Мертвая душа:.. Исторический консилиум

 

Часть. 4. Особенности психопатологии Гоголя. Исторический консилиум

 

Эту часть статьи мы посвятим только одному вопросу - максимально точному клиническому определению психопатологии Гоголя с точки зрения современного психоанализа и характерологического анализа. Не имея точного представления об этой психопатологии, мы будем по-прежнему называть «странностями» типичные симптомы Гоголя, которые выражались в его поведении, а самое главное, - имея более полное представление о психопатологии писателя, мы постараемся увидеть, как те или иные симптомы отразились и на его литературном творчестве. Одним из самых важных источников, которые в настоящее время заслуживает доверия, является книга  В. Ф. Чижа, «Болезнь Гоголя». Так что при выявлении диагноза Гоголя мы в первую очередь будем опираться именно на нее. Из нее мы возьмем и значительную часть симптоматики; какая-то часть симптоматики прояснится из свидетельств и воспоминаний современников; и, наконец, еще одну, меньшую, но самую важную часть, составляют высказывания и письма самого Гоголя. Весь этот материал мы подвергнем критическому анализу современных клинически ориентированных аналитиков, ибо современный психологический анализ, в том числе и творчества Гоголя, не может себе позволить оставаться на уровне начала ХХ века. Поэтому при критическом анализе утверждений профессора  Чижа я буду в основном ссылаться на трех выдающихся представителей трех разных направлений психоаналитической мысли: Дэвида Шапиро, Отто Кернберга и Марию-Луизу фон Франц.

Начнем с очень важного признания доктора Чижа:

 

Точный, определенный диагноз болезни Гоголя... не имеет большого значения, да едва ли и возможен. В современной [на 1903 г. - В. М.] психиатрии нет не только общепризнанной классификации, но даже и номенклатуры болезней... Я уверен, что если бы Гоголь жил теперь и был исследован несколькими психиатрами, получилось бы некоторое разногласие в их диагнозах, а ведь наши сведения о болезни Гоголя весьма неполны, а потому и невозможный точный диагноз его болезни. Да и какое значение имеет такой диагноз; в самом деле, разве не все равно, страдал ли он периодической меланхолией, или круговым помешательством, или наследственным помешательством... или как теперь говорят, дегенеративным помешательством. Спорить о диагнозе болезни гениального писателя пятьдесят лет спустя после его смерти...не имеет смысла, так как проверять справедливость мнений мы не можем, и потому каждый может оставаться при своем мнении.[1]

 

Но далее Чиж добавляет очень важную фразу, которая отвечает ключевой мысли этого исследования:

 

Психиатрическое изучение жизни и произведений Гоголя... должно преследовать другую задачу... Патологические проявления организма Гоголя имеют значение, лишь поскольку они проявлялись в его поступках и в его произведениях, а что некоторые поступки и некоторые особенности его творчества зависели от его патологической организации, это было ясно многим друзьям и знакомым Гоголя...[2]

 

И далее:

 

Само собой разумеется, что если бы душевная болезнь Гоголя не влияла на его творчество, не отразилась бы на его художественной деятельности, психиатрическое изучение биографии Гоголя имело бы мало значения... Именно художественная деятельность Гоголя не вполне понятна, потому что его патологическое состояние весьма резко отразилось на его художественной деятельности.

 

Настоящая работа мне представлялась особенно трудной, потому что психиатр обязан объяснить не только жизнь Гоголя, но и влияние болезни на его творчество,.. тут недостаточно знания психиатрии, а необходимо изучение весьма обширной литературы о Гоголе... Жизнь и произведения Гоголя серьезно интересуют многих образованных людей, а особенно лиц, изучающих русскую литературу. Вот именно для этих лиц мною обработан настоящий труд; в уверенности, что он уяснит многое в жизни Гоголя, объяснит те особенности его творчества, которые зависели от болезни. [3] 

 

Но, как справедливо замечает уважаемый автор, в данном случае не только недостаточны знания современной ему психиатрии, но недостаточно и самих знаний психиатрии. Для более полного исследования важна не только литература о Гоголе (в особенности, свидетельства современников), но и те знания аналитической психологии, которые сейчас являются достоянием человечества и о которых в то время доктор Чиж не мог даже мечтать. С другой стороны, не использовать сегодня эти знания, - значит обделять себя, психологию, культуру, которая все еще претендует на знание этой самой психологии, все чаще выстраивая симптоматические инсталляции индивидуального бессознательного художника, что, наверное, и представляет собой главный симптом коллективного бессознательного. Симптоматика культуры стала более ярко выраженной, экстравертной, поверхностной, истеричной. На этом фоне серьезная, глубинная творческая психопатология Гоголя становится культуре неинтересной, потому что лишенная психоаналитического мышления культура просто ее не понимает. И тем не менее самопознание культуры не лишено смысла и должно продолжаться, хотя оно никогда не находило одобрения ни социальных институтов, ни самой культуры. Нет ничего удивительного в том, что продукты человеческой деятельности ведут себя в отношении самопознания и психологии аналогично людям, создавшим этот продукт. Трудно себе представить, к чему может привести осознание того, что продукт этот некачественный, испорченный, а в последнее время еще лишившийся интеллектуального глянца.

На этом вступление к этой части можно закончить и перейти к содержательному психологическому анализу личности Гоголя.

 

Прежде всего, по утверждению профессора Чижа, Гоголь обладал «параноическим характером». Давайте посмотрим, в чем, по мнению профессора, заключается характерная симптоматика этого характера:

 

Гоголь сразу, без всякого основания или внешнего повода, изменяет свои взгляды на людей; все в его глазах являются пошляками, ничтожествами; исключения составляют лишь лица, им очень любимые, ему особенно близкие. Те лица, которых он уважал, и которые имели полное право на его уважение, без всякого повода, без всякого основания вызывают с его стороны только высокомерное порицание и презрение...Нечего и говорить, что отношение к обыкновенным смертным было еще более высокомерно; это «дураки», «существователи»; Гоголю тяжело даже жить среди таких ничтожеств. «Ты знаешь всех наших существователей, всех населявших Нежин. Они задавили корою своей земности, ничтожного самодоволия высокое назначение человека. И между этими существователями я должен пресмыкаться... Из них не исключаются и дорогие наставники наши» (письмо к Г. И. Высоцкому. 26.06.1827).

Как и всегда бывает у лиц с патологической организацией, у Гоголя «существователи» вызывают враждебное отношение не потому, что они только существуют, а потому что они непочтительны и нелюбезны. Вина «существователей» всегда состоит в том, что презирающий их очень требователен в своем отношении к людям, очень обижается, что «дураки» мало его уважают, а потому считает себя напрасно оскорбляемым и даже преследуемым. Само собой разумеется, что презирающий «существователей» очень высокого мнения о самом себе, считает себя неизмеримо выше не уважающих, а следовательно, оскорбляющих и даже преследующих «существователей»; он, конечно, со временем уничтожит всех своих преследователей, так как он неизмеримо выше их.

Все это с буквальной точностью повторилось и в истории болезни Гоголя; в письме к матери от 01.03.1828 г. он, между прочим, пишет: «Но вряд ли кто-то вынес столько неблагодарностей, несправедливостей, глупых смешных притязаний, холодного презрения и проч. Все выносил я без упреков, без роптания, никто не слыхал моих жалоб, я даже хвалил виновников моего горя. Правда, я почитаюсь загадкою для всех, никто не разгадал меня совершенно... Нет, я слишком много знаю людей, чтобы быть мечтателем. Уроки, которые я от них получил, останутся на-веки неизгладимыми, и они верная порука моего счастия...»

...Моралист имел бы право упрекнуть Гоголя за такое высокомерное презрение - это не был тупой, глупый юноша, которому простительно презрение даже к «дорогим наставникам». Психиатр должен с особым вниманием анализировать происхождение высокомерного презрения Гоголя ко всем, кроме немногих любимых им лиц. Несмотря на всю свою проницательность, ни в чем «существователей» Гоголь обвинить не мог: во-первых, они ничем не заслуживали презрения, во-вторых, даже Гоголь в восемнадцать лет не мог правильно судить своих «дорогих наставников», притом же Гоголь и не интересовался ни образованием, ни умом своих «дорогих наставников», так как учился лишь настолько, чтобы выдержать экзамен... Мы знаем, что лица с организацией Гоголя никогда объективно к людям не относятся; они презирают или, по крайней мере, отрицательно относятся к людям только потому, что недостаточно их уважают, не поклоняются им; те же, кто почему-либо уважает этих строгих судей-«существователей», оказываются и умными и прекрасными. Люди с параноическим характером, а именно такой характер проявился у Гоголя уже в юношеском возрасте, непременно с высокомерным презрением или, по крайней мере, вполне отрицательно, относятся ко всем, кроме ближайших друзей; а их друзьями могут быть люди, их почитающие, им поклоняющиеся. Для субъекта с параноическим характером все люди ничтожны по сравнению с ним, он всех их презирает, хотя к тому не имеет никаких оснований; ведь и Гоголь ни в чем не мог обвинить «существователей». Действительной причиной отрицательного отношения ко всем...лиц с параноическим характером... служит убеждение, что к ним все относятся враждебно, что их преследуют,  что «вряд ли кто-то вынес столько неблагодарностей, несправедливостей, глупых смешных притязаний, холодного презрения и проч.», сколько они. Понятно, что они не могут иначе, как вполне отрицательно и с презрением, относиться к своим преследователям; им тяжело жить вместе с «существователями», причиняющими им столько огорчений.

Письмо Гоголя к матери от 01.03.1828 имеет громадное значение для его параноического характера; оно особенно ценно, по крайней мере, в глазах психиатра, потому, что Гоголь, как и большинство лиц с параноическим характером, был очень скрытен и, конечно, скрывал свои мысли о враждебном отношении к нему «существователей», свои мысли о ничтожестве своих воображаемых врагов. Он был умен и понимал, что подобные жалобы могут ему повредить, обострить отношения, усилить преследования, и потому только в письме к матери проговорился об этом обстоятельстве. Мы имеем много оснований допустить, что мысли об общем враждебном к нему отношении, о преследовании его «существователями» весьма занимали Гоголя уже в 1828 году...

Конечно, у Гоголя, как и у всех лиц с параноическим характером, убеждение, что его преследуют, сложилось путем размышления, было выводом из посылок; ведь и душевная жизнь больных подчинена законам психологии и логики... Едва ли нужно говорить, что в действительности не было никаких оснований для убеждения Гоголя, что ему делают неприятности, что его преследуют; напротив, мы знаем, что у него всегда было много поклонников, что он умел находить преданных друзей, умел пользоваться людьми, умел заставлять их быть преданными ему и полезными.[4]

 

Очень содержательный и очень интересный отрывок. Из него вытекают две очень важные симптоматические особенности. В представлении профессора Чижа они складываются в общую структуру «параноического характера», которую психиатр приписывает Гоголю, что представляется мне весьма спорным. Я имею в виду два характерных симптома: высокомерие и чувство преследования.

Прежде всего надо сказать, что оба эти симптома носят маниакальный характер (если говорить на языке психиатрии, то это - мания величия и мания преследования). Вполне понятно, что оба этих маниакальных состояния тесно связаны между собой: практически неизвестны случаи, чтобы человек, находившийся в состоянии психологической дефляции или депрессии, испытывал ощущение того, что его преследуют. Разумеется, между состоянием инфляции и манией преследования существует очень тесная связь, которая чаще всего является обратимой. Естественно, человек с манией величия считает, что вызывает к себе повышенное  внимание. Если у него присутствует паранойяльный радикал, он может испытывать манию преследования. А присутствовал ли такой паранойяльный радикал у Гоголя, мы попробуем разобраться. Мы коснемс и его маниакально-депрессивных состояний, но сделаем это чуть позже, ибо состояния маниакального возбуждения у Гоголя чередовались с состояниями «меланхолии», во время которых, разумеется, он, как правило не проявлял ни величия, ни высокомерия.

Итак, сначала постараемся разобраться с высокомерием писателя, которое, надо сказать, проявлялось практически всей жизни Гоголя, и стало меньше замечаться только к ее концу:

 

Идеи величия, выступавшие на первый план в предыдущем периоде, теперь только иногда проскальзывают в письмах Гоголя; он еще дает советы, но уже в скромной форме, присоединяется к ним просьбу; в своем духовном завещании он поучает друзей, а матери и сестрам приказывает: «По кончине моей уже никто не имеет права принадлежать себе, но всем тоскующим...»[5]

 

Однако «Вий был написан еще задолго до этого. Еще раз отметим важную психологическую компоненту в изложении профессора Чижа:

 

Люди с параноическим характером, а именно такой характер проявился у Гоголя уже в юношеском возрасте, непременно с высокомерным презрением или, по крайней мере, вполне отрицательно, относятся ко всем, кроме ближайших друзей; а их друзьями могут быть люди, их почитающие, им поклоняющиеся. Для субъекта с параноическим характером все люди ничтожны по сравнению с ним, он всех их презирает, хотя к тому не имеет никаких оснований; ведь и Гоголь ни в чем не мог обвинить «существователей».

 

Чтобы лучше себе представить особенности паранойяльного характер с точки зрения современной характерологии, обратимся к Дэвиду Шапиро:

 

Вообще, степень, в которой человек может почувствовать свой личный авторитет, может быть ограничена разными внешними условиями, в особенности, присутствием какой-то принудительной или даже, наоборот, либеральной высшей власти... Установка по отношению к этой власти, присущая некоторым ригидным личностям, будет защитной и враждебной. Речь идет о людях, обладающих особенно ригидной волей, стремящихся произвести определенное впечатление, с чрезмерным и неопределенным ощущением своего авторитета и чувства собственного достоинства, которые часто связаны с ригидной волей. Все это в точности мы видим в паранойяльном характере. Паранойяльная личность - часто претенциозная и высокомерная, хотя скрывающая в глубине ощущение своей малости и стыда, претендующая на чтобы казаться сильной и "владеющей ситуацией", хотя в глубине ощущающей себя слабой, - постоянно высокомерно сосредоточена на тех людях, которые, обладая более высоким статусом и авторитетом, могут заставить ее ощутить свою малость и бессилие. Такой человек прекрасно осознает статус шефа. Но в конечном счете авторитетные фигуры кажутся великими тем, кто в глубине души чувствует себя маленьким, даже если они в этом не признаются. Паранойяльная личность нехотя, против своей воли, осознает такой авторитет, она высокомерно чувствительна к критическому отношению и возможности унижения с его стороны, не намеренная ни в чем ему не уступать.

 

Паранойяльная личность постоянно  вовлекается в такие защитные и враждебные отношения, - по крайней мере, субъективно, а зачастую и объективно, - с шефом, с руководством или даже с соседом, который, поставив забор «не там», вызвал у параноика однозначную реакцию: его "везде притесняют". С его субъективной точки зрения это называется волевой борьбой. Ригидная воля паранойяльной личности в основном занята именно такой борьбой...[6]

 

Если сравнить два приведенных выше фрагмента: описание личности Гоголя  профессором психиатром В.Ф. Чижом, и описание паранойяльной личности Дэвидом Шапиро, действительно, в симптоматическом поведении можно увидеть много сходства. Однако есть и весьма существенные, ключевые различия. Первое заключается в том, что паранойяльная личность обладает исключительно сильной, ригидной волей, которой не обладал Гоголь. Эта воля позволяет паранойяльной личности постоянно концентрироваться на тех людях, которые, «обладая более высоким статусом», могут заставить ее ощутить свою малость и бессилие. Второе заключается в том, что паранойяльная личность прекрасно осознает более высокий статус авторитетных фигур, она «нехотя, против своей воли, осознает такой авторитет, она высокомерно чувствительна к критическому отношению и возможности унижения с его стороны, не намеренная ни в чем ему уступать».  Судя по всему у Гоголя было похожее отношение к своим наставникам. Но в отличие от паранойяльной личности, он не признавал этого высокого статуса, не соперничал с ними, а, избегая этого соперничества, обесценивал их, называл их «существователями». Да иначе и быть не могло, ибо он постоянно зависел от кого-то из этих «существователей», а те, в свою очередь, не слишком давали ему приспособиться высокомерному выскочке, который ощущал себя великим. Впоследствии у Гоголя это более-менее стало получаться, и его «параноическое преследование» откровенно превратилось в прагматичную избирательность психопата. Более того, в дальнейшем Гоголь будет настойчиво добиваться должности профессора в разных университетах, не обладая ни академическими знаниями, ни умением, ни опытом преподавательской деятельности. И будет постоянно жаловаться на притеснения, всякий раз получая отказ. Он использовал все свои связи, включая Пушкина и Плетнева, чтобы получить эту должность и получив ее, практически сразу утратив к ней всякий интерес. Но как отнестись к такой демонстративной настойчивости Гоголя: как к проявлению паранойяльной воли или к навязчивому психопатическому стремлению приспособиться к ситуации и фактически стать одним из «существователей»? Думается, все же - к последнему, ибо там, где от него требовалось проявление той самой волевой настойчивости, а именно, - в процессе своего творчества, - он проявлял полное безволие.

Таким образом, развитие современной характерологической психологии и современного клинического психоанализа позволяет нам разобраться в тонкости симптоматики Гоголя. В этом смысле прежде всего следует иметь в виду, что проявление защитного высокомерия и враждебности к «невнимательному» окружению характеризуют не столько паранойяльную, сколько нарциссическую личность, которая может быть и паранойяльной и психопатической.

 

Есть особое следствие высокой реактивности психопата, важное для понимания ряда психопатических симптомов. Реактивность такого типа соответствует только эгоцентричному взгляду на мир. Быстрая и нерефлексивная реактивность может привести лишь к ограничению субъективного мира на уровне здесь-и-теперь, вызывающего лишь самый неотложный интерес или озабоченность.

Самым очевидным отражением такого субъективного мира является общая черта психопата - его беспринципность и приспособленчество. Беспринципностью обычно считается стремление человека со слабыми нравственными устоями и принципами вести себя в соответствии не с моралью, а с целесообразностью. Но скорее всего беспринципность отражает психопатическую дефицитарность не только морали, но и активно планируемого самоуправления. Иными словами, оно отражает более фундаментальные аспекты, чем слабую мораль, а именно: ограничения в немедленной реактивности на то, что психопат видит, а также отсутствие у него более продолжительного и более широкого взгляда. Ибо именно такой, более широкий взгляд на мир, обычно сужает ситуацию здесь-и-теперь до отдельной черты в общем контексте. При отсутствии такого взгляда можно даже сказать, что беспринципность представляет собой более или менее успешную адаптацию пассивно-реактивного типа к миру взрослых.[7]

 

Таким образом, перед нами встает очень важный, хотя и не столь сложный вопрос: объяснить отношение к авторитету не паранойяльной, а психопатической личности, которой был Гоголь. Определившись в клиническом диагнозе Гоголя, можно перейти к главному вопросу этой статьи: как психопатология Гоголя проявилась в его творчестве, и прежде всего, в его структуре, сюжете и образах его повести «Вий».

 

Согласно существующей а современном психоанализе теории объектных отношений высокомерное презрение, несомненно, является одним из характерных симптомов паранойи, но состояние паранойи - далеко не единственное, которое характеризует данный симптом. Более того, в психоанализе существует феномен, для которого этот симптом является не просто характерным, а ключевым. Речь идет о феномене нарциссизма. Я приведу фрагмент описания симптоматики нарциссической личности одним из самых известных современных психоаналитиков Отто Кернбергом:

 

Такие пациенты проявляют слишком высокое самомнение в отношениях с другими людьми, а также огромную потребность в том, чтобы их любили и обожали, тем самым демонстрируя явно необычное противоречие между высокой степенью инфляции во мнении о себе и чрезвычайно выраженной потребностью в том, чтобы собирать дань с других. Их эмоциональная жизнь оказывается весьма поверхностной. В их переживаниях не хватает эмпатии к окружающим. Они получают от жизни очень мало радости по сравнению с той данью, которую собирают с людей или извлекают из своих грандиозных фантазий. При этом они ощущают сильное беспокойство и тоску, едва прекращается свет от того или иного внешнего источника, и не появляется новых источников, подпитывающих их самооценку. Они завидуют окружающим, имеют тенденцию к идеализации тех, от кого ожидают нарциссической подпитки, и резко осуждают и презирают тех, от кого нечего ожидать (часто это бывают их бывшие идолы). Как правило, в их отношениях имеет место использование других, а иногда - прямой паразитизм. Получается так, будто они чувствуют за собой право управлять другими, распространяя на них свою власть. При этом у них совершенно отсутствует чувство вины, - и под личиной, которая очень часто бывает привлекательной и даже очаровательной, чувствуются холод и безжалостность. Нередко такие пациенты считаются зависимыми, ибо испытывают потребность в получении отовсюду безмерного количества дани и восхищения. Однако на более глубоком уровне они совершенно не способны от кого-то зависеть реально вследствие глубинного недоверия ко всем и полного обесценивания всех, кто их окружает.

 

Таким образом, в отношении высокомерия, описание нарциссической практически полностью совпадает с описанием личности Гоголя В. Ф. Чижом. С другой стороны, в ее симптоматике ничего не говорится ни о преследовании, ни о «параноическом характере». Кернберг продолжает:

 

Очень часто результаты аналитических исследований говорят о том, что высокомерие, величие и контролирующее поведение таких пациентов выступает в качестве защиты от паранойяльных проявлений, связанных с проекцией ненависти, возникшей на оральной стадии развития, которая является основной чертой их психопатологии. На поверхностном уровне они явно демонстрируют весьма характерный недостаток объектных отношений. Однако на более глубоком уровне в их взаимодействиях с окружающими отражается очень интенсивные, примитивные, интериоризированные объектные отношения, связанные с переживанием испуга. Характерной чертой этих объектных отношений является полное отсутствие способности зависеть от интериоризированных "хороших" объектов. Антисоциальную личность можно рассматривать как разновидность нарциссической личности. В структуре психики антисоциальной личности имеют место точно такие же основные констелляции характерных черт, о которых я уже упоминал ранее, в сочетании с другой серьезной патологией Супер-Эго.

Главными характерными чертами такой нарциссической личности является самовозвеличивание, крайний эгоцентризм и заметное отсутствие интереса и эмпатии к людям. При этом нарциссическая личность испытывает неутолимую жажду в одобрении и восхищении окружающих. Пациенты такого типа испытывают крайнюю зависть по отношению к людям, которые, по их мнению, обладают тем, что отсутствует у них, или же к людям, которые, как им кажется, просто наслаждаются жизнью. У таких пациентов ощущается не только недостаточная глубина собственных эмоций, но и недостаточная способность к пониманию сложных эмоций других. Их собственные чувства недостаточно дифференцированы: имеют место внезапные бурные вспышки эмоций, которые только впоследствии и постепенно поддаются различению. Этим пациентам, прежде всего, не хватает подлинного ощущения грусти и скорбного сопереживания; их главная личностная черта - отсутствие способности к выражению депрессивных реакций. Если их покидают или разочаровывают люди, которые были с ними как-то связаны, они могут продемонстрировать поверхностное чувство, внешне напоминающее депрессию. Однако на поверку оно затем выражается в виде обиды и гнева, к тому же, нагруженных надеждами на отмщение, вместо переживания подлинной грусти от потери человека, которого они как-то ценили.[8]

 

Мы получили просто потрясающий психологический портрет Гоголя, который, казалось бы, совпадает с мнением профессора Чижа даже в отношении паранойяльной проекции. Однако на этой проекции нам следует остановиться несколько подробнее, ибо она имеет очень важное значение с точки зрения творчества Гоголя и прекрасно проявляется в повести «Вий».

Итак, согласно Кернбергу, нарциссическая личность проецирует ненависть (то есть, зло) вовне. О внешней проекции зла мы уже говорили в третьей части этой статьи «Мертвая душа: Нет, и в церкви все не так...», когда речь шла об описании Гоголем нечисти в церкви. Что касается паранойяльной проекции, то, очевидно, в данном случае речь идет не о паранойяльной структуре личности с присущей ей ригидной подозрительностью, предвзятостью и паранойяльной идеей, а паранойяльной проекции, сформировавшейся на оральной стадии объектных отношений. Иначе говоря, «идея Гоголя», заключающаяся в том, что его окружают ненавистные ему «существователи», является не паранойяльным, а нарциссическим симптомом, который может быть присущ как паранойяльной, так и, например, истерической личности. Что же касается его паранойяльного страха, то, наверное, лучше привести цитату из «Вия», ибо в мастерском описании Гоголя этот страх кажется еще более жутким:

 

Он подошел ко гробу, с робостию посмотрел  в  лицо  умершей и не мог не зажмурить, несколько вздрогнувши, своих глаз.

Такая страшная, сверкающая красота!

...В  самом  деле,  резкая  красота  усопшей казалась страшною. Может быть, даже она  не  поразила  бы  таким  паническим ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в ее чертах  ничего  не  было тусклого, мутного, умершего. Оно было живо...

...Однако же, перелистывая каждую страницу, он посматривал искоса на гроб, и  невольное  чувство,  казалось,  шептало  ему:  "Вот, вот встанет! Вот поднимется, вот выглянет из гроба!"

Но тишина была мертвая. Гроб стоял неподвижно. Свечи лили  целый  потоп света. Страшна освещенная церковь ночью, с мертвым телом и без души людей!...      Но через каждую минуту обращал глаза свои  на  гроб,  как  будто бы задавая невольный вопрос: "Что, если подымется, если встанет она?"

Но гроб не шелохнулся. Хоть бы какой-нибудь  звук,  какое-нибудь  живое существо, даже сверчок отозвался в углу! Чуть только слышался легкий треск какой-нибудь отдаленной свечки или слабый, слегка хлопнувший  звук  восковой капли, падавшей на пол.

"Ну, если подымется?.."

Она приподняла голову...

Он дико взглянул и протер глаза. Но она точно уже не лежит, а  сидит  в своем гробе. Он отвел глаза свои и опять  с  ужасом  обратил  на  гроб. Она встала... идет по церкви с закрытыми глазами, беспрестанно расправляя  руки, как бы желая поймать кого-нибудь.

Она идет прямо к нему. В страхе очертил он около себя круг. С  усилием начал читать молитвы и  произносить  заклинания,  которым  научил  его  один монах, видевший всю жизнь свою ведьм и нечистых духов.

Она стала почти на самой черте; но видно было, что не имела сил переступить ее, и вся посинела, как человек,  уже  несколько  дней  умерший. Хома не имел духа взглянуть на нее. Она была страшна. Она ударила  зубами  в зубы и открыла мертвые глаза свои. Но, не видя ничего, с  бешенством  -  что выразило ее задрожавшее лицо - обратилась в другую сторону и, распростерши руки, обхватывала ими каждый столп и угол, стараясь поймать Хому. Наконец, остановилась, погрозив пальцем, и легла в свой гроб.

Философ все еще не мог прийти в себя и со страхом поглядывал на это тесное жилище ведьмы. Наконец гроб  вдруг  сорвался  с  своего  места  и  со свистом начал летать по всей церкви, крестя  во  всех  направлениях  воздух. Философ видел его почти над головою, но вместе с тем видел, что  он  не  мог зацепить круга, им очерченного, и усилил свои заклинания. Гроб  грянулся  на средине церкви и остался неподвижным. Труп опять поднялся из него, синий, позеленевший.  Но  в  то  время  послышался  отдаленный  крик  петуха. Труп опустился в гроб и захлопнулся гробовою крышкою.

Сердце у философа билось, и пот катился градом; но, ободренный петушьим крюком, он дочитывал быстрее листы, которые должен был прочесть прежде...

Пришедши на  отдаленный  ночлег,  философ  долго  не  мог  заснуть,  но усталость одолела, и он проспал до обеда. Когда он проснулся, все ночное событие казалось ему происходившим во  сне...

 

 

И еще один отрывок:

 

Посредине все так же неподвижно стоял  гроб ужасной  ведьмы.  "Не  побоюсь, ей-богу, не побоюсь!" - сказал он и, очертивши по-прежнему около себя  круг, начал припоминать все свои заклинания. Тишина была страшная; свечи трепетали и  обливали  светом  всю  церковь.  Философ  перевернул  один  лист, потом перевернул другой и заметил, что он читает совсем не то, что писано в книге. Со страхом перекрестился он и начал петь. Это несколько ободрило его: чтение пошло вперед, и листы мелькали один за другим. Вдруг...  среди  тишины...с треском лопнула железная крышка гроба и поднялся мертвец. Еще  страшнее  был он, чем в первый раз. Зубы его страшно ударялись  ряд о ряд, в судорогах задергались его губы, и, дико взвизгивая, понеслись  заклинания.  Вихорь поднялся по церкви, попадали на землю иконы, полетели сверху  вниз  разбитые стекла окошек. Двери сорвались с петлей, и несметная сила чудовищ влетела  в божью церковь. Страшный шум от крыл  и  от  царапанья  когтей  наполнил  всю церковь. Все летало и носилось, ища повсюду философа.

У Хомы вышел из головы последний остаток хмеля. Он только крестился  да читал как попало молитвы. И в то же время слышал, как нечистая сила металась вокруг его, чуть не зацепляя его концами крыл и отвратительных  хвостов. Не имел духу разглядеть он их; видел только, как во всю стену  стояло какое-то огромное чудовище в своих перепутанных волосах,  как  в  лесу;  сквозь  сеть волос глядели страшно  два  глаза,  подняв  немного  вверх  брови.  Над  ним держалось в воздухе что-то в виде огромного пузыря, с тысячью протянутых  из середины клещей и скорпионьих жал. Черная земля висела на них  клоками. Все глядели на него, искали и не могли  увидеть  его,  окруженного  таинственным кругом. [9]

 

А теперь сравним эти фрагменты повести «Вий» с состоянием ее автора в его собственном описании:

 

Более откровенно Гоголь пишет о своей болезни Балабиной в январе 1842 г. Он так описывает свое состояние: «С того времени, как только ступила моя нога в родную землю, мне кажется, как будто я очутился на чужбине. Вижу знакомые, родные лица; но, они мне кажется, не здесь родились, а где то их в другом месте, кажется видел; и много глупостей, непонятных мне самому, чудится в моей ошеломленной голове. Но что ужасно - в этой голове нет ни одной мысли...» Если мы сопоставим описание болезненного состояния с тем, что писал Гоголь 17. 02. 1842 г. той же Балабиной, мы много поймем в [его] болезни: «Я был болен, очень болен и еще болен доныне внуренно: болезнь моя выражается такими странными припадками, каких никогда со мной еще не было. Но страшнее всего мне показалось то состояние, которое мне напомнило ужасную болезнь мою в Вене, а особливо когда я почувствовал то подступившее к сердцу волненье, которое всякий образ, пролетавший в мыслях, превращал в исполина, всякое незначительное-приятное чувство превращало в такую страшную радость, сумрачное чувство превращало в печаль, тяжкую, мучительную печаль, а потом следовали обмороки, наконец, совершенно сомнамбулическое состояние» [маниакальное состояние - В. М.].

[Гоголь] очертил нам достаточно вразумительно свое состояние; прежде всего он отмечает ослабление или притупление восприимчивости...ему все, как он сам хорошо это понимает, кажется иначе; ему кажется, что он видел москвичей где-то в другом месте; ослабление восприимчивости доходит до того, что в письме к Балабиной он сравнивает себя с болваном для примеривания шляп: «Вы... можете... мести у меня под носом щеткой, и я не чихну, и даже не фыркну, не пошевелюсь». (утрата связи с реальностью) Голова «ошеломлена», не способна к произвольной, самостоятельной деятельности; в ней нет «ни одной мысли»,  нет произвольного мышления. Психическая жизнь, однако, продолжается, но вместо восприятия действительности, вместо мыслей, возникающих прежде, в сознании возникает «много глупостей»; эти странные, глупые, по убеждению самого больного, образы и мысли появлялись не так, как прежде образовывались восприятия и мысли, а «чудятся»; и их содержание и возникновение так странны, так непонятны, что бедный больной понимает, что образы странны и что его голова ошеломлена..[10]

 

Нет необходимости доказывать, что любой писатель проецирует на свое произведение часть своей личности, а зачастую - и своего состояния. Разумеется, в этом Гоголь не только не является исключением; он является самым ярким примером. Иначе говоря, при сравнении поведения Хомы Брута с состоянием Гоголя выясняется, что это поведение симптоматично. Причем данная симптоматика тогда еще не проявлялась в поведении самого Гоголя: он был еще достаточно молод, а его психика - относительно крепкой, но прошло совсем немного времени, и практически вся симптоматика, описанная им в «Вие», стала проявляться и в реальной жизни, причем эти проявления стали настолько сильными, что писатель уже не мог их скрывать, не говоря уже о возможности их сдерживать. Обратимся снова к рассуждениям профессора Чижа:

 

Гоголь скрывал, и притом весьма искусно, свою болезнь от самых близких своих друзей. «Эти болезненные страхи, эти непонятные беспокойства, эти беспрестанные ожидания чего-то страшного, долженствующего в сей же час разразиться, - все это у меня уже было, хотя я и скрывал в себе и не показывал наружно...» - пишет Гоголь Смирновой 4. VII 1846 г.[11]

 

И еще:

 

Конечно, мы не знаем, какое психическое состояние Гоголь называл «сомнамбулическим», но очевидно, что этим словом он обозначал состояние... такое, когда душевная жизнь протекала у него иначе, чем прежде, когда ему «чудились» «глупости», т.е. мысли, образовавшиеся не из восприятий действительности, не из логического сочетания прежде воспринятых образов. [аутичные фантазии - В. М.]. Нужно думать, что его сознанием завладевали образы и мысли, похожие на беспорядочные, неясные сновидения; в сомнамбулическом состоянии, как и во сне, он уже не мог управлять ходом мыслей, не мог направлять свои органы чувств на восприятие действительности, не мог критически относиться к содержанию своего сознания. Эти новые образы и мысли ошеломили его голову.[12]

 

Гоголь никогда не говорил, какие именно «глупости» ему «чудились», как не говорят нам об этом многие больные; и тяжело, и стыдно говорить о «глупостях»; больные еще надеются отделаться от «глупостей», овладеть собой. Мы можем лишь догадываться, что чудилось Гоголю, потому что он нам прекрасно описывает колебания своих чувствований; больной испытал то «страшную радость», то «мучительную печаль»; эти резкие чувствования, конечно, должны были сочетаться со свойственными им или со сродными им идеями. Мы всегда радуемся чему-нибудь, так как печаль всегда у нас сопряжена с мыслями о несчастье, потере, страдании и т.д. При первых таких припадках болезни Гоголь, понимавший, что его «ошеломленной» голове «чудятся» «непонятные глупости», по всей вероятности понимал, что и радость, и печаль беспричинны, но когда припадки стали чаще и продолжительнее, должен был свыкнуться с этими новыми состояниями, которые, конечно, мало-помалу сливались, соединялись со всем его я. Радость у нас сочетается с идеями о богатстве, величии, превосходстве, могуществе, святости; печаль всегда сочетается с идеями о болезни, ничтожестве, греховности, преследованиях, оскорблениях. Если радость возникает часто, и притом такая, что ее «не в силах вынести природа человека», больной необходимо должен прийти к убеждению, что он обладает необычайной святостью, стоит в сношениях с высшими силами, что он «выше природы человека». Ведь мы по опыту знаем, что радости без причины не бывает, а следовательно, больной, переживающий страшную радость, должен считать себя счастливым, т.е. или богатым, или святым, или очень умным.[13]

 

У Гоголя, как это бывает у многих больных, были и соответствующие колебаниям чувствований изменения в умственной деятельности; он сам говорит, что «волнение обращало в исполина всякий образ, пролетавший в мыслях», и действительно, такими «исполинами» следует считать его идеи об обладании «высшей силой», о даре пророчества, о нравственном совершенстве.[14]

 

Этот нарциссический страх вперемешку с высокомерием будет сопровождать Гоголя всю жизнь. Однако сейчас мы перейдем к другой симптоматической составляющей патологического характера Гоголя, который Чиж называет «параноическим». Речь идет о его так называемом ощущении преследования которого, на мой взгляд, у Гоголя просто не было:  

 

Мысль о преследовании, о незаслуженных неприятностях является логическим выводом, необходимым дополнением убеждения или даже неясного, но весьма живого чувства в собственном превосходстве, в собственном величии. Понятно, что субъект, убежденный в своем неизмеримом превосходстве, свысока относится к «существователям», а так как последние, конечно, не замечают превосходства субъекта с параноическим характером, то к высокомерию присоединяется враждебность. Если такой субъект и скрывает свои идеи о собственном величии и потому не подает повода к насмешкам, все же «существователи» ему кажутся врагами, преследователями, потому что их равнодушное отношение к воображаемому величию есть уже оскорбление, «холодное презрение». Такому субъекту кажется оскорблением, «холодным презрением» непризнание его превосходства, обращение с ним такое же, как и с другими «существователями»; «дорогие наставники», так же, как и товарищи, казались Гоголю виновниками его горя, и потому он к ним относился враждебно и как человек необыкновенный, в чем он был уверен, с высокомерием.[15]

 

Вне всякого сомнения, как мы уже видели, здесь можно говорить о нарциссическом высокомерии, нарциссической враждебности, нарциссическом презрении к «существователям», - но не о преследовании. Чтобы можно было ощутить разницу, я приведу пример по-настоящему паранойяльной идеи преследования, которая была у известного художника А. А. Иванова:

 

Бедный художник высказывал В. П. Боткину и И. С. Тургеневу вполне определенные идеи преследования; он уверял, что лакеи в ресторанах подкуплены, чтобы его отравить.[16]

 

«Не забуду я, как он, во время поездки в Альбано, вдруг начал уверять меня и Боткина, весь побледневши и с принужденным хохотом, что его отравляют медленным ядом, что он часто не ест и т.д.» Рим. 31. ХХ. 1857. Письмо И. С. Тургенева Анненкову.[17]

 

Как видим, разница существенная. У Иванова существует паранойяльная идея, что его хотят отравить, как любой параноик, он ищет ключи, подтверждающие эту идею. Это та самая паранойя, которая является крайним проявлением ригидности. Но «преследование» Гоголя университетскими профессорами свидетельствует лишь о непризнании ими его нарциссического «величия» как «Учителя», которым он все время стремился стать и которым так и не стал. Поэтому утверждение о его «параноическом», то есть ригидном характере не отражает истинной структуры личности Гоголя.

Далее я пробую показать, опираясь на знания современного психоанализа и характерологического анализа, что личность Гоголя совсем не была «параноической», более того: она не была даже ригидной. Она была импульсивной и психопатической. Чтобы это показать, мы рассмотрим характерную для писателя симптоматику, которой достаточно и в описании профессора Чижа, и в воспоминаниях современников Гоголя, начиная с самого его детства.

 

Еще раз вернемся к описанию особенностей психологии родителей Гоголя. Вот что В. Ф. Чиж пишет о его матери, которой, напоминаю, было 15 лет, когда она родила Гоголя:

 

М.И. Гоголь была наделена нервной, патологической организацией... это не была вполне здоровая, нормальная или обыкновенная женщина,.. Нельзя не обратить внимания неустойчивость и резкие смены ее настроения и зависящего от настроения поведения; то она не сходя с места, не меняя позы, целые часы думала неизвестно о чем, причем лицо ее становилось безжизненным, то была оживлена, весела и подвижна... У М.И. Гоголь неподвижность и мечтательность достигали до такой степени, что обращали на себя внимание лиц ее знавших. Очевидно, что в этом отношении она отличалась от большинства... может быть, неподвижная мечтательность Марьи Ивановны зависела от навязчивых идей, может быть от обманов чувств, может быть эти смены настроения и не имели такого тяжелого характера. Бесспорно, что у лиц, наделенных патологической организацией нервной системы, без всякой неизвестной причины происходят резкие колебания настроения: полная апатия сменяется оживлением; вдруг без всякой причины субъект чувствует слабость, общую вялость, полное равнодушие ко всему, ему тяжелы всякое усилие, всякая перемена. Также без внешней причины развивается оживление: субъект чувствует себя хорошо, ему все кажется легким, он становится подвижен, разговорчив, ищет новых впечатлений; оба состояния исчезают также без всякой причины Эта же неустойчивость М.И. Гоголь выражалась и в том, что она типично впадала в отчаяние...[18]

 

Иначе говоря, по описанию Чижа, мать Гоголя была, несомненно, импульсивной личностью.

 

...мышление М.И. зависело от чувствований, от непосредственных впечатлений; она не была наделена волей, не управляла в должной мере ходом мышления.[19]

 

М. И. Гоголь была женщиной нервной, натурой неуравновешенной; при большой мягкости сердца, чуткости,... мало была способна к рассудочной деятельности; фантазия у нее была сильно развита. Она казалась странной, прямо-таки ненормальной Данилевскому и Трахимовскому; последний сообщает, что М. И. доходила до крайних пределов, достигала почти болезненного состояния... Гениальный сын... заметил болезненность своей матери и в письме к сестре... от  12.IV.1839 пишет: «Слава Богу наша маминька физически была совершенно здорова. Я разумел душевную и умственную болезнь; о ней была речь».[20]

 

К такому же выводу приходит и крупный психиатр Н.Н. Баженов:

 

«...уже в ранние годы Гоголь был типичным неврастеником с ипохондрическими идеями», страдал от головных болей, приступов тревоги и колебаний настроения и временами совершал странные поступки. Писатель якобы унаследовал это от матери - «женщины несомненно психопатического темперамента» - предрасположенность к душевной болезни».[21]

 

Если к тому же вспомнить о том, что мать Гоголя была чрезвычайно набожной натурой:

 

Мария Ивановна отличалась сильно повышенной впечатлительностью, религиозностью и суеверностью... Мария Ивановна Гоголь была крайне впечатлительна и подозрительна: бывали дни, недели, целые месяцы, когда впечатлительность доходила до крайних пределов, достигала почти болезненного состояния. Иногда она покупала совершенно ненужные вещи (даже в кредит), которые приходилось отдавать обратно. Шенрок, биограф Гоголя, говорит о ее "болезненной мечтательности" и о странной задумчивости, продолжавшейся часами, причем выражение лица резко изменялось.

Известно также, что мать Гоголя приписывала сыну весь технический прогресс, изобретение телеграфа, железных дорог и пр. и не было никакой возможности разубедить ее в этом.[22]

 

то мы получим именно то сочетание отсутствия интеллекта, сверхнабожности и психопатической импульсивности, воздействию которых был подвержен Гоголь с раннего детства.

 

Что касается, интеллектуального развития Гоголя, его импульсивности и набожности, то ниже мы поговорим о них более подробно. А пока посмотрим, какие характерные качества отличали отца Гоголя:

 

...В. А. Гоголь был мягкий, добрый хороший человек, любимый своей семьей и своими знакомыми; вместе с тем он не отличался ни трудолюбием, ни энергией, ни настойчивостью, ни деловитостью.[23].

 

...отец был доволен своей жизнью, вполне мирился с окружающей обстановкой. Гениальный сын всегда стремился вперед, никогда не мирился с действительностью; отец был благодушен и любил всех и все, сын был практичен и деловит, насколько это позволяло его слабое здоровье. Отец наслаждался жизнью, как ни скромна была его доля счастья, сын бы мог иметь все в жизни, и не наслаждался никогда жизнью, потому что по своему темпераменту не мог наслаждаться жизнью. Отец провел жизнь как праздник, для гениального сына жизнь была страдание, прерываемое короткими моментами восторгов... Чтобы оценить, насколько сын не походил на отца, необходимо принять во внимание, что отец для своего времени был так же, если не лучше, образован, чем сын.[24] (с. 15)

Уровень абстрактного мышления отца выше чем, у сына:

 

доказательство:

 

...отец Н.В. Гоголя был человек обыкновенный... он ничем не выделялся из среды, в которой жил, не достиг совершенства в каком-либо роде деятельности; он не захотел закончить своего образования, пробовал служить, но без успеха, ревностно занимался хозяйством, но хозяином был плохим. Он писал недурные пьесы для театра Трощинского...он писал стихи... говорят, он был хороший рассказчик...

 

Н.В. Гоголя едва ли можно считать хорошим рассказчиком; он был гениальный чтец своих конкретных произведений, неподражаемый рассказчик смешных, по преимуществу «непечатных» анекдотов, но вообще он не обладал выдающимся даром слова и не говорил хорошо ни о чем, кроме той области, которую постигал в совершенстве в силу своей исключительной и односторонней гениальности.[25]

 

Суеверен был и Василий Афанасьевич. Суеверием дышит его рассказ, как он женился на Марье Ивановне: будто бы во сне явилась ему божья матерь и показала на некое дитя. Позже в Марии Ивановне он и узнал это самое дитя.[26]

 

...В. А. Гоголь был мягкий, добрый, хороший человек, любимый своей семьей и своими знакомыми; вместе с тем он не отличался ни трудолюбием, ни энергией, ни настойчивостью, ни деловитостью.[27]

 

...отец для своего времени был так же, если не лучше, образован, чем сын ...образование отца имело влияние лишь на внешнюю жизнь Н. В. Гоголя.... жизнь Н. В. Гоголя убедительно доказывает нам, что он унаследовал от своего отца только хилое здоровье.[28]

 

Таким образом, отца Гоголя тоже трудно назвать психологически развитым человеком: об этом можно косвенно судить по уровню развитию его Анимы, которая столь жестко спроецировалась на юную и психопатичную Марию Ивановну. Что же касается интеллектуального развития, то уровень абстрактного мышления у отца был даже выше, чем у сына. У Гоголя развитие интеллекта остановилось на уровне конкретного мышления и подражания. Кроме того, отец Гоголя рано умер. Он не только не стал авторитетом для своего сына, не только не способствовал социализации мальчика и формированию у него более-менее прочного Эго, которое бы могло сдерживать психопатические импульсы, но не сделал ничего даже для развития у него маскулинности и традиционной половой ориентации.

На основании всего, сказанного выше о родителях Гоголя, мы можем прийти к очень важному выводу: при таких родителях и таком воспитании Гоголь никак не мог стать ригидной паранойяльной («параноической») личностью. Он мог стать только психопатической (но при этом нарциссической) личностью. Чтобы было понятно, как развивается паранойяльная личность, приведем известный случай Даниэля Пауля Шрайбера, который сначала описал Фрейд в своей работе, а затем подверг скрупулезному критическому исследованию Дэвид Шапиро, фактически опровергнув концепцию Фрейда о связи гомосексуальности с паранойей.[29] В данном случае воспользоваться этой известной фрейдовской концепцией было легче всего, взяв за основу «параноический» характер Гоголя, на котором настаивает доктор Чиж. Тогда из этого «параноического» характера гомосексуальность Гоголя вытекала бы просто автоматически. Но паранойяльного характера у Гоголя нет, а вот гомосексуальность (как я показал в третьей части) - гомосексуальность есть. Поэтому я позволю себе привести пример формирования паранойяльной личности, позволяющий видеть огромную разницу и в формировании характера, и в его сформировавшейся симптоматике.

 

Шрайбер-старший был признанным авторитетом в воспитании детей и хорошо известным врачом, подвергавшим своих детей жесткому воспитанию, которому были присущи физическое и психологическое принуждение и ограничения в соответствии с его собственной теорией здорового физического и психического развития: стройного тела и "несгибаемой" личности.

 

Так, например, чтобы добиться этих результатов, Шрайбер-старший разработал разные ортопедические устройства: всевозможные пояса, ремни, связки и растяжки, которые следовало использовать и во время сна, и во время бодрствования. Их назначение состояло в том, чтобы сохранить правильную осанку и воспрепятствовать ребенку принимать нежелательную позу. Применение таких устройств было только частью общей программы. Вот что пишет Нидерланд:

 

Кроме подробных методических описаний ежедневных гимнастических и ритмических упражнений, (в одной из книг отца Шрайбера) нам удалось найти... подробное описание каждого поступка ребенка чуть и в течение каждого часа его в обычной повседневной жизни. Это были черновые и готовые инструкции относительно общего правильного поведения ребенка, позволявшие сделать его послушным и воспитать в нем опрятность, и эти инструкции "должны были стать верховным законом". Были разработаны особые правила поведения за завтраком и за обедом, а также правила ежедневных прогулок, "не допускавшие никаких отклонений однажды установленной процедуры"[30].

 

Более или менее определенная цель создания такого режима заключалась в том, чтобы сломить волю ребенка. Так, Шрайбер-старший пишет:

 

"Плач и нытье без причины не означают ничего, кроме каприза или плохого настроения или первого проявления упрямства; к ним следует относиться с пониманием, и тогда можно постоянно сохранять контроль над ребенком"[31].

 

Нидерланд пишет, что юный Шрайбер "оказался в полной власти отца, добившегося от него полной покорности и пассивного подчинения, садизм которого еле скрывался под личиной медицинских, новаторских, религиозных и филантропических идей"[32]. Действительно, можно спорить о степени принуждения, которая потребовалась, чтобы добиться от Шрайбера "полного подчинения и пассивной покорности". Суть заключается в том, что это принуждение не совершалось с целью создания пассивного, покорного, "слабого" человека; по крайней мере, Шрайбер-старший не хотел видеть таким своего сына. Наоборот, цель доктора Шрайбера, ломавшего волю своего сына, заключалась в ее "ре-формировании" с целью сформировать "сильную" личность, человека, обладающего самоконтролем и самодисциплиной.

Эта цель четко просматривалась, например, в обучении умению "себе отказывать", которое доктор Шрайбер рекомендовал в первый год жизни ребенка: когда няня ела и пила, ребенок должен был сидеть у нее на коленях; при этом ему нельзя было взять в рот ни крошки.[33]

 

Отличие с воспитанием Гоголя просто разительное. Как видим, все делается все для того, чтобы выработать у ребенка волю и подчинить воле садиста-отца при полном отсутствии эмоциональной материнской импульсивности. Можно говорить о максимально полной противоположности родительского влияния в сравнении с тем влиянием, которое оказали на Гоголя его родители.

В результате такого влияния садиста-отца сформировалась крайне ригидная, паранойяльная личность Шрайбера-младшего. Разумеется, очень важно знать ее характерные симптоматические проявления, в частности, его паранойяльную идею:

 

У него появилась "очень необычная" мысль, что "ему действительно было бы очень приятно почувствовать себя женщиной, с которой совершают половой акт". Он "обязательно с негодованием отверг" бы эту идею, если бы находился в полностью бодрствующем состоянии[34]... Он стал консультироваться у доктора Флешига, который успешно лечил его во время предыдущего психического расстройства, но на этот раз состояние Шрайбера оказалась намного хуже. Его положили в санаторную клинику, в которой он пребывал в состоянии крайнего возбуждения, испытывал галлюцинации и совершил несколько попыток самоубийства. Он был уверен, что его истязает доктор Флешиг (хотя позже пришел к заключению, что это происходит благодаря попустительству и даже подстрекательству Бога), что Флешиг хочет "убить его душу" и превратить его в женщину, чтобы впоследствии вступить с ней в сексуальные отношения. С течением времени возбуждение, присущее острой фазе психоза, ослабло, и развилась чрезвычайно сложная по своей структуре галлюцинация. Шрайбер пришел к выводу, что его превращение в женщину действительно происходит; что, хотя и против его воли, оно совершается по воле Бога под воздействием таинственных сил; что оно было обусловлено его особым отношением к Богу; и что его миссия заключалась в том, чтобы спасти мир, и, будучи оплодотворенным божественной эманацией, создать новых людей.[35]

 

Можно сравнить эту гомосексуальную фантазию с гомосексуальностью Гоголя, особенно в его литературных проекциях (см. части 2,3), чтобы убедиться в том, что у Гоголя и Даниэля Пауля Шрайбера присутствует совершенно разная симптоматика. Таким образом, характер Гоголя никак нельзя паранойяльным. Покажем, что его личность относится к совершенно иному полюсу на характерологической шкале неврозов, то есть - к импульсивному и психопатическому типу, в чем, наверное, уже нет ничего удивительного теперь, когда есть пусть неполное и частичное, но тем не менее клиническое представление о структуре личности его родителей и о специфике формирования психопатии и паранойи.

Рассмотрим психопатические проявления в характере Гоголя, начиная с детских лет и вплоть до его взрослого возраста. Прежде всего, отметим, что Гоголь не просто плохо учился; он не любил учиться:

 

Гоголь плохо учился в Гимназии высших наук, но его леность и плохие успехи никоим образом не могут быть объяснены его болезненностью... Гоголь не мог хорошо учиться, потому что всем своим умственным складом, всей своей умственной организацией отличался от обыкновенных людей. Несомненно, что он обладал и восприимчивостью, и памятью, и сообразительностью,.. все-таки он не мог никогда и ни в какой школе учиться хорошо. По складу своего ума в течение всей своей жизни Гоголь мог хорошо усваивать лишь то, что его интересовало лично, что имело непосредственный интерес для него лично, что именно для него имело прямое значение; все остальное он усваивал и перерабатывал очень плохо, хуже, чем лица средних способностей...

Гоголь не мог хорошо учиться, потому что объективное знание, знание, как таковое, для него не имело значение, не могло его интересовать. Арнольди... весьма тонко подметил основное свойство ума Гоголя: «Если вы рассказывали ему что-нибудь для него новое... он никогда не старался вникнуть внимательно в ваш рассказ... и усвоить его себе или взять что-нибудь, как следовало писателю с таким громадным талантом, задумавшему описать всю Россию в одной поэме - нет. Он просто переставал вас слушать, делался рассеянным и ясно показывал вам, что этот рассказ просто не занимает его. Учиться у других он не любил»[36]. Психиатр мог бы к этому... прибавить несколько слов: «потому что он не мог».[37]

 

Фактически речь идет не только об ограниченной когнитивной сфере Гоголя, но и об ограниченной возможности произвольной концентрации внимания, то есть о развитии волевой функции. Эти симптомы, которые верно отмечает психиатр, опять же, свидетельствуют о том, что Гоголь не может считаться паранойяльной, ригидной личностью, способной к гиперконцентрации воли. Он был импульсивной пассивно-реактивной личностью, способной сконцентрировать внимание лишь на короткое время и только в направлении своего интереса.

 

Мы, психиатры, прекрасно знаем тот странный склад ума, который вполне проявился у Гоголя уже в его отрочестве; полное равнодушие к знанию при хороших способностях, отсутствие интереса ко всем предметам безразлично рядом с деятельным пытливым умом бывает у лиц с патологической организацией нервной системы. Эти лица не могут любить знания, не могут учиться у других, и нет возможности приохотить их к науке, приучить к систематической умственной работе. Их живо интересует только то, что имеет непосредственный интерес к их личности, а поэтому они могут иметь хорошие познания в одних областях при полном невежестве в других...[38]

                                                              

Опять же речь идет о конкретных когнитивных функциях, отсутствии способности к абстрактному и обобщенному мышлению, присущему пассивно-реактивным личностям, у которых задержка развития воли, а значит, внимания и мышления произошла на стадии конкретных операций.

 

У некоторых лиц с патологической организацией нервной системы крайне слабы и или даже совершенно недоразвиты интеллектуальные чувствования, т.е. чувствования, сопряженные с умственной деятельностью... При врожденной слабости или недоразвитии интеллектуальных чувствований, при хороших умственных способностях умственные занятия... не могут быть успешны. Самолюбие, личный интерес, каприз, та или другая цель могут понудить таких лиц заняться наукой... но уже скоро... лицо с врожденной слабостью интеллектуальных чувствований забрасывает начатую работу; остается только блестящее написанное вступление, первая глава и т.п. Друзья, не понимающие особенностей его склада ума, удивляются, что талантливый, самоуверенно толкующий о своих научных трудах психопат не может окончить ни одного начатого труда; обвиняется среда, недостаток средств и т.п.[39]

 

И еще:

 

Также для психиатра имеет значение, что теоретические работы Гоголя по своему достоинству стоят неизмеримо ниже его художественных произведений. Конечно, мышление образами и мышление идеями - деятельности столь различные, что немало художников было очень слабыми мыслителями. Здоровому даровитому человеку свойственно понимать, что ему доступно, а что выше его сил на научные и вообще теоретические работы... Сравнивая художественные произведения и теоретические работы Гоголя можно лишь удивляться, что такой великий художник писал «детски напыщенные и утомительно пустые» статьи и при том по самым различным вопросам, начиная с преподавания географии и кончая объяснением Божественной литургии. Тут еще раз мы видим, что гениальность художника была совершенно чуждой, посторонней всей личности, всей духовной деятельности писателя; вне сферы художественного творчества нет не только гениальности, но даже талантливости, тонкости суждения, больших сведений.[40]

 

 

Эта психопатическая импульсивность, естественно, проявилась и позже, в самом творчестве Гоголя:

 

Патологической организацией нервной системы Гоголя мы должны объяснить своеобразную особенность его творчества: ни у одного художника нет так много незаконченных или даже только начатых произведений, как у Гоголя. Число нам известных незаконченных произведений велико, законченных же относительно мало.

Даже в лучшую эпоху своей жизни он набрасывал только начала никогда затем не доконченных повестей и закончил лишь одну большую поэму «Тарас Бульба» и две комедии; «Игроки» - это лишь сцены. Все остальные законченные произведения - это небольшие по размерам рассказы. Пушкин один понимал это свойство дарования  Гоголя и дал ему сюжет для «Мертвых душ» - произведения, состоящего из отдельных эпизодов; по самому существу темы «Мертвые души», по произволу автора могли быть закончены и рано и поздно. Можно лишь удивляться, как Анненков не понимал этой особенности гения Гоголя...

Эта особенность, или свойство, дарования Гоголя потому имеет особое значение в глазах психиатра, что сам Гоголь не понимал свойства самого творчества. Если и можно думать, что не вследствие патологической организации нервной системы, а вследствие имманентного свойства этого гения он не мог разрабатывать сложных положений, трудно иначе, как болезнью, объяснить то, что Гоголь до конца жизни так и не понимал особенностей своего дарования.[41]

 

Здесь уже сам Чиж говорит о психопатической симптоматике Гоголя. Но из-за отсутствия хорошо обоснованной характерологии импульсивная психопатия у него уживается с полярно-невротическим «параноическим» характером.  

Похожую картину можно увидеть, посмотрев на нее глазами юнгианского психолога:

 

У маменькиных сынков часто неожиданно возникает порыв что-то сделать, а затем они идут домой к Маме за одобрением, но у них нет ни стратегии, ни планов действия, поэтому все кончается плачевно. Поэтому бессознательный импульс энергии не приносит никакой реальной пользы, если он появляется только от случая к случаю... В данном случае отсутствует самое существенное качество настоящей маскулинности - терпение. Мужчина, которому хватает мужества лишь на то, чтобы подготовиться и что-то начать, который может что-то делать лишь от случая к случаю, - это не мужчина. Такие приступы кипучей деятельности без продолжения или сознательного планирования обречены с самого начала. Они относятся к определенной стадии борьбы мужчины с его материнским комплексом.[42]

 

У лиц со слабыми интеллектуальными чувствованиями не может быть священного изумления перед истиной, и потому они не могут быть правдивы; они или прямо говорят неправду, или без всякой надобности, или для достижения грубо утилитарных целей, или заменяют истину фразами и риторикой; неискренность, преувеличения и умолчания суть неизбежные последствия отсутствия священного изумления перед истиной. Было бы несправедливо таких лиц обвинять во лживости; они не испытывают никакого неприятного чувствования, которое переживает нормальный порядочный человек, когда он по той или иной причине обманывает... Гоголь угостивший Пушкина и Жуковского лекцией об Аль Мамуне (в чем совершенно не разбирался), напротив, презирал как товарищей, так и студентов.

Эта неискренность Гоголя, обусловленная патологической организацией его нервной системы, сказались очень рано вместе с его удивительной практичностью; в письме от 07.01.1822 он пишет, что взял у товарища ножик, чтобы «посмотреть»; «я забыл ему отдать сейчас, а положил в свой ящик, но через минуту посмотрел в ящик - его уже там не было... он говорит, чтобы я отдал ему восемь рублей, а не то так он возьмет все мои вещи и еще пожалуется гувернерам...» Гоголь обещает больше не брать чужих вещей и просит: «...пришлите мне денег хоть рублей десять»... Это письмо очень характерно...[43]

 

Перед нами характерная симптоматика психопата. Чтобы убедиться в этом, снова обратимся к Дэвиду Шапиро:

 

Психопатическая привычка лгать также считалась прямым отражением бессовестности, но на самом деле подразумевает более фундаментальный аспект характера. Отсутствие у человека совести всегда считалось причиной его желания лгать. Менее вероятно, что сама по себе привычка легко лгать, считалась чертой психопатической личности. Привычка психопата лгать без всякого напряжения или же его общее многословие, свидетельствуют об отсутствии у него иной, отличающейся от нормальной, связи с внешней реальностью. Разумеется, солгать может любой человек, и в некоторых обстоятельствах можно спокойно лгать с чистой совестью. Но нормальный человек проявляет интерес к объективной реальности и ее осознание, совершенно независимо от совести, постоянно препятствует легкой лжи и многословию. У психопатического характера такое отношение к внешней реальности ослаблено. Интерес психопата ограничивается более неотложными личными аспектами: уходя, оставить желаемое впечатление или не оставить нежелательного впечатления, и его ничуть не останавливает настойчивое желание осознать фактическую суть дела.[44]

 

Обратим внимание на еще одни, очень важные симптомы психопатического характера Гоголя, которые трудно идентифицировать даже такому опытному и эрудированному психиатру как В. Ф. Чиж. Но от этого поведение не перестает быть симптоматичным, и теперь, спустя много десятилетий, их идентификация стала возможной:

 

Удивительная практичность Гоголя, его непостижимое умение подмечать слабые стороны людей и пользоваться этими слабостями проявились у него очень рано...

Директор гимназии не любил, если ученики во время лекций оставляли классы и прогуливались по коридорам, а Гоголь любил эти прогулки, поэтому неудивительно, что он часто натыкался на директора, но всегда выходил сухим из воды и всегда благодаря одной и той же проделке. Завидев издали директора, Гоголь не прятался, а шел прямо к нему навстречу и докладывал, что де-мол, получил от матушки письмо, и она просила передать директору, что у него в имении все идет хорошо. (Имение директора, при котором было всего шесть душ), находилось по соседству с деревней матери Гоголя.) Директор, по обыкновению, благодарил Гоголя, просил его поклониться матушке, и Гоголь беспрепятственно продолжал свой путь.

Еще более искусства, уже совсем несвойственного обыкновенным ученикам, проявил Гоголь, притворившись «бешеным»... Такое тонкое понимание начальнических сердец недоступно не только отрокам, но и взрослым, а Гоголь сообразил, что он, притворившись бешеным, избегнет наказания и причинит большие хлопоты и испуг начальству и доктору...[45]

 

Не только слабая совесть, но и многие другие характерные психопатические черты, которые часто просто приписываются этой слабости, по существу являются прямым следствием этого пониженного ощущения действия. Например, хорошо известная склонность таких людей перекладывать ответственность...[46]

 

Весьма наглядная иллюстрация того, как психопатическая личность притворяется буйным психопатом. Разумеется, Гоголь не смог бы надолго притвориться усердным учеником, ибо это потребовало бы от него крайнего напряжения воли, которой обладает ригидная личность и которой у него не было. Но притвориться психопатом с неотложной буйной реакцией ему не составило никакого труда. Так что мы видим, как проявляется еще одна характерная черта психопата: его лживость и неискренность. Став взрослым, сам Гоголь хорошо осознавал эту свою черту характера, о чем свидетельствует его письмо к А. М. Вильегорской:

 

Я знаю, что в обществе раздаются мнения, невыгодные насчет меня само­го, как-то: о двусмысленности моего характера, о поддельности моих пра­вил, о моем действовании из каких-то личных выгод и угождений некоторым лицам. Все это мне нужно знать, нужно знать даже и то, кто именно как обо мне выразился. Не бойтесь, я не вынесу из избы сору... Книга моих писем выпущена в свет затем, чтобы пощупать ею других и себя самого, чтобы узнать, на какой степени душевного состояния стою теперь я сам, потому что себя трудно видеть, а когда нападут со всех сторон и станут на тебя указы­вать пальцами, тогда и сам отыщешь в себе многое. Книга моя вышла не столько затем, чтобы распространить какие-либо сведения, сколько затем, чтобы добиться самому многих тех сведений, которые мне необходимы для труда моего, чтобы заставить многих людей умных заговорить о предметах важных и развернуть их знания, скупо скрываемые от других.

Гоголь - гр. А. М. Виельгорской, 16 марта 1847 г., из Неаполя. Письма, III, 411.[47]

 

И снова очень точное замечание клинического психолога Дэвида Шапиро:

 

Импульсивная и беспринципная психопатическая личность, наверное, лучше всего подпадает под категорию, традиционно называемую в психиатрии, "нарушение характера". Говоря о психическом состоянии психопата, наряду с другими психиатрически важными особенностями, у него следует отметить относительное отсутствие тревоги и симптомы субъективной неприветливости и «эго-отчуждения».[48]

 

Гоголь всегда был очень скрытен. На это указывают очень многие люди, которые общались с Гоголем. А значит, когда речь идет о Гоголе - будь то его жизнь или творчество - всегда следует иметь в виду огромное подавленное им психическое содержание, которое проецировалось на окружающих. Один (литературный) пример такой проекции подавленного страха мы видели в повести «Вий». Другим примером этого механизма проекции может послужить его собственная фраза:  «когда нападут со всех сторон и станут на тебя указы­вать пальцами, тогда и сам отыщешь в себе многое». Здесь и типичное для психопата перекладывание ответственности на весь мир («существователей»), и лживость, и неискренность, и превращение себя в жертву. Но самое главное, пожалуй, заключается в том, что Гоголь создает видимость самокритики. Но все его поведение психопатической нарциссической личности свидетельствует о том, что если такая саморефлексия и была, то она тоже была пассивно-реактивной, а не самокритичной и волевой, присущей ригидной и тем более автономной личности.

 

Черта... которая чаще всего считается основной беспринципного психопатического характера, - это дефицит совести или Супер-Эго. Нет никаких сомнений, что этот дефицит является реальным, зато есть сомнения в том, что он является основным... При слабом ощущении действия или поступка не может быть эффективной совесть. Никакая моральная убежденность не может появиться там, где существует слабое ощущение намерения, а следовательно, и слабое ощущение личной ответственности.[49]

 

«Читая биографию Гоголя, мы с изумлением наблюдаем, что в собственной жизни своей величайший наш сатирик проявлял себя точно так, как проявлялись бы бы выброшенные им в мир на вечное осмеяние Чичиков, Хлестаков, Ноздрев, Манилов. Дела свои Гоголь устраивает с небрезгливой ловкостью Чичикова, пускает пыль в глаза с упоением Хлестакова, завирается совершенно, как Ноздрев, строит сентиментально-фантастические планы с наивностью истого Манилова.

Двадцатилетним молодым человеком Гоголь приезжает в Петербург. Ищет места, нуждается. Выпустил под псевдонимом свою поэму «Ганц Кюхельгартен», где говорит в предисловии, как будто от лица издателей: «Мы гордимся тем, что по возможности споспешествовали свету ознакомиться с созданием юного таланта». В журналах жестоко высмеяли и предисловие, и саму поэму. Гоголь бросился по книгопродавцам, отобрал свою книжку и сжег ее. В это время мать прислала ему из полтавской своей деревеньки 1450 р., с величайшим трудом ею сколоченные, для внесение в Опекунский совет в качестве процентов под заложенное имение. Гоголь присвоил эти деньги и уехал с ними за границу. Пробыл около месяца в Германии и воротился в Петербург...

В 1832 г., уже автором «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Гоголь приезжает в Москву - и в подорожной своей делает подчистку: «вместо коллежский регистратор» (один из самых мелких чинов) пишет: «коллежский асессор»... И это с той целью, чтоб под таким чином фигурировать в списке приехавших, публиковавшимся в «Московских ведомостях». Чем не Хлестаков?

В свете приведенных фактов не так уже невероятным представляется и сообщение известного казенного журналиста-доносчика Фаддея Булгарина, опубликованное им после смерти Гоголя и так возмутившее друзей Гоголя, - о том, как молодой Гоголь явился к Булгарину с хвалебною одою в его честь, и как Булгарин определил его на службу... в Третье Отделение».[50]

 

Разумеется, Гоголь, как почти любой писатель, проживал свою жизнь через литературную жизнь своих персонажей. Так что в очередной раз речь идет о проекции, только теперь о ней говорит уже Вересаев. О проекции его гермафродитной Анимы мы уже говорили в предыдущей части, а здесь мы говорим о проекции его психопатической патологии, его страха смерти в его произведениях. Одним словом  в данном случае речь идет о проекции его мертвой души. Так что нет никаких сомнений, что само название поэмы «Мертвые души» тоже проективно. Об этой проекции я скажу еще несколько слов, но чуть позже. А теперь перейдем к еще одной характерной черте психопатической личности: его беспринципности и приспособленчеству.

 

...спор о том, были ли у Гоголя галлюцинации, не имеет значения уже потому, что мы никогда не добудем бесспорных доказательств для его разрешения, но весьма важно установить, что вся картина его болезни не вмещается в рамки периодической меланхолии, что болезнь его очень сложна, и, по всей вероятности, одним из ее симптомов были обманы чувств, объясняющие нам и проповедничество Гоголя, и его высокомерие...

Возвращаясь к ослаблению внимания в последнем периоде жизни Гоголя, необходимо прибавить, что параллельно с ослаблением внимания... у больного ослабевала и воля. Гоголь вообще обладал сильной волей, редкой самостоятельностью и значительной настойчивостью. В борьбе с придирками цензуры... Гоголь проявил удивительную энергию и большую находчивость. Те же качества... он проявил и при искании кафедры; в снискивании себе средств к жизни; можно лишь удивляться настойчивости, с которой он завоевывал себе исключительное положение в высшем свете...[51]

 

Вряд ли можно согласиться с тем, что Гоголь «обладал сильной волей», а что касается его «самостоятельности» и «значительной настойчивости», которые по существу представляют собой характерные черты нескрываемого и даже демонстративного  характерного для Гоголя приспособленчества, то о них весьма колоритно пишет и сам Чиж, и сам Гоголь, и его современники. Всем им я хочу предоставить слово:

 

Гоголь выбирал себе друзей с известной системой; в выборе знакомств не было случайности... Прежде всего поражает, что Гоголь ни с кем не поддерживал дружбы только по общности взглядов и стремлений; между друзьями Гоголя нет ни одного чисто идейного друга, человека, равного с ним взглядов и стремлений; Гоголь и не искал таких друзей.

Всех друзей Гоголя мы можем разделить на две категории: одни ему были полезны, другие были его учениками... Кто не мог быть полезен Гоголю, не разделял его взглядов, тот не мог быть его другом...Казалось бы странно, что Гоголь мог быть дружен и с Пушкиным, и с Погодиным, и с Шереметевой, но Пушкин хлопотал для него о кафедре, давал ему темы для художественных произведений, Погодин давал ему деньги взаймы, принимал в своем доме Гоголя, его мать и сестер, а Шереметева молилась о его выздоровлении. Пушкин, Жуковский, С.Т. Аксаков, Погодин, Шевырев, Плетнев, Прокопович, Смирнова, Шереметева, Толстой, - все эти друзья были полезны Гоголю; они или добывали ему пособия, или давали деньги взаймы, хлопотали об его изданиях и т.п... Анненков, Языков, Вельегорские, Смирнова удостаивались дружбы, потому что почтительно выслушивали наставления Гоголя, были преданными учениками и притом также оказывали услуги: Анненков переписывал «Мертвые души», Языков давал деньги взаймы, Вельегорские радушно принимали в своем аристократическом доме великого сатирика. Понятно, что при таком подборе друзей Гоголь не мог сойтись с людьми, которые не могли быть ему полезны, не соглашались с ним; так, когда Гоголь убедился, что Белинский не может быть ему полезен в борьбе с цензурой, он прекратил с ним отношения, а про А. И. Тургенева писал: «...несет дичь».[52]

 

«Не думайте, что я разоряюсь на книги. Я дарю из своей собственной библиотеки, которая составилась у меня давно. Я люблю из нее дарить друзьям моим. Мне тогда кажется, как будто книга совершенно пристроена и поступила в достойное ее книгохранилище. Мне можно так поступать. Я вас богаче и имею больше вашего возможности заводиться книгами потому именно, что на другое ничто не издерживаюсь. За содержание свое и житье не плачу никому. Живу сегодня у одного, завтра у другого. Приеду к вам тоже и проживу у вас, не заплатя вам за это ни копейки».

Гоголь - гр. А. М. Виельгорской, 30 июля 1849 г., из Москвы. Письма, IV, 274.[53]

 

Сравнительно большое значение в жизни Гоголя имело его знакомство с Погодиным; в первые годы это знакомство походило даже на дружбу: Гоголь делился с Погодиным своими мыслями, сообщал свои планы, но уже очень скоро выяснилось, что Погодин очутился в невыгодном положении. Гоголь занимал у него деньги, подолгу жил у него в доме, и даже с матерью и сестрами. Погодин, уверенный, что Гоголь отблагодарит его за все его услуги и даст ему статьи для «Москвитянина», долго оказывал услуги Гоголю, но, наконец, обиделся, и отношения «друзей» попортились. Хотя психиатра и не может интересовать, по чьей вине «друзья» рассорились, но все же нелишне заметить, что «дружба» Погодина была очень выгодна Гоголю; «дружба» Гоголя была весьма невыгодна Погодину и в материальном и в нравственном отношениях. Едва ли можно говорить о влиянии Погодина на Гоголя, о каких-то общих умственных и художественных интересах. Гоголь, очевидно, прекрасно понимал Погодина, извлекал все выгоды из «дружбы» с ним, никогда не считал Погодина себе равным и не находил нужным чем-либо отблагодарить Погодина за оказанные услуги. Гоголь смотрел на Погодина сверху вниз, причем так мало обращал на него внимания как на человека, что окончательно с ним рассорившись, жил в его доме и праздновал в его саду свои именины.[54]

 

И при этом про него писал:

 

Можно лишь удивляться злобности, с которой Гоголь ругает Погодина: «Точно чушка, которая не даст...порядочному человеку: как только увидит, что он присел где-нибудь под забор, она сует под самую... свою морду, чтобы схватить первое... Ей хватишь по хрюкалу изо всей силы - ей нипочем. Она чихнет слегка и вновь сует свое хрюкало под...» (письмо к Языкову 26.Х.1844)[55]

 

В данном случае речь идет не только о психопатическом приспособленчестве, но и о присущем психопатам уплощении аффекта, о котором на разном психологическом языке (юнгианской и характерологической психологии) говорят психиатр (профессор В. Ф. Чиж), очень хорошо знавший все тонкости симптоматики Гоголя, и два признанных авторитетных современных психолога:

 

Меня в начале моей психиатрической деятельности очень удивляло, что душевнобольные совершенно безучастны к страданиям своих соседей. В клиниках и больницах я часто видел, что даже тяжелобольные, например, чахоткой или раком, с участием относились к страданиям своих соседей, по мере сил им помогали; смерть одного из больных действовала угнетающе на все отделение: у одних она вызывала сожаление, других устрашала. Совсем не то наблюдается в заведениях для душевнобольных; маньяки танцуют и поют около умирающего, меланхолики так поглощены своей скорбью, что не замечают страданий соседа, параноики даже не удостаивают своим вниманием страданий своих товарищей по несчастью. Смерть больного решительно никого не интересует... Прежде я удивлялся, с каким безразличием неврастеники мучат окружающих, как они не обращают внимания на интересы своих близких, как они всем жертвуют для поправки своего здоровья» [56].

 

Гр. Толстому Гоголь пишет 6. II 1847 г.: «Недуг мой состоит в бессонницах, которые продолжаются уже скоро два месяца, в расслаблении тела, в сыпях на ногах, но, несмотря на все это, даже на волненья нервные, душа по милости Божией пребывает в спокойном равновесии. Самая смерть Языкова не произвела во мне тревожных чувств печали, но что-то неопределенное и как бы светлое. Как будто бы он для меня не умер».

Если действительно Гоголь хоть сколько-нибудь любил Языкова, то это равнодушие при вести о его смерти мы должны считать очень тяжелым симптомом; ослабление чувствований указывает на... начинающийся распад душевной жизни. Весьма подозрительно в этом смысле грубое непонимание оскорбления, нанесенного Погодину, неисполненное обещание загладить свою вину и особенно крайне грубые выходки по отношению к кроткому и больному Иванову.

Сам Гоголь заметил в себе ослабление чувствований; он называет это черствостью. 2.XII 1847 г. он пишет Шевыреву: «Но в груди моей равнодушно и черство, и меня устрашает мысль о затруднениях».[57]

 

Гоголь ничуть не стеснялся и делал, что ему вздумается, причем даже не давал себе труда объяснить свои странные поступки. Так, Гоголь, услышав голос приехавшего к Аксакову Княжевича, «поспешно убежал из дому». На другой день, когда приехал Княжевич, Гоголь «спрятался в дальний кабинетец, схватил книгу, уселся в большие кресла и притворился спящим. Он оставался в таком положении более двух часов и так же потихоньку уехал... Мы были все не только поражены изумлением, но даже оскорблены... наше обращение с Гоголем изменилось и стало холоднее. Гоголь притворился, что не замечает того». На третий день Княжевич опять приехал. Аксаковы оставили Гоголя в кабинете и вышли к Княжевичу в гостиную. «Через полчаса вдруг двери отворились, вбежал Гоголь и со словами: «Ах, здравствуйте, Дмитрий Максимович,..» протянул ему обе руки, кажется, даже обнял его, и началась самая дружеская беседа приятелей, не видевшихся друг с другом!..»[58]

 

...в сказке о великане, лишенном сердца, находит свое выражение архетипический паттерн, который лежит в основе патологии, которая в психиатрии называется психопатией. Пациенты-психопаты часто кажутся совершенно бессердечными, бесчувственными, не соблюдающими никаких этических норм. За этими явно выраженными чертами присутствует скрытая инфляция, ибо они ведут себя так, словно имеют право лгать, мошенничать и убивать, лишенные какой бы то ни было самокритики и ничуть не сомневаясь в себе. Вместе с тем где-то глубоко у них внутри скрывается эгоцентричный ребенок, полный идеалистических обманутых надежд, которые своей трогательной невинностью притягивают других людей и побуждают их помочь бедному человеку и избавить его от страданий. Однако этот внутренний ребенок является паразитом - он совсем не развивается, а следовательно, проявление к нему сентиментальной жалости совершенно неуместно.[59]

 

Можно подумать, что импульсивный психопат... в этом смысле является более реактивным или, по крайней мере, обладает более примитивной реактивностью, чем истерик. При этом кажется, что он реагирует менее, а не более, эмоционально. Действительно, психопата часто считают "холодным" или аффективно нейтральным. Причину этого явного парадокса позволяет понять ранняя связь аффекта с действием.

Мы можем назвать тип эмоционального переживания, характерного для истерика, лабильным и даже поверхностным, но тем не менее, оно является результатом развития. Эта реактивность, в которой эмоция как целое, полностью отделена от действия. По сравнению с ней реактивность импульсивного психопата является менее дифференцированной (отделенной от действия) реактивностью. Действие психопата, несмотря на то, что оно всегда расчетливо, ни в коем случае не является нейтральным. Искушение или провокация более прямо и быстро переводятся в действие и, особенно в случае провокации, часто сопровождаются внезапными вспышками гнева.[60]

 

По существу, мы подошли к концу выявления психопатических симптомов Гоголя, хотя это можно было продолжать и дальше. Но картина становится столь ясной, что каждое новое свидетельство современника Гоголя или профессора Чижа, по существу, уже не добавляет ничего нового. Нам осталось лишь свести воедино всю клиническую картину психопатологии Гоголя, добавив сюда же его ипохондрию, страх смерти и маниакально-депрессивные состояния, которые, вне всякого сомнения, у него были, однако их трудно назвать психозом. Сочетание неуравновешенной психопатической импульсивности, нарциссического высокомерия и страха, а также гомосексуальности гермафродитной Анимы, с соответствующими проекциями на окружающий мир не могло не привести к психопатическим состояниям. Что касается подозрительности Гоголя, то хотя она, безусловно, присутствовала, ее лишь в какой-то мере можно назвать паранойяльной. У Гоголя не было паранойяльных идей, связанных с угрозой извне; скорее у него была внутренняя ипохондрическая навязчивая идея о смертельной болезни, вызывавшая соответствующие страхи.

 

Ипохондрия, как и органическая болезнь, выражается в мучительных болезненных физических ощущениях и влияет на распределение либидо совершенно так же, как физическое заболевание. У ипохондрика исчезает интерес, как и либидо,- последнее особенно ясно - по отношению к объектам внешнего мира, и оба концентрируются на занимающем его внимание органе. Различие между ними в одном: при органической болезни мучительные ощущения являются следствием физических изменений, которые можно объективно доказать, а при ипохондрии этого нет...[61]

 

Летом 1835 г. Гоголь чувствовал себя дурно,.. о чем и напоминает матери в письме от 22.12.1837 г.:  «Когда я был последний раз у вас, вы, я думаю, сами заметили, что не знал, куда деваться от тоски, и напрасно искал развлечений. Я сам не знал, откуда происходила эта тоска, и, уже приехавши в Петербург, узнал, что это был припадок моей болезни (геморроид)».

Так как Гоголь неоднократно жаловался на эту болезнь, то необходимо остановиться на этой жалобе больного. Неизвестно, действительно ли страдал Гоголь геморроем, или он так называл свои запоры; мало вероятно, чтобы Гоголь действительно страдал геморроями; все же эта болезнь редко бывает у молодых людей, и притом, если бы у него действительно была эта болезнь, у него был бы характерный для нее цвет лица. Важно то, что Гоголь придавал большое значение своей болезни, так о ней беспокоился, так желал лечиться. В самом деле, разве не мало лиц, страдающих геморроем, запорами, прилежно исполняющих свои обязанности, мало заботящихся о своей болезни, наслаждающихся жизнью. Поэтому не запор сам по себе или даже геморрой мучили Гоголя, а ипохондрическое настроение или даже тоска.[62]

 

...уже в первом письме к матери проскользнуло... что он главным образом обращает внимание на то, что относится к его здоровью; уже в этом письме он пишет: «...везде почти чистота. Все ...стекает в подземные трубы, и вони на улицах гораздо меньше, нежели в Петербурге». Эта несвойственная путешественникам внимательность настолько поразила Краевского, что он писал Погодину: «Все города оценяет он одною меркою - запахом: в этом городе нет вони, а вот в этом очень воняет, потому что льют нечистоты на улицу». Так же верно следующее замечание Краевского: «Вся пройденная им Европа показалась ему трактиром» [63].

Очень интересно, что одному из своих приятелей Гоголь дал кличку Гюго; в переводе с немецкого языка Гуго, то есть Hugo означает «запашок», «привкус»...

 

На всю эту картину накладывались маниакально-депрессивные состояния. Вот как в письме к тому же Погодину Гоголь описывает свой приступ меланхолии:

 

 «...нервическое мое пробуждение вдруг пробудилось в раздраженье нервическое. Все мне бросилось разом на грудь. Я испугался. Я сам не понимал своего положения. Я бросил занятия, думал что это от недостатка движения... и сидячей жизни. Пустился ходить и двигаться до усталости и сделал еще хуже. Нервическое расстройство и раздражение возросло ужасно, тяжесть в груди и давление, никогда дотоле мной не испытанное, усилилось... К тому присоединилась болезненная тоска, которой нет описания. Я был приведен в такое положение, что не знал решительно, куда деть себя, к чему прислониться. Ни двух минут я не мог оставаться в покойном положении ни на постеле, ни на стуле, ни на ногах...»[64]

 

Небезынтересно сравнить описание этого состояния с состоянием, в котором находился ночью в церкви смертельно испуганный Хома Брут. В этом гениальном творческом описании Гоголя собственной симптоматики можно найти много общего с тем состоянием, которое все больше стало проявляться у него самого.

 

Что у Гоголя... уже формировались идеи величия, можно судить из воспоминаний... Золотарева. Золотарев подметил, что на Гоголя находил, по-видимому, беспричинно какой-то столбняк; вдруг среди оживленного разговора Гоголь замолкал, и тогда от него нельзя было добиться слова. Золотарев подметил и другие подозрительные явления, а именно: странную застенчивость, чрезвычайный аппетит; Гоголь бывало, разговорится и говорит весело, живо и остроумно; входит новое лицо, и он замолкает. «Аппетит в то время у Гоголя был ненормальный, особенно если принять во внимание его жалобы на геморрой...»[65]

 

...припадок меланхолии, которой заболел Гоголь в июле 1840 г. В письме к Погодину великий поэт великолепно описывает приступ меланхолии: «...нервическое мое пробуждение обратилось вдруг в раздраженье нервическое. Все мне бросилось разом на грудь. Я испугался. Я сам не понимал своего положения. Я бросил занятия, думал это от недостатка движения при водах и сидящей жизни. Пустился ходить и двигаться до усталости и сделал еще хуже. Нервическое расстройство и раздражение возросло ужасно, тяжесть в груди и давление, никогда дотоле мною не испытанное, усилилось... К этому присоединилась болезненная тоска, которой нет описания. Я был приведен в такое состояние, что не знал решительно, куда деть себя, к чему прислониться. Ни двух минут я не мог оставаться в покойном положении ни на постеле, ни на стуле, ни на ногах. О, это было ужасно, это была та самая тоска и то самое ужасное беспокойство, в каком я видел бедного Вильегорского в последние минуты своей жизни. Вообрази, что с каждым днем после этого мне становилось хуже, хуже... Я понимал свое положение и наскоро, собравшись с силами, нацарапал, как мог, тощее духовное завещание... Но умереть среди немцев мне показалось страшно. Я велел себя посадить в дилижанс и везти  Италию. Дорога, мое единственное лекарство, оказала и на этот раз свое действие». Припадок болезни описан так хорошо, что без колебания его можно диагносцировать как тревожную меланхолию[66].

 

Болезнь многострадального поэта прогрессирует; приятные чувствования все реже и реже возникают в душе «великого меланхолика». Все более и более обширный круг явлений вызывает у него неприятные чувствования; болезнь все более и более сгущает мрачное облако, через которое гениальный наблюдатель видит и мир, и людей. Мрачное, вызванное болезнью настроение, конечно, должно было отразиться в настроениях поэта в отношении его к окружающей действительности... развивающаяся болезнь лишила его сердечной теплоты, окрасила все в темный цвет... Припадки меланхолии или меланхолические состояния в той степени болезни, какие были у Гоголя, к нашему счастью, не ведут к умственному отупению...в 1836 г. Мы видели, что меланхолическое состояние не покидало Гоголя и летом 1835 г., и весною 1836 г... Даже мы обыкновенные смертные обращаем внимание на то, что соответствует нашему настроению; здоровый, веселый человек иначе относится к людям, иначе их понимает, чем мрачно настроенный неудачник.[67]

 

Теперь пора сказать несколько слов и о мнимой набожности Гоголя:

 

Тяжкие физические заболевания... даже если они были чисто ипохондрического характера, весьма напугали Гоголя, сделали его набожным. Он не только советовался с врачами... но усердно молился Богу о выздоровлении, просил всех, кого мог, молиться о своем выздоровлении. До этого Гоголь не отличался особой набожностью. Говорят, что религиозность была внушена ему матерью,.. однако все воспоминания лиц и главным образом его собственные письма свидетельствуют, что его набожность развивалась параллельно его болезни. Особой симпатии к духовенству у Гоголя долго не было; известно, что он даже любил рассказывать анекдоты «о попах»...[68]

 

Что касается набожности, внушенной матерью, здесь очень уместно выслушать мнение пастора и юнгианского аналитика Джона Санфорда:

 

Эта потребность оказывается особенно сильной, если материнский Анимус воздействует на мальчика так, что отрезает его от развития его зачаточной примитивной маскулинности. Как отмечает фон Франц,[69] стремясь социализировать мальчика, женщина может дать волю своему Анимусу и позволить ему отрезать сына от его зачаточной маскулинности, той самой маскулинности мальчика, который приносит в дом грязь, употребляет неприличные слова и ходит с важным видом, словно бентамский петушок. Естественно, что на социальном уровне матери трудно принять такие прорывы «слишком земной» природы мальчика, но вместе с тем в них содержатся ростки будущего позитивного развития маскулинности. Слишком часто материнский Анимус изо всех сил выдавливает из мальчика эти признаки маскулинности, в особенности, если он является чувствительным юношей, и в результате у мальчика обрывается связь с этой стороной его личности. Излишне строгое религиозное воспитание может усилить этот процесс, уделяя слишком большое внимание доброте, всепрощению, и так далее, в то время, когда мальчику еще не удалось получить убедительного для него доказательства своего маскулинного героизма[70].

 

 

Распад душевных сил прогрессировал, увеличивалась и набожность Гоголя; когда он чувствовал себя лучше, он меньше боялся смерти, не так настойчиво боялся молиться за себя. Я уже говорил, что у постели больных я часто видел набожных людей, даже нерелигиозных, под влиянием страха смерти исполняющих предписания церкви. При выздоровлении набожность исчезает, прекращается хождение в церковь, соблюдение постов; молебны больше не заказываются, свечи не ставятся; больному хуже, опять он становится набожным. Именно религиозные люди не боятся расстаться с этим миром, с теплой верой ожидают жизни, идеже несть ни печали, ни воздыхания.

Во всяком случае, набожность Гоголя ничуть не превышала набожности стариков; она обращала на себя внимание, потому что Гоголь был еще молод, а в его годы действительно такая набожность наблюдается редко.[71]

 

Истинно религиозные люди не только терпеливо переносят страдания, но и мужественно смотрят в глаза опасности, мало жалуются на болезни и с внушающей уважение сосредоточенностью готовятся к смерти, заботятся о своих близких. Одним словом, религия дает им могучее утешение. Люди, в жизни которых религия имела мало значения, видя, что лечение не помогает, усиленно молятся, мало веря в силу молитвы, но она им мало и помогает... они страшно боятся смерти, возлагают усилия то на порошки, то на молитвы, заказывают молебны, собирают консилиумы... [72]

 

...Он уже давно боялся смерти и ада, и Арнольди говорит: «Все знают, как Гоголь боялся смерти и ада и как эта мысль постоянно была для него причиной невыразимых страданий».[73]

 

...набожность, появившаяся вместе с физическими страданиями, усиливалась вместе с усилением этих страданий; когда Гоголю становилась лучше, ослабевала и набожность...[74]

 

Поэтому я настаиваю, что Гоголь не был истинно религиозным человеком, и только физические страдания сделали его набожным.[75]

 

При всем нежелании я здесь должен коснуться установившихся мнений о крайней религиозности, мистицизме и аскетизме Гоголя; я вполне понимаю, как трудно касаться этих вопросов.

Гоголь никогда не был аскетом и всегда жил так, как ему нравилось; он и теперь очень толково обделал свои денежные дела, поручил дела своим московским друзьям, через Смирнову получал пособия и от Двора, и от казначейства. Он жил там, где лучше всего себя чувствовал, много путешествовал, тратил деньги на лечение, на книги, и вообще говорить о каком-либо аскетизме. Правда, он стал меньше есть, но не вследствие аскетизма, а потому что желудок отказывался принимать много пищи; но он пользовался прекрасным столом у своих знатных друзей. Сам Гоголь неоднократно говорил, что у него, кроме чемодана, ничего нет, и он «за комфортом не гоняется»; но останавливался он в хороших гостиницах... Я не могу считать религиозным человека, который решается писать про свои наставления «Не пренебрегайте никак этими правилами, они все проистекли из душевного опыта, подтверждены святыми примерами и потому примите их как проявления Самого Бога» (письмо к Вельегорской от 26. III, 1844). Свои наставления сравнивать с повелениями Бога не будет истинно религиозный человек, так же как и не будет называть тех, кто готов его наставления принимать за повеления Бога, «благоуханнейшей», «благодатной» (письма к А. М. Вельегорской от 2. и 6. Х. 1844), а старого приятеля за неисполнение ничтожной просьбы - г...)(письмо к Аксакову 16. V. 1844).[76]

 

Гоголь в последние годы своей жизни не был аскетом и мистиком. Он пользовался всеми доступными ему благами жизни, когда гостил у Смирновых, даже одевался франтовато, хотя крайне безвкусно, держал особого слугу, жил так, как жили богатые люди. Едва ли верно то, что все его имущество помещалось в чемодане и портфеле, так как у него было много книг духовного содержания. Впрочем, ему и не было бы надобности заботиться о житейских удобствах, так как вообще эти крайне неприятные хлопоты он возложил на своих друзей. Я вполне согласен с доктором Баженовым, что о мистицизме Гоголя не может быть и речи; ведь с таким же правом нам пришлось бы считать мистиками и замоскворецких купчих. Настоящие мистики меньше всего хлопотали бы об излечении своих недугов; они преследовали более возвышенные цели; с вполне бескорыстной любовью их душа стремилась к Вечному; они стремились постигнуть тайны не для того, чтобы выздороветь от болезни; они не боялись смерти, напротив земное существование не имело для них особой цены. Можно лишь удивляться, как создалась и как удержалась легенда о мистицизме Гоголя... еще Белинский вполне верно и весьма ясно указывал на источник или причину набожности Гоголя: «Болезненной боязнью смерти, черта и ада веет от вашей книги»[77].[78]

 

И наконец, упомянем еще один, сексуальный аспект личности Гоголя, оказавший огромное влияние и на всю его жизнь, и на все его творчество. Поскольку о нем уже шла речь в двух предыдущих частях статьи, я скажу о нем совсем коротко и лишь о том, о чем умолчал раньше. Предоставим слово профессору Чижу:

 

Нельзя забывать громадного влияния недоразвития половых чувствований у нашего великого сатирика. Наши научные сведения по этому вопросы весьма ограничены и неточны... Едва ли, однако, нужно доказывать громадное значение родового чувства на любовь к людям и мру вообще; все это общеизвестно, как и мизантропия евнухов...

В период полового созревания у таких лиц эти важные функции, хотя и слабо, дают о себе знать, или говоря иначе, железы начинают функционировать, но не достигают должного развития. О пробуждении половой жизни говорилось так много, что нет надобности повторять известное еще раз;.. как бы слабо и незаконченно ни было развитие этой функции, все же происходит соответственное изменение личности. Когда половое созревание заканчивается так несовершенно, что молодой человек или вполне, или почти неспособен к половой жизни, то чисто органически он не может не страдать, не быть мрачным. Мы не знаем, как органически влияет недоразвитие этой важной функции на личность субъекта, но, несомненно, что, когда молодой человек окончательно убеждается, что он лишен тех наслаждений, которые так сладки для его друзей, что он создан не так, как все, он ожесточается, страдает, злится, настроение его становится мрачным. Гоголь вырос в нравственной семье, а потому, по всей вероятности, сравнительно поздно окончательно убедился, что он создан не так, как другие. Молодые люди с недоразвитием половой жизни долго утешают себя с надеждой, что с годами они выздоровеют, но когда наконец они видят, что дело непоправимо, жизнь им кажется непоправимой, лишенной смысла. В не функционирующих правильно органах начинается атрофия... кто же не знает, что девушки начинают рано вянуть.

Все это необходимо принимать во внимание для объяснения изменения в отношении великого сатирика к нашей действительности; было бы просто фарисейством утверждать, что такие «животные», «низшие» отправления не могут иметь влияния на высокие художественные произведения... Гоголь мрачно, отрицательно отнесся к жизни именно тогда, когда должен был отказаться от всяких надежд, когда отсутствие функции недоразвитых желез должно было сказываться на всем организме. Само собою разумеется, что отрицательное отношение у гениального поэта к действительности должно было принять другие формы, чем у увядающей девушки; но кто не знает сатирического направления многих старых дев, умеющих подмечать смешные стороны и зло их осмеивать. Принято смеяться над старыми девами, никого не любящими, кроме кошек, но их следует пожалеть; кто не знавал добрых любящих девушек, вследствие их ненормального положения превратившихся в озлобленных обличительниц всех своих знакомых, бичующих беспощадно чужие слабости и недостатки. Увы, часто телесные процессы имеют громадное влияние на нашу душевную деятельность; конечно, на все это можно закрывать глаза, но с закрытыми глазами можно и заблудиться.

Все это необходимо принять во внимание... Я не знаю... какое влияние на творчество имела эта органическая причина... Известно, с каким суеверным ужасом смотрел наш гениальный поэт на любовные интрижки («Невский проспект»)... эта причина могла иметь влияние на его развитие, но определить, какую роль она играла среди других причин - меланхолических состояний параноического характера, - едва ли возможно. Что эта причина могла иметь немаловажное влияние, указывает нам то... что ясно сатирическое отношение к действительности появилось именно в то время, когда прошла первая молодость, когда неспособность любить выяснилась окончательно, - то есть на двадцать четвертом - шестом году жизни.[79]      

 

Как известно, в таком случае либидо (если оно существует), то оно сублимируется:

 

Сублимирование - процесс, происходящий с объектом либидо, и состоит в том, что влечение переходит на иную цель, далекую от сексуального удовлетворения; суть при этом заключается в отвлечении от сексуального. Идеализация - процесс, происходящий с объектом, благодаря которому этот объект, не изменяясь в своей сущности, становится психически более значительным и получает более высокую оценку. Идеализация одинаково возможна как в области Я-либидо, так и объект-либидо. Так, например, половая переоценка объекта является его идеализацией. Поэтому, поскольку сублимирование описывает нечто происходящее с влечением, а идеализация - с объектом, их приходится считать различными понятиями. Но если изменить точку зрения, то можно идеализацию описать, как своего рода сублимирование в широком смысле слова.[80]

 

О том, какие объекты, стали для Гоголя психически и сексуально значимыми, мы уже говорили. О том, что применительно к Гоголю вообще трудно говорит о какой-то идеализации, кроме самовозвеличивания и гомосексуальности, - вещь совершенно очевидная. Таким образом, в обширном и очень насыщенном гоголевскими проекциями мире не находится места позитивным человеческим чувствам: в нем преобладают страх, злость, сарказм и сатира. Умноженные на его огромный талант писателя, позволяющий их выражать, эти чувства создавали опустошающее воздействие. Поэтому нечего удивляться тому, что сфера общения Гоголя постепенно пустела, становилась все более скудной, больной и все менее насыщенной эмоционально. Это совершенно не случайно, ибо сфера его общения попадала в зону повышенного риска для всех, кто с ним общался - в зону воздействия его патологически мертвой души.

 

 

 

 



[1] В. Ф. Чиж, «Болезнь Гоголя», с. 5. М., «Республика», 2001.

 

[2] Там же, с. 6.

[3] Там же, с. 7.

[4] Там же, сс. 32-35.

[5] Там же, с. 167.

[6] Д. Шапиро, «Автономия и ригидная личность», М. КЛАСС, 2008, готовится к печати.

[7] Д. Шапиро. «Динамика характера», М. «КЛАСС», 2008, готовится к печати.

[8] O. Kernberg, "Borderline Conditions and Pathological Narcissism", p. 227-229,  Jason-Aronson Inc., 1975

 

[9] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[10] В. Ф. Чиж, «Болезнь Гоголя», с. 23. М., «Республика», 2001.

[11] Там же, с. 132.

[12] Там же, с. 136.

[13] Там же, сс. 136-137.

[14] Там же, с. 137.

[15] Там же, с. 35.

[16] Там же, с. 184.

[17] П. В. Анненков, «Литературные воспоминания», с. 400-401, М., «Художественная литература», 1983

[18] В. Ф. Чиж, «Болезнь Гоголя», сс. 10-11. М., «Республика», 2001.

[19] Там же, с. 12.

[20] Там же.

[21] И. Сироткина, «Классики и психиатры», Новое литературное обозрение, М., 2008.

[22] http://www.ngogol.ru/family/

[23] В. Ф. Чиж, «Болезнь Гоголя», с. 14. М., «Республика», 2001.

[24] Там же, с. 15.

[25] В. Ф. Чиж, «Болезнь Гоголя», с. 14. М., «Республика», 2001.

[26] http://www.ngogol.ru/family/

[27] В. Ф. Чиж, «Болезнь Гоголя», с. 14. М., «Республика», 2001.

[28] Там же, с. 15.

[29] Sigmund Freud, "Psychoanalytic Notes upon an Autobiographical Account of a Case of Paranoia" Collected Papers vol. III (London: Hogarth Press and Institute of Psychoanalysis), 1949 См. также: З.Фрейд. Психоаналитические заметки об автобиографическом описании случая паранойи (Случай Шребера) 1911.

[30] William G. Niederland, The Schriber Case Psychoanalytic Profile and of a Paranoid Personality (New York: Quadrangle, 1974).

[31] Там же, p. 71.

[32] Там же, p. 70.

[33] Д. Шапиро, «Автономия и ригидная личность», М. «КЛАСС», 2008, готовится к печати.

[34] Schriber, Memoirs [2]. p. 63.

[35] Д. Шапиро, «Автономия и ригидная личность», М. КЛАСС, 2008, готовится к печати.

[36] Арнольди. Мое знакомство с Гоголем. Русский вестник. 1862.

[37] В. Ф. Чиж, «Болезнь Гоголя», с. 22. М., «Республика», 2001.

[38] Там же, с. 23.

[39] Там же, с. 24.

[40] Там же, с. 123.

[41] Там же, сс. 108-109.

[42] М.-L. von Franz, «Golden Ass of Apuleus. The Liberation of Feminine in Man», р. 66, Shambhala, 1992.

[43] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», с. 25, М. «Республика», 2001.

[44] Д. Шапиро. «Динамика характера», М. «КЛАСС», 2008, готовится к печати.

[45] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», с. 25, М. «Республика», 2001.

[46] Д. Шапиро. «Динамика характера», М. «КЛАСС», 2008, готовится к печати.

[47] В. Вересаев, «Жизнь Гоголя», сс. В 4-х т., т. 4, с. 7., М., «Правда», 1990.

[48] Д. Шапиро. «Динамика характера», М. «КЛАСС», 2008, готовится к печати.

[49] Д. Шапиро. «Динамика характера», М. «КЛАСС», 2008, готовится к печати.

[50] Вересаев, т. 4, Примечания, сс. 532-533.

[51] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», с. 162, М. «Республика», 2001.

[52] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», сс. 172-173, М. «Республика», 2001.

[53] В. Вересаев, «Жизнь Гоголя», с. 459, М., «Правда», 1990.

[54] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», с. 179, М. «Республика», 2001.

[55] Там же, с.143. «Точками» у автора «обозначены совершенно неудобные для печати слова».

[56] Там же, с. 121.

[57] Там же, с. 156.

[58] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», с. 98, М. «Республика», 2001.

[59] М.-Л. фон Франц, «Феномены Тени и зла в волшебных сказках», М., p. 273, «КЛАСС», 2008. готовится к печати.

[60] Д. Шапиро. «Динамика характера», М. «КЛАСС», 2008, готовится к печати.

[61] З. Фрейд «О нарциссизме» в сб. «Очерки по теории сексуальности», с. 179-222, М, АСТ, 2006

[62] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», с. 72, М. «Республика», 2001.

[63] Барсуков, «Жизнь и труды Погодина», т. IV, с. 341.

[64] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», с. 94, М. «Республика», 2001.

[65] Там же, с. 82.

[66] Там же, с. 94.

[67] Там же, сс. 111-112.

[68] Там же, с. 147.

[69] М.-L. von Franz, «Golden Ass of Apuleus. The Liberation of Feminine in Man», р. 66, Shambhala, 1992.

[70] Дж. Сэнфорд, «Невидимые партнеры», М., КЛАСС, 2008-2009, готовится к печати

[71] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», сс. 169-170., М. «Республика», 2001.

[72] Там же, с. 149.

[73] Там же, с. 195.

[74] Там же, с. 148.

[75] Там же, с. 149.

[76] Там же,  с. 142.

[77] Барсуков, «Жизнь и труды Погодина», т. 8, с. 605

[78] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», с. 170, М. «Республика», 2001.Речь идет о книге «Выбранные места из переписки с друзьями».

[79] Там же, сс. 112-114.

[80] З. Фрейд «О нарциссизме» в сб. «Очерки по теории сексуальности», с. 179-222, М, АСТ, 2006