликвидации ВЦИК по конституции 1936 года, «Морозовка» стала Домом отдыха хозяйственного управления Совнаркома (впоследствии Совета Министров).[6]

 

Как известно, второй женой Булгакова была Л. Е. Белосельская-Белозерская, приходившаяся родственницей упомянутым выше князьям Белозерским, бывшим владельцам дома отдыха ВЦИК, в котором, опять же отдыхали новые хозяева – представители партийно-правительственной верхушки.

Теперь о даче Хустова в Сходне, которую Булгаков оставил в окончательной редакции романа. Упоминания о ней сохранились в показаниях Н. А. Бухарина на следствии, а также в мемуарах А. М. Бухариной-Лариной:

 

Жили возле станции Сходня, где находились дачи, принадлежащие редакции «Известий». Невдалеке от нас была дача Карла Радека. Это было единственное лето, когда в связи с рождением ребенка Н.И. [Бухарин] в течение двух месяцев приезжал на дачу ежедневно, часто глубокой ночью, после окончания работы в редакции.[7]

 

Затем у меня [Бухарина] с Радеком был большой разговор на Сходне (на даче) по вопросам международной политики…[8]

 

Именно эти, последние, редакции романа позволяют нам выяснить, кто такой Хустов. Несомненно, речь идет о Карле Радеке, ибо Николай Бухарин сам принадлежал к партийной верхушке, а там требовался совсем иной подхалимаж. Что касается Хустова, то сам Воланд дает ему уничижительную характеристику, которая остается практически неизменной во всех редакциях романа:

 

– Я хочу вас попросить... – начал Степа искательно и не сводя глаз с незнакомца, – чтобы это... между...

– О, не беспокойтесь! Вот разве что Хустов...

– Разве вы знаете Хустова? – спросил Степа возвращенным голосом.

– Я видел его мельком у вас в кабинете вчера, но достаточно одного взгляда на лицо Хустова, чтобы сразу увидеть, что он сволочь, склочник, приспособленец и подхалим.

«Совершенно верно», – подумал Степа, изумленный таким кратким, но совершенно верным определением Хустова. Но тут тревога закралась в его душу…[9]

 

 В секретариате «Известий» работала последняя жена писателя – Е. С. Булгакова. Нам точно неизвестно, сколько она там проработала, но Карл Радек был чрезвычайно известной персоной в разных кругах советской элиты в 20-х – 30-годах годах, поэтому, вполне естественно, что он посещал дачи многих высокопоставленных лиц партийно-советского руководства.

Краткая характеристика Хустова, которую дал ему Воланд, находит свое подтверждение и в воспоминаниях современников Радека:

 

Он представлял собой необыкновенную смесь безнравственности, цинизма и стихийной оценки идей, книг, музыки, людей. Точно так же, как есть люди, не различающие цвета, Радек не воспринимал моральные ценности. В политике он менял свою точку зрения очень быстро, присваивая себе самые противоречивые лозунги. Это его качество при его быстром уме, едком юморе, разносторонности и широком круге чтения и было, вероятно, ключом к его успеху как журналиста. Его приспособляемость сделала его очень полезным Ленину, который при этом никогда не воспринимал его всерьез и не считал его надежным человеком. Как выдающийся журналист Советской страны, Радек получал распоряжения писать определенные вещи, которые якобы исходили не от правительства или Ленина, Троцкого или Чичерина, чтобы посмотреть, какова будет дипломатическая и общественная реакция в Европе. Если реакция была неблагоприятная, от статей официально отрекались. Более того, сам Радек отрекался от них…

…его не смущало то, как с ним обращаются другие люди. Я видела, как он пытается общаться с людьми, которые отказывались сидеть с ним за одним столом, или даже ставить свои подписи на документе рядом с его подписью, или здороваться с ним за руку. Он был рад, если мог просто развлечь этих людей одним из своих бесчисленных анекдотов. Хоть он и сам был евреем, его анекдоты были почти исключительно про евреев, в которых они выставлялись в смешном и унизительном виде. …В России на Радека смотрели как на аутсайдера, иностранца…[10]

 

 Постараемся вглядеться подробнее, чем именно прославился Карл Радек. Начнем с его биографии:

 

Карл Бернгардович Радек (псевдоним Radek – настоящее имя Кароль Собельзон, нем. Karol Sobelsohn; 31 октября 1885 года, Лемберг, Австро-Венгрия (ныне Львов, Украина) – 19 мая 1939 года, Верхнеуральск) – советский политический деятель, деятель международного социал-демократического и коммунистического движения.

В 19191924 годах член ЦК РКП(б); в 1920–1924 член (в 1920 секретарь) Исполкома Коминтерна, сотрудник газет «Правда» и «Известия».[11]

 

Рис. 1. Карл Радек (Кароль Собельзон)

 

Заметим, что Радек-Собельзон родился во Львове (Лемберге); на расстоянии чуть более 200 км от Львова в Западной Украине находится небольшой городок Хуст. Вполне вероятно, что его название стало производной фамилии Хустов.

Но у Булгакова были и другие основания дать Радеку фамилию Хустов.  

Дело в том, что в по-украински «хустя» означает «белье». Что касается Карла Радека, то он часто одевался экстравагантно. Об этом свидетельствует хотя бы один небольшой штрих. Ниже приведено описание того, как была одета советская элита, приглашенная на известном приеме посла Буллита в американском посольстве:   

 

Мужчины были во фраках, женщины в вечерних туалетах. Военные в форме при орденах. У Михаила Афанасьевича фрака не было, и он надел черный костюм. Елена Сергеевна – в длинном черно-синем платье, украшенном бледно-розовыми цветами. Главные партийцы тоже проигнорировали фраки и были в полувоенных френчах (все одевались, как Сталин). Только экстравагантный Карл Радек пришёл в своём любимом туристском костюме.[12]

 

Есть и другое интересное свидетельство, которое много говорит и о самом Радеке, и о его псевдониме:

 

И еще он был циник. Ради удачной остроты он мог пожертвовать кем и чем угодно, даже собственной репутацией. Представления о личной порядочности у него были весьма смутные. Мне рассказывали любопытную историю о происхождении его псевдонима «Радек», ставшего впоследствии его фамилией. Еще до революции, работая вместе с Розой Люксембург в Польской социалистической партии, Радек для какой-то заграничной поездки получил через Розу взаймы чей-то хороший костюм и пальто – и не вернул их. Роза в пылу какой-то дискуссии сказала ему, что он – «крадек» (по-польски «вор»). Радек, предварительно осмеяв это обвинение, сказал:

– Отныне я из слова «крадек» сделаю свою фамилию. Первая буква моего имени «Карл» – К, а остальное – Радек – я сделаю фамилией.

Когда, услышав это, я спросил Радека, куда же девались на самом деле позаимствованные пальто и костюм, он, не задумываясь, ответил:

– Понятия не имею. Мне они нужны были, чтобы проехать в Германию. В Германии я оставил их у своих знакомых и забыл о них. Никогда не интересовался туалетом… И личной собственности не придавал значения.[13]

 

На самом деле слово «вор» в переводе на польский язык «kradzie?» однокоренное русскому слову «красть», означающее «присваивать чужое, воровать, похищать». Однако в русском языке есть однокоренное слово «красться», означающее «пробираться тайком; осторожно, неслышно приближаться к чему-либо». При этом нам не удалось найти никакого намека на комического австрийского персонажа по фамилии Радек. Скорее, нужно вспомнить, что Радек родился в Западной Украине, а как известно, на украинском языке слово «рада» означает «совет». А «советник», соответственно, – «радник», вполне созвучное партийному псевдониму Кароля Собельзона.

 

После Февральской революции 1917 года в России Радек становится членом Заграничного представительства РСДРП в Стокгольме, действует как связной между руководством социалистических партий и германским Генштабом, содействуя организации отправки Ленина и его соратников в Россию через Германию. Вместе с Якубом Ганецким Радек организовывает зарубежные пропагандистские издания «Корреспонденция „Правды“» и «Вестник Русской революции».

После Октябрьской революции он приезжает в Петроград. В ноябре 1917 года становится заведующим отделом внешних сношений ВЦИК. С декабря того же года участвует в советской делегации на мирных переговорах в Брест-Литовске как член коллегии Народного комиссариата иностранных дел.

 

Итак, Радек становится членом коллегии комиссариата иностранных дел, а это несомненно означает его тесную связь с Лейбой Троцким-Бронштейном и Максимом Литвиновым-Валлахом. Эти два международных террориста теперь легализуются в качестве высших партийно-правительственных чиновников, но продолжают отстаивать интересы своих хозяев, живущих в США и Англии – представителей крупного еврейского банкирского капитала. При этом Троцкий действует на поверхности – практически на самом верху, тогда как Литвинов, как всегда, предпочитает держаться в тени. Но Радек является их креатурой, поэтому в его авантюрной биографии, сопоставимой разве что с биографией Якова Блюмкина, нет ничего удивительного.

 

В конце 1919 года Радек едет в командировку в Германию для поддержки революции. Там его арестовывают, но почти сразу же освобождают. С 1919 по 1924 годы Радек – член ЦК РКП(б). В 1920 году он становится секретарем Коминтерна, а затем членом исполкома этой организации. Сотрудничает в центральных советских и партийных газетах («Правда», «Известия» и др.).

23 августа 1923 года на заседании Политбюро ЦК РКП (б) Радек предложил организовать вооруженное восстание в Германии. Иосиф Сталин отнесся к этому предложению скептически. Всё же было решено создать комитет для подготовки восстания под руководством Радека. В последний момент ввиду неблагоприятной политической обстановки восстание было отменено (подробнее смотри статью Коммунистическое восстание в Германии в октябре 1923 г.)

С 1923 Радек – активный сторонник Льва Троцкого. В 1927 году исключен из ВКП(б) и Особым совещанием при ОГПУ приговорен к 4 годам ссылки и выслан в Красноярск. Репутации Радека серьезно повредили подозрения в его причастности к доносу на Якова Блюмкина, после чего последовал арест и скорый расстрел этого чекиста.

В 1925-1927 годах был ректором Университета народов Востока (Китайского университета) имени Сунь Ятсена в Москве и членом главной редакции Большой Советской Энциклопедии.[14]

 

Скажем несколько слово о «подозрениях» о причастности Радека к доносу на Блюмкина, а точнее, – о самом доносе. Процитируем все того же Исая Абрамовича:

 

Поведение Радека на процессе говорит само за себя. Но еще до этого моральное падение Радека проявилось в истории с Блюмкиным. Блюмкин, считавший Л.Д.Троцкого своим идейным вождем, во время своей поездки за границу тайно заехал к Троцкому на Принцевы острова, чтобы услышать от него лично изложение его политической позиции, и в частности – позиции по отношению к Советскому Союзу. Установив, что Троцкий не изменил социализму и продолжает бороться за рубежом против сталинской бюрократии с позиций защиты интересов СССР, Блюмкин согласился тайно помогать Троцкому и взял от него письмо к его единомышленникам в СССР.

На его беду он доверился Радеку, которого очень уважал и считал истинным единомышленником Л.Д.Троцкого, и прежде всего пошел к нему. Но Радек уже не был прежним. Узнав, что Блюмкин тайно посещал Троцкого и уверенный в том, что органы ГПУ проследили это и сейчас следят за каждым его шагом, Радек потребовал от Блюмкина, чтобы тот сам явился в ГПУ, рассказал о своем посещении Троцкого и о данных ему Троцким поручениях.

По некоторым сведениям, полученным Троцким, Радек предупредил Блюмкина, что если тот немедленно не явится в ГПУ и не расскажет там обо всем, то это сделает он, Радек, сам. В № 9 «Бюллетеня» оппозиции за март 1930 года напечатано официальное сообщение, в котором говорится: «После этого Блюмкин „покаялся“, явился в ГПУ и сдал привезенное им письмо Троцкого». Дальше там же говорится, что, по слухам, сам Блюмкин потребовал, чтобы его расстреляли.[15]

 

Что касается взаимоотношений Радека и Блюмкина, то, в данном случае речь идет не столько о «цинизме» и «беспринципности» Радека. Видимо, на этом этапе – а это 1930 г. – Литвинов и его хозяева решили сдать Троцкого и Блюмкина, поскольку те уже стали отработанным материалом. Особенно дискредитировал Папашу Блюмкин, который, работая в ГПУ, собственноручно убил немецкого посла Мирбаха, чтобы помешать установлению мира России с Германией. Блюмкина расстреляли в конце 1929 года.  В июле 1930 года  Папаша Литвинов становится наркомом иностранных дел. В политике, как и бизнесе, никогда не было морали, – только выгода и прагматизм. Можно говорить о цинизме писателя, например, Михаила Зощенко, однако сложно говорить о цинизме политика, ибо цинизм является одним из обязательных компонентов его успешной деятельности. Возможно, в жизни Карл Радек был циничным человеком. Но его цинизм не имеет никакого отношения к тому, что он «сдал» Блюмкина. Блюмкин стал не просто бесполезен Литвинову – он стал ему мешать.

Булгаков называет Хустова «автором скетчей» и «малой формы»: даже в наше время хорошо известно, что Радек любил рассказывать анекдоты и каламбуры, многие из которых придумывал на ходу. Приведем один пример:

 

Однажды Радек провожал некоего посла, возвращавшегося на родину. Отъезжающие и провожающие оживленно беседовали на перроне Белорусского вокзала, но, когда прозвучал гудок паровоза, извещающий, что до отхода поезда осталось пять минут, как и всегда бывает в таких случаях, наступило тягостное и неловкое молчание... Пытаясь разрядить обстановку, посол обратился к Радеку:

– Господин Радек! Не порадуете ли вы нас на прощание каким-нибудь свежим анекдотом?

– Охотно! – сказал Радек. – Например, знаете ли вы, какая разница между моей и вашей женой?

– Нет! – ответил посол и замер в ожидании остроумного ответа. В этот момент поезд тронулся и стал медленно набирать скорость. И тогда Радек, прощально маша рукой, медленно, почти по складам, произнес:

– А я – знаю...[16]

 

Зачастую, когда говорят о жене Карла Радека, имеют в виду Ларису Рейснер, хотя во время знакомства с Рейснер Радек был женат и имел четырехлетнюю дочь. Связь между Радеком и Рейснер была очень короткой и, вполне возможно, их отношения в той же степени можно назвать любовными, как и отношениями сотрудников-единомышленников. Действительно, как известно, с 18 и вплоть до своего покаяния в середине 20-х годов Карл Радек был ярым сторонником Троцкого, провозглашавшего идею мировой революции. Для России эта мировая революция должна была заключаться в экспорте революции в Германию. Совершенно ясно, что в таком развитии событий были заинтересованы деловые и правительственные круги Англии и США. В революционной России их глашатаем был Троцкий, а могучим двигателем и спонсором Максим Литвинов, создавший на английские деньги огромную революционную пропагандистскую и террористическую сеть в России и Европе. На вершине этого айсберга были Лейба Троцкий, Яков Свердлов и Александр Парвус (Израиль Гельфанд). Но были креатуры и помельче: Феликс Дзержинский, Леонид Красин, Александра Коллонтай, Федор Раскольников, Карл Радек (Собельзон), Яков Блюмкин, Лариса Рейснер, Якуб Ганецкий (Яков Фюрстенберг), Виктор Таратута (Аарон Руфелевич) и многие другие.

Как известно, и Владимир Ленин-Бланк, и Сталин были против экспорта российской революции в Германию, прекрасно понимавшие, что это значит на самом деле. Ленин фактически поплатился жизнью за свою прогерманскую позицию, а Сталин в 20-х годах фактически не обладал реальной силой ни в партии, ни в государстве.

Но коль скоро мы обсуждаем образ Хустова-Радека, подчеркнем одно важное обстоятельство: до сих пор многие английские и американские историки (как правило, евреи, выехавшие из СССР и России) хотят представить Радека исполнителем воли Ленина. Например, живущий в Англии и США Юрий Фельштинский в своей статье о Радеке пытается доказать, что в 1919 году он был послан Лениным с тайной миссией выдать немецкому правительству поджигателей революции в Германии Карла Либкнехта и Розу Люксембург.[17] Хотя Владимир Ленин-Бланк, конечно же, не хотел портить российско-германские отношения в угоду Англии и США, Радек никак не принадлежал к его агентуре. Вообще можно поставить вопрос: а была ли у вождя мирового пролетариата собственная агентура, о которой не знали Свердлов, Троцкий и Литвинов? Маловероятно. Радек, безусловно, мог выполнить ту функцию, о которой пишет Ю. Фельштинский, но с ведома и одобрения всесильного теневого Папаши, выполняя часть стратегического плана, намеченного в Лондоне и Вашингтоне.

Мы совершили этот краткий экскурс в политику, в которой не являемся специалистами, а лишь рассуждаем логически, не имея под рукой исторических документов, так как  большинство из них было уничтожено. Например, Максим Литвинов-Валлах уничтожил свой архив и никогда не публиковал никаких мемуаров, что вполне объяснимо. После этого экскурса снова вернемся к мимолетной подруге Радека Ларисе Рейснер и ее деятельности в период тесного с ним знакомства.

 

Лариса Михайловна Рейснер (1(13) мая 1895, Люблин – 9 февраля 1926, Москва) –революционерка, участница гражданской войны в России, журналистка, советская писательница.

 

Рис. 2. Лариса Рейснер

 

Раннее детство провела в Томске, где ее отец преподавал в университете, 1903–1907 в Германии, затем переехала в Петербург, где окончила гимназию и Психоневрологический институт. В 1915–1916 вместе с отцом выпускала литературный журнал «Рудин». Была возлюбленной поэта Гумилева.

После разрыва с Гумилевым в 1917-м она связала свою судьбу с революционерами, став не только женой, но и адъютантом Фёдора Раскольникова, поначалу влюбленного в Александру Коллонтай. В 1923-м она внезапно рассталась с Фёдором Раскольниковым. Ее выбор вызвал всеобщий шок: низкорослый очкарик Карл Радек со своей явно не романтической внешностью выглядел особенно карикатурно рядом со стройной красавицей.

Умерла Лариса Рейснер 9 февраля 1926 в Москве в возрасте 30 лет от брюшного тифа. Мать и брат Игорь выжили. Лариса не оправилась от болезни, поскольку на тот момент была сильно истощена работой и личными переживаниями. В Кремлевской больнице, где она умирала, при ней дежурила ее мать, покончившая самоубийством сразу же после смерти дочери.[18]

 

А далее очень интересные подробности, связанные с ее секретной миссией в Германию:

 

Служебный заграничный паспорт на имя Магдалины Михайловны Краевской, сотрудницы Полномочного представительства, отправляющейся с дочерью Алисой двух лет в Германию, с фотографией Ларисы Рейснер, был получен ею 21 сентября. Выезд из Москвы – 24 сентября. Отметка Берлина – 30 сентября. 18 января 1924 года Магдалина Михайловна Краевская с дочерью Алисой пересекла советскую границу на обратном пути. Транзитных штампов около десяти. Дрезден – по свидетельству Карла Радека – 21 октября.

По партийным документам, в Дрезден Лариса Рейснер приезжала в качестве члена правления Всероссийского кинотреста, затем направлялась в Берлин и Гамбург (Тихонова 3.  Л. Рейснер – дочь революции // Вопросы истории. 1965. № 7. С. 205–208).

На бланке «Красного Интернационала профсоюзов» А. Лозовский (настоящее имя Соломон Абрамович Дридзо) пишет: «Дорогая Лариса Михайловна. Я знаю, что Вас ожидает, но не понимаю, почему Вы не подаете никаких масонских знаков о Вашем существовании. А между тем ввиду предстоящих Вам похождений (к которым я руку приложил) я должен Вас видеть. Звоните или просто приходите ко мне на квартиру завтра во вторник около часу. Телефон: Кремль, квартира. Привет звезде Афганистана, внезапно появившейся и еще более внезапно померкшей на небе Профинтерна».

По словам Карла Радека, Лариса Рейснер пришла к нему в сентябре с просьбой помочь ей выехать в Германию. К. Радек, член Президиума Исполкома Коммунистического интернационала, 25 января 1924 года выдал ей справку: «Настоящим удостоверяю, что тов. Л. М. Рейснер провела время с середины октября 1923 по половину января 1924 на нелегальной зарубежной работе».[19]

 

В Германию Рейснер выехала вместе с Радеком – тем самым Радеком, который по мнению Ю. Фельштинского, оказал неоценимую услугу правительству Германии, выдав известных главарей и зачинщиков революционного мятежа в Германии. Но на сей раз миссия Радека является совершенно иной:

 

С. С. Шульц считал, что гамбургское восстание «закрутил Радек». Другие современные исследователи убеждены, что Радек и Рейснер «контролировали финансовую помощь Советской России немецким коммунистам во главе с Тельманом» (Лариса Рейснер – загадочная женщина русской революции // Смена. 1995. 12 мая. С. 9).

В статье Радека о Рейснер в энциклопедическом словаре «Гранат» можно прочитать: «Рейснер отправляется в Германию с двоякой задачей: она должна дать русскому рабочему картину гражданской войны, назревающей там под влиянием захвата Рура французами и экономической разрухой. В случае захвата власти в Саксонии должна стать офицером связи между частью ЦК Германской коммунистической партии и представительства Коминтерна, находившегося в Дрездене, и остальной частью»…

 

В Германию Лариса приехала с удостоверениями «Известий», «Правды» и «Красной газеты». В «Известиях» под рубрикой «Очерки современной Германии, от нашего спецкора Rеvera» напечатаны: «Дети рабочих» (14 ноября 1923 г.), «Хильда – человек 8 лет» (16 декабря 1923 г.), «Гамбург – город вольный» (17 февраля 1924 г.); в журнале «Жизнь» (№ 7, 1923) «Меньшевики после восстания» с рисунками восьмилетнего «комсомольца» Ганса П. Свои рисунки гамбургский Гаврош подарил Ларисе Рейснер. Берлинские очерки были опубликованы в составе книги «Гамбург на баррикадах» в 1925 году (издание ЦК МОПРа). В 1924 году – в издательстве «Новая Москва»…

 

Обращаясь к родителям, Лариса Михайловна несколько раз предупреждает: «Пишите мне через т. Уншлихта – для Изы. Ни имени, ни адреса не надо. Помните, никому ничего не перерассказывайте, погубите меня».

Магдалина, Иза, Ревера…[20]

 

1923 год. Ленин-Бланк фактически является недееспособным. Сталин категорически против участия России революции в Германии. Нарком иностранных дел Чичерин никогда не был самостоятельной фигурой, тем более организатором подрывных акций. Тогда кто же послал в Германию Радека и Рейснер с такой секретной миссией? Кто выделял средства на «революцию», которые контролировали Радек и Рейснер? –  Ответ напрашивается сам собой: Троцкий и Литвинов.

 

По этой книге – «Гамбург на баррикадах» – в 1926 году был снят в Одессе художественный фильм «Гамбург» Всеукраинским фотокиноуправлением (ВУФКУ), режиссером В. Баллюзеком… На украинский язык книга «Гамбург на баррикадах» была переведена почти сразу же после выхода в Москве.[21]

 

Хотя фильм был снят уже после смерти Ларисы Рейснер, ее мгновенно напечатанная книга и публикации ее статей свидетельствуют о том, что она была обласкана… – людьми, имевшими деньги и власть, но только не Сталиным, у которого тогда не было ни того, ни другого. Да и желания «раскручивать» писательницу, поэтессу и секретного агента Троцкого и Литвинова Ларису Рейснер у него тоже не было.

Вернемся еще раз к фрагменту из самой ранней версии романа:

 

Вспомнилось начало: кинорежиссер Чембакчи и автор малой формы Хустов, и один из них с плетенкой, в которой были бутылки, усаживали Степу в таксомотор под китайской стеной. И все. Что дальше было – решительно ничего не известно.

– Но почему же деревья?.. Ах-ах... – стонал Степа.

Тут под деревом и выросла эта самая дама, которую он целовал.

Только не «Метрополь»! Только не «Метрополь»!

– Почему же это было не в «Метрополе»? – беззвучно спросил сам у себя Степа, и тут его мозг буквально запылал.

Патефона, никакого патефона в «Метрополе» быть не может. Слава богу, это не в «Метрополе»! [22]

 

Теперь проясняются подробности, до которых раньше было трудно догадаться. Например, откуда взялся кинорежиссер Чембакчи. В одной из наших предыдущих статей мы уже расшифровывали эту фамилию.[23] Как известно, она позже перекочевала к конферансье, в итоге ставшему Жоржем Бенгальским. Но ее «амурный» смысл сохраняется, независимо от прототипа. Вспомним, что по «партийным документам Лариса Рейснер приехала Дрезден в качестве члена правления Всероссийского кинотреста». Разумеется, обладая таким удостоверением, она была знакома (возможно, даже близко знакома) с многими кинорежиссерами «чембакчи».

Краткое упоминание Булгаковым «китайской стены», которое больше не встречается ни в одной редакции романа, может быть связано с тем, что именно в это время Карл Радек был ректором Китайского университета имени Сунь Ятсена в Москве. Если, опять же, обратиться к фамилии Хустов, то в переводе с одного из испанских диалектов chuste означает «желтое лицо». И в заключение скажем еще несколько слов о «Метрополе»:

 

«Метрополь» превращается  в резиденцию руководителей большевистской партии  и советского государства. Теперь его  называют  Вторым Домом Советов. Центральный ресторан отеля, где еще недавно элита общества наслаждались изысканной кухней и винами, был превращен в зал заседаний. Стены зала помнят выступления Ленина, Троцкого, Свердлова. В роскошных номерах поселились большевики – Георгий Чичерин, Николай Бухарин, Владимир Антонов-Овсеенко. На втором этаже располагается приемная Якова Свердлова. Многие номера были превращены в учреждения: здесь располагались народные комиссариаты иностранных дел, внешней торговли, народного хозяйства [до 1918 г.].[24]

 

Потом комиссариаты разъехались по другим адресам. Но это не значит, что номера «Метрополя» перестали быть местом конфиденциальных встреч, в том числе дипломатов и секретных агентов, как раньше.

Вообще говоря, этот фрагмент первой редакции романа очень информативен, и мы искреннее радуемся, что Михаил Афанасьевич его не уничтожил. При его чтении, появляется много вопросов, которых не было бы, не буть этого текста. Часть из них уже послужила материалом для наших интерпретаций, другая часть, не менее загадочная, еще ждет своего часа. Например, почему у Булгакова во всех версиях в разных вариациях фигурирует патефон, но лишь в первой он пишет:

 

Патефона, никакого патефона в «Метрополе» быть не может. Слава богу, это не в «Метрополе»!  

 

Почему в «Метрополе» не может быть никакого патефона? Почему «слава богу»? И почему в последующих версиях, в том числе и окончательной версии романа, «китайской стены» уже нет, и все происходит именно в «Метрополе»?

На все эти вопросы у нас есть ответы, однако они, как и исследование самого персонажа Степы Лиходеева, выходят за рамки этой статьи, поэтому мы обязательно к ним вернемся в будущем.

А пока вернемся к той «даме», которая не была женой Хустова и с которой целовался Степа Лиходеев, – Ларисе Михайловне Рейснер. Точнее говоря, вернемся не столько к ней, сколько к обстоятельствам ее смерти.

Как правило, во всех биографиях Л. М. Рейснер пишут, что она умерла от брюшного тифа, выпив сырого молока. Вот один из таких примеров, который, возможно был первым, и уже с него списывали все остальные:

 

«Пустая и злая случайность, глоток сырого молока, отравленного тифозными бактериями, прервал на середине эту удивительно задуманную и блестяще выполненную жизнь», – писала В. Инбер.[25]

 

Однако оказывается, что в действительности все происходило несколько иначе. Автор биографии Рейснер делает следующую оговорку:

 

Сестра Михаила Андреевича Рейснера [отца Ларисы Рейснер] Екатерина Андреевна рассказывала, что на молоке был сделан крем для пирожных. Поскольку Михаил Андреевич не ел пирожных, он единственный из домашних не заболел.[26]

 

Крем для пирожных, которые, судя по всему, не делали дома, а купили, и стакан сырого молока – совершенно разные вещи. Известно, что пирожными отравились все домашние, за исключением отца, который их не ел. Отравилась и мать Ларисы. Но случилось так, что ее родственники, включая пожилую мать, выжили, а сама 30-летняя Лариса, пролежав пять недель в Кремлевской больнице, умерла. Разве это не кажется странным? Правда, по одной версии (взятой из векипедии) мать покончила жизнь самоубийством. По версии автора книги о Ларисе Рейснер Галины Пржиборовской, ее отец и мать как-то подозрительно быстро (в течение года после смерти дочери) умерли от рака. Хотя по свидетельству Варлама Шаламова после смерти дочери ее отец еще был бодр и выступал с докладами.

 

Диспут «Богема» шел в Политехническом музее. Доклад, большой и добротный, делал Михаил Александрович Рейснер, профессор истории права 1-го МГУ, отец Ларисы Михайловны. Сама Лариса Михайловна в то время уже умерла.[27]

 

 

Но если вспомнить еще одну смерть – М. В. Фрунзе, который умер на операционном столе всего за 4 месяца до смерти Ларисы Рейснер, – якобы по ошибке врачей (или, еще более дикая версия, – по тайному приказу Сталина), то удивление быстро проходит. Почему оно проходит, мы вкратце коснемся в конце этой статьи. А сейчас вернемся к «глотку сырого молока», – то есть к версии, запущенной Верой Инбер. Когда пишут об этой особе от литературы, почему-то забывают об одном очень важном факте из ее биографии. Ее мать

Фанни Соломоновна Шпенцер (Бронштейн), была двоюродной сестрой Лейбы Троцкого-Бронштейна. В их семье Лейба жил и воспитывался в пору своей учебы в Одессе в 18891895 годах.[28]

 

 

Рис. 3. Вера Моисеевна Шпенцер (Инбер)

 

Таким образом, с подачи двоюродной сестры Лейбы Бронштейна была распиарена и вошла в обиход версия о смерти Ларисы Рейснер от «глотка сырого молока». Возможно, так оно и было. Но скорее всего было иначе. Не будем забывать, что одной из партийных кличек Троцкого-Бронштейна была «антид-ото», а как уже известно, в переводе с испанского antídoto – антидот, противоядие.

Еще одна небезынтересная деталь. Практически во всех эпизодах этого фрагмента романа у Булгакова есть упоминание о том, что «страшно выли собаки». А в таком случае нелишне вспомнить и о другом псевдониме Лейбы Бронштейна – перо. В переводе с того же испанского perro – собака. А как известно, собаки воют, когда чуют покойника.

В некоторых приведенных цитатах Булгаков вскользь упоминает, что неизвестная дама, с которой целовался Степа Лиходеев, кажется, была с радио. В главе о самом красном директоре мы затронем подробнее тему «дамы с радио», а теперь отвлечемся от образа Хустова и перейдем к двум другим персонажам, фамилии которых лишь упоминаются в разных версиях романа.

 

Фокстрот на Сладкое

Приведем несколько очень коротких цитат из разных версий романа, в которых приведены лишь фамилии персонажей. Но мы считаем, что они имеют прямое отношение к тем революционным деятелям, которым посвящена эта статья.

 

Плясал беллетрист Износков с девицей-архитектором Сладкой…[29]

 

Заплясал Глухарев с девицей – архитектором Тамарой Сладкой…[30]

 

…плясали виднейшие представители поэтического подраздела Массолита, то есть Павианов, Богохульский, Сладкий…[31]

 

В каждой из этих кратких цитат обратим внимание на фамилии персонажей с фамилиями Сладкая и Сладкий. По нашему мнению, они соответствуют тем же самым прототипам, которым посвящена наша статья: Карлу Радеку и Ларисе Рейснер.

Если мы правы, то расшифровка этих «образов второго плана» покажет глубину мысли Булгакова, который смог в одной фамилии (и еще в двух словах) узнаваемо зашифровать конкретных исторических персонажей. Надеемся, что их расшифровка покажется читателю убедительной.

Поскольку мы знаем, о ком идет речь, наше обращение к классике – роману Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» – уже не кажется случайным. Как известно, он заканчивается духовным единением двух мятущихся душ: Родиона Раскольникова и Сонечки Мармеладовой. Как известно, Лариса Рейснер была замужем за однофамильцем Родиона – Федором Раскольниковым, поэтому можно говорить о прямой ассоциации Ларисы Рейснер и Сонечки Мармеладовой.

Во-первых, Достоевский дал Сонечке «сладкую» фамилию – Мармеладова. Во-вторых, как известно, Сонечка была проституткой, то есть продавалась за деньги. Лариса Рейснер не была проституткой, ибо получала деньги за совсем другую деятельность. Но она была блудницей или шлюхой – такой же, как Софья Перовская, Вера Фигнер, Александра Коллонтай, Мария Андреева и некоторые другие «валькирии революции». Скажем сразу: в данном случае мы ни в коей мере не претендуем на нравственное осуждение их сексуально-раскрепощенного поведения. В конце концов, добровольный секс и даже сексуальные отношения с боссами не идет ни в какое сравнение с красным террором. Мы лишь стремимся дать объективное представление о «комиссаршах», и не делать из них окуджавских «комсомольских богинь», независимо от того, в какую высокую постель в партийно-советской иерархии им удалось влезть.

Приведем лишь один фрагмент: 

 

Судя по всему, карьерный и жизненный взлет революционной красавицы [Ларисы Рейснер] начался с того, что ей удалось проникнуть в поезд (а скорее всего и в купе) наркома обороны Льва Троцкого. Основатель Красной Армии руководил войсками, разъезжая по стране, изрезанной фронтами, в бронированном поезде под охраной революционных матросов. Лариса упросила его взять ее с собой в поездку на Восточный фронт. Историки не верят, что обошлось без фул-контакта – не та была репутация у трибуна революции: молоденьких и красивых он не пропускал мимо рта даже в изгнании и в старости.

Говорят, что, насытившись пламенной революционеркой, Троцкий передал ее своему преданному соратнику – красному мичману в адмиральской должности, Федору Раскольникову. (Заметим в скобках, что молва приписывает Ларисе Рейснер связь со многими соратниками Троцкого. Так, злые языки утверждали, что она занималась любовью на еще теплых трупах расстрелянных белых офицеров со знаменитым террористом, шпионом, чекистом, полиглотом, поэтом и вдохновенным гулякой Яковом Блюмкиным. Но, возможно, это злопыхательские измышления – по крайне мере, по части теплых трупов. А будет еще и Карл Радек, хотя об этом – позже.)[32]

 

Будет еще и первый заместитель Троцкого Эфраим Склянский, целовавший ей ноги, и многие другие. Причина трагического конца Ларисы Рейснер – сладкие пирожные с зараженным кремом, – может устранить оставшиеся сомнения относительно прототипа Сладкой. Но, кроме фамилии, в разных версиях романа Булгаков делает еще два штриха: в одной он называет девицу – архитектором Сладкой, в другой – архитектором Тамарой Сладкой. Придется разобраться и с «архитектором», и с «Тамарой».

 

 

Рис. 4. Сладкие губы

 

Начнем с «архитектора». Это слово означает «строитель», «созидатель». Такой созидательницей и была у Достоевского Сонечка Мармеладова. Зато бывшая мадам Раскольникова полностью оправдала фамилию мужа, от которой она отказалась, разрушив собственную семью, да и многое другое. В «архитекторе» Сладкой слышится хорошо знакомая нам булгаковская ирония.

 Еще более ироничен вариант «архитектора Тамары Сладкой» Имя Тамара – производное от имени иудейского имени Фамарь (Тамар — «финиковая пальма»‎). Такое имя носят три библейских персонажа. Мы ограничимся одним из них:

 

…жена Ира, одного из сыновей Иуды, родоначальника легендарного колена Иудина. Овдовев, была выдана замуж за второго сына – Онана и также овдовела. Родила двух детей от своего свёкра, соблазнив его инкогнито (как блудница) и в качестве будущего доказательства выпросив у него печать, перевязь и трость. Эти предметы были ею предъявлены, когда Иуда хотел казнить беременную вдовую невестку за блуд. Имена их сыновей – Фарес (Перец) и Зара (Зарах). (Быт.38:6, 11, 13, 24).[33]

 

 

Рис. 5. Иуда и Фамарь, неизвестный художник школы Рембрандта

 

Нам ничего неизвестно о том, как относился Михаил Рейснер к полной сексуальной раскрепощенности своей дочери, поэтому мы не можем оценить, был ли предельно точен Булгаков в выборе имени «Тамара». Но это уже не столь важно. Нам удалось показать, что даже при чрезвычайно кратком описании «девицы», танцующей «фокстрот» в ожидании Берлиоза (к тому времени уже мертвого) мы с большой степенью вероятности смогли установить ее прототип.

Осталось лишь отметить, что девица Сладкая появляется лишь в ранних версиях романа – в окончательной редакции ее нет. И еще: в этой статье мы не будем выявлять прототипов ее партнеров по танцу: Износкова и Глухарева. Ограничимся допущением: вполне возможно, что Булгаков имел в виду, например, Всеволода Вишневского. А может быть, и нет.

Перейдем к другому «Сладкому» персонажу, о котором не говорится ничего вообще, за исключением фамилии. Разумеется, это не Федор Раскольников, ибо мы только что показали, что вся «сладость» этой метафоры исходит от женщины. Но в данном случае танцующий Сладкий появляется не в начальных, а в окончательной версии романа, тогда как девицы с одноименной фамилией уже нет.

Мы утверждаем, что под Сладким Булгаков имеет в виду Радека.

Начнем с того, что 25 сентября 1932 года широко отмечался юбилей писательской деятельности Максима Горького. На этом юбилее Радек рассказал анекдот: «Мы все называем именем Максима Горького: город Горький, улица Горького, колхоз имени Горького… А не назвать ли нам всю нашу жизнь в его честь – максимально горькой[34]

Этот каламбур, как и многие другие каламбуры этого автора «малой формы» был широко известен в писательской среде, и Булгаков не мог о нем не знать.

Вторая причина: в 1937 году, когда Радек был уже арестован, в Москву приехал Лион Фейхтвангер, к тому времени автор многих книг, среди которых был роман «Еврей Зюсс», написанный еще в 1925 г. Главный герой романа – Йозеф Зюсс Оппенгеймер, придворный финансист герцога Карла?Александра. Об этом еврее, сумевшем стать неофициальным правителем герцогства, стали складывать легенды и мифы, писать пасквили сразу же после его ареста и последовавшей за ним в феврале 1738 г. казни.[35] По своему положению в партийно-дипломатической иерархии Радек был, конечно же, ниже Йозефа Оппенгеймера – но только внешне. Что касается тихой тайной дипломатии, которую всегда проводил Максим Литвинов-Валлах, его положение было совершенно иным. Радек много делал, знал еще больше, и когда-то стал знать слишком много, чтобы дальше оставаться в живых.

После отстранения от власти Лейбы Бронштейна-Троцкого Радек покаялся, отправился в ссылку, но остался в живых. Видимо, Литвинов посчитал, что он еще может быть ему полезен. Но в 1936 году настал его час. Его ждала такая же участь, как и Гирша Сокольникова-Бриллианта. Разумеется, Сталин представлял себе, на кого работал Радек, поэтому не подписал ему смертный приговор, хотя тот был одним из главных обвиняемых по делу «параллельного антисоветского троцкистского центра. По всей вероятности, Сталин решил предложить ему (и Сокольникову) какую-то сделку (если угодно, «перевербовать»), заменив ему смертную казнь 10 годами тюрьмы.

Радека, как и Сокольникова, поместили в Верхнеуральский изолятор. Не забудем, что в это время главой НКВД был ставленник Литвинова Николай Ежов. Далее события развивались следующим образом:

 

В Верхнеуральскую тюрьму, где сидел Радек, приехал оперуполномоченный секретного политического отдела НКВД Кубаткин. Сначала он использовал привезённого с собой заключенного, уголовника Мартынова, чтобы тот спровоцировал драку, но убить Радека не удалось. Через несколько дней он привез другого заключенного, называемого «Варежников» – на самом деле это был Степанов, бывший комендант НКВД Чечено-Ингушской ССР, осуждённый за служебные прегрешения. Тот, опять спровоцировав драку, убил Радека. Степанов вскоре, в ноябре 1939 года, был отпущен на свободу, а Кубаткин поднялся в должности – стал начальником УНКВД Московской области.[36]

 

Редкий человек из нашего поколения не видел сериала, в котором местный криминальный авторитет достает в тюрьме неугодных ему свидетелей. Он подкупает нужного человека в системе правоохранительных органов, и тот либо закрывает глаза на убийство ненужного свидетеля другими заключенными, либо сам организует его убийство. Таких фильмов и сценариев множество, и нет никаких оснований считать их пустыми выдумками, не имеющими реальной основы.

Но в то время ничего такого делать было не нужно, ибо во главе карательной системы стоял ставленник Максима Литвинова – Николай Ежов. Не нужны были ни подкуп, ни уговоры. Все и так было ясно. Поэтому маленький громила делал все, что заказывал громила большой.

Однако мы отвлеклись от Фейхтвангера и романа «Еврей Зюсс», написанного им в еще в 1925 году. Ведь мы вспомнили о нем далеко не случайно. Дело в том, что немецкое слово süß (зюсс) на русский язык переводится как «сладкий».

Мы почти подошли к финалу. Осталось несколько важных и любопытных нюансов. Например, в приведенном выше анекдоте насчет «максимально горькой жизни» кроется важная двусмысленность, ибо Максимом звали не только Горького, но и Литвинова.

И еще один нюанс: в более ранних версиях романа Хустовы живут в квартире № 30 (у них происходит потоп), а в более поздних – в квартире № 80. Очевидно, что разница этих номеров составляет как раз номер «нехорошей» квартиры. Поскольку Булгаков «видел» опубликованный роман в его окончательной редакции, он остановился именно на последнем варианте. Тогда возникает вопрос: какие у писателя были мотивы увеличить номер квартиры Хустовых на 50?

Не исключено, что причиной появления числа 30 был тридцатилетний возраст покойной Ларисы Рейснер, и впоследствии Булгаков захотел скрыть это число. Возможно, у писателя были и другие причины…

 

В заключение скажем, что в 1925-1926 гг. скончались по разным причинам (были ликвидированы) практически все основные подручные Максима Литвинова-Валлаха и Лейбы Троцкого-Бронштейна, связанные с террористической, экспроприаторской и тайной дипломатической деятельностью и осуществлявшие его замыслы. Приведем лишь несколько имен, еще не забытых по сей день:

 

Александр Парвус (Лазарь Гельфанд) – декабрь 1924; Евгения Бош – январь 1925; Александр Мясников (Мясникян) – март 1922; Григорий Котовский – август 1925; Эфроим Склянский – август 1925; Михаил Фрунзе – октябрь 1925; Лариса Рейснер – февраль 1926; Виктор Таратута (Аарон Руфелевич) – май 1926; Феликс Дзержинский – июль 1926; Леонид Красин – ноябрь 1926; Адольф Иоффе – ноябрь 1927.      

 

До этого (уже после гражданской войны) были устранены: Симон Тер-Петросян (Камо) – июль 1922; Вацлав Воровский – май 1923 и Виктор Ногин – май 1924.

 

Так что Лариса Рейснер, как и Михаил Фрунзе, были лишь двумя фамилиями в длинном папашином списке на выбывание. Конспиративная террористически-пропагандистская проанглийская и проамериканская большевистская агентура выполнила свою функцию и стала отработанным материалом. Для решения новых задач Максиму Литвинову нужны были новые люди, практически ничего не знавшие ни о нем, ни о его связях в прошлом. Сейчас это в политике называется «приход новой команды», а тогда, наверное, – зачистка отработанного материала.