Книги в моем переводе

The Christian Archetype: A Jungian Commentary on the Life of Christ

Автор:
Эдвард Ф. Эдингер

Объем: 252 стр.

Посмотреть все книги

Мертвая душа:.. Нет, и в церкви все не так...

 

Часть 3.  Нет, и в церкви все не так... Заплата вторая

 

Начнем с того, что приведем следующий фрагмент русской народной сказки, взятой из «Рассказов о ведьмах», которую мы уже начали обсуждать[1]:

 

Вечером будит его старик: «Вставай, внучек!» Он встал. «Ну, как же теперь-то? Ведь купеческая дочь померла, так отец ее за тобой приедет - станет звать тебя к себе псалтырь читать над покойницей». - «Что ж, дедушка, идти али нет?» - «Пойдешь - жив не будешь, и не пойдешь - жив не будешь! Однако лучше иди...» - «А коли что случится, куда я денусь?» - «Слушай, внучек! Когда пойдешь к купцу, будет он тебя вином потчевать - ты не пей много, выпей сколько надобно. После того поведет тебя купец в ту комнату, где дочь его во гробу лежит, и запрет тебя на замок; будешь ты псалтырь читать с вечера до полуночи, а в самую полночь вдруг дунет сильный ветер, гробница заколыхается, крышка долой упадет... Вот как эта страсть начнется, ты скорей полезай на? печь, забейся в угол и твори потихоньку молитвы; там она тебя не найдет!»

Через полчаса приезжает купец и просит солдата: «Ах, служивый! Ведь у меня дочка померла, почитай над нею псалтырь». Солдат взял псалтырь и поехал в купеческий дом. Купец тому радехонек, сейчас его за стол посадил и давай вином поить. Солдат выпил, сколько ему надобно, а больше не пьет, отказывается. Купец взял его за руку, повел в ту комнату, где мертвая лежала. «Ну, - говорит, - читай псалтырь!» Сам вышел вон, а двери на замок запер. Нечего делать, принялся? солдат за псалтырь, читал-читал, вдруг в самую полночь дунул ветер, гробница заколыхалась, крышка долой слетела; солдат поскорей на? печь, забился в угол, оградил себя крестом и давай шептать молитвы. Ведьма выскочила из гроба и начала во все стороны кидаться - то туда, то сюда! Набежало к ней нечистых видимо-невидимо - полна изба! «Что ты ищешь?» - «Солдата: вот сейчас читал, да пропал!» Черти бросились в розыски; искали, искали, все закоулки обшарили, стали на печь заглядывать... тут на солдатское счастье петухи закричали: в один миг все черти пропали, а ведьма зря на полу растянулась. Солдат слез с печи, положил ее в гроб, накрыл, как следует, крышкою, и опять за псалтырь.

На рассвете приходит хозяин, отворил двери: «Здравствуй, служивый!» - «Здравия желаю, господин купец!» - «Благополучно ли ночь провел?» - «Слава богу!» - «Вот тебе пятьдесят рублев; приходи, друг, еще ночку почитай!» - «Хорошо, приду!» Воротился солдат домой, лег на лавку и спал до вечера; проснулся и говорит: «Дедушка! Купец велел приходить другую ночь псалтырь почитать; идти али нет?» - «Пойдешь - жив не будешь, и не пойдешь - то же самое! Однако лучше иди: вина много не пей - выпей сколько надобно; а как ветер дунет, гробница заколыхается - то?тчас в печь полезай! Там тебя никто не найдет!» Солдат собрался и пошел к купцу: тот его посадил за стол и давай вином поить; после повел к покойнице и запер дверь на замок. Солдат читал-читал, читал-читал; наступила полночь - дунул ветер, гробница заколыхалась, крышка долой упала; он поскорей в печь... Ведьма вскочила и начала метаться; набежало к ней нечистых - полна изба! «Что ты ищешь?» - «Да вот сейчас читал, да с глаз пропал! Найтить не могу...» Черти бросились на печь. «Вот, - говорят, - то место, где он вчера сидел!» - «Место тут, да его нету!» Туда-сюда... вдруг петухи запели - нечистые сгинули, ведьма на пол повалилась.

Солдат отдохнул немного, вылез из печи, положил купеческую дочь в гроб и стал псалтырь читать. Смотрит - уж светает, хозяин идет: «Здравствуй, служивый!» - «Здравия желаю, господин купец!» - «Благополучно ли ночь прошла?» - «Слава богу!» - «Ну, пойдем!» Вывел его из той комнаты, дал сто рублев денег и говорит: «Приходи, пожалуйста, почитай и третью ночь; я тебя не обижу». - «Хорошо, приду!» Воротился солдат домой. «Ну, внучек, что бог дал?» - «Ничего, дедушка! Купец велел еще приходить. Идти али нет?» - «Пойдешь - жив не будешь, и не пойдешь - жив не будешь! Однако лучше иди». - «А коли что случится, куда мне спрятаться?» - «Вот что, внучек: купи-ка себе сковороду и схорони так, чтобы купец не видал; а как придешь к купцу, станет он тебя вином дюже неволить; ты смотри много не пей, выпей, сколько снести можешь. В полночь, как только зашумит ветер да гробница заколыхается, ты в ту ж минуту полезай на печной столб и накройся сковородою; там тебя никто не сыщет!»

Солдат выспался, купил себе сковороду, спрятал ее под шинель и к вечеру пошел на купеческий двор. Купец посадил его за стол и давай вином поить; всячески его просит, улещает. «Нет, - говорит солдат, - будет; я свое выпил, больше не стану». - «Ну, когда не хочешь пить, так ступай псалтырь читать». Привел его купец к мертвой дочери, оставил одного и запер двери. Солдат читал-читал, читал-читал - наступила полночь, дунул ветер, гробница заколыхалась, крышка долой упала. Солдат влез на столб, накрылся сковородой, оградился крестом и ждет - что-то будет? Ведьма вскочила, начала всюду метаться; набежало к ней нечистых видимо-невидимо - полна изба! Бросились искать солдата, заглянули в печь. «Вот, - говорят, - место, где он вчера сидел!» - «Место цело, да его нет!» Туда-сюда - нигде не видать! Вот лезет через порог самый старый черт: «Что вы ищете?» - «Солдата; сейчас читал, да с глаз пропал!» - «Эх вы, слепые! А это кто на столбе сидит?» У солдата так сердце и ёкнуло, чуть-чуть наземь не упал! «И то он, - закричали черти, - только как с ним быть? Ведь его достать нельзя!» - «Вот нельзя! Бегите-ка раздобудьте огарок, который не благословясь зажжен был». Вмиг притащили черти огарок, разложили костер у самого столба и запалили; высоко ударило пламя, жарко солдату стало - то ту, то другую ногу под себя поджимает. «Ну, - думает, - смерть моя пришла!» Вдруг на его счастье петухи запели - черти сгинули, ведьма на пол повалилась, солдат соскочил с печного столба и давай огонь тушить. Погасил, убрал все как следует, купеческую дочь в гроб положил, крышкою накрыл и принялся псалтырь читать.  

 

Теперь перечитаем соответствующий фрагмент повести Вий [в несколько сокращенном варианте]:

 

- Если бы только минуточкой долее прожила ты, - грустно сказал сотник, - то, верно бы, я узнал все. "Никому не давай читать по мне, но пошли, тату, сей же час в Киевскую семинарию и привези бурсака Хому Брута. Пусть три ночи молится по грешной душе моей. Он знает..." А что такое  знает, я  уже не услышал. Она, голубонька, только и  могла  сказать, и умерла. Ты, добрый человек, верно, известен святою жизнию своею и богоугодными делами, и она, может быть, наслышалась о тебе.

- Кто? я? - сказал бурсак, отступивши от изумления. - Я святой жизни? - произнес он, посмотрев прямо в глаза сотнику. - Бог с вами, пан! Что вы  это говорите! да я, хоть оно  непристойно  сказать,  ходил  к  булочнице  против самого страстного четверга.

- Ну... верно, уже недаром так назначено. Ты  должен  с  сего  же  дня начать свое дело.

- Я бы сказал на это вашей милости... оно,  конечно, всякий человек, вразумленный  Святому  писанию,  может по соразмерности... только сюда приличнее бы требовалось дьякона или, по крайней мене, дьяка. Они народ толковый и знают, как все это уже делается, а я... Да  у  меня  и  голос  не такой, и сам я - черт знает что. Никакого виду с меня нет.  - Уж как ты себе хочешь, только я все, что завещала  мне  моя  голубка, исполню, ничего не пожалея. И когда ты с сего дня три  ночи  совершишь, как следует, над нею молитвы, то я награжу тебя; а не то - и самому черту не советую рассердить меня.

Последние слова произнесены были сотником так крепко, что философ понял вполне их значение.

- Ступай за мною! - сказал сотник.

Они вышли в сени... В  углу,  под  образами, на высоком столе лежало  тело умершей, на одеяле из синего бархата, убранном золотою бахромою и  кистями... Лицо умершей  было  заслонено от него неутешным отцом, который  сидел  перед  нею,  обращенный  спиною к дверям. Философа поразили слова, которые он услышал:

- Я не о том жалею, моя наймилейшая мне  дочь,  что  ты  во  цвете  лет своих, не дожив положенного века, на печаль и горесть мне, оставила землю. Я о том жалею, моя голубонька, что не знаю того, кто был,  лютый  враг  мой, причиною твоей смерти. И если бы я знал, кто мог подумать  только оскорбить тебя или хоть бы сказал что-нибудь неприятное о тебе, то, клянусь богом, не увидел бы он больше своих детей, если только он так же стар, как и я; ни своего отца и матери, если только он еще на поре лет, и  тело его было бы выброшено на съедение птицам и зверям степным. Но горе мне... что проживу я остальной век свой без потехи, утирая полою дробные слезы, текущие из старых очей моих, тогда как враг мой будет веселиться и втайне посмеиваться над хилым старцем...

Он остановился, и причиною этого была разрывающая горесть, разрешившаяся целым потопом слез.

Философ был тронут такою безутешной печалью. Он закашлял и издал глухое крехтание, желая очистить им немного свой голос.

Сотник оборотился и указал ему место в головах умершей, перед небольшим налоем, на котором лежали книги.

"Три ночи как-нибудь отработаю, - подумал философ, -  зато пан набьет мне оба кармана чистыми червонцами".

Он приблизился и, еще раз откашлявшись,  принялся  читать,  не  обращая никакого внимания на сторону и не решаясь взглянуть в лицо умершей. Глубокая тишина воцарилась. Он заметил,  что  сотник  вышел.  Медленно поворотил он голову, чтобы взглянуть на умершую и...

Трепет  пробежал  по  его  жилам: пред ним лежала красавица, какая когда-либо бывала на  земле... Но в них же, в тех  же самых чертах, он видел что-то страшно пронзительное. Он чувствовал, что душа его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы вдруг среди вихря  веселья и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню об угнетенном народе. Рубины уст ее, казалось, прикипали кровию к самому сердцу.  Вдруг  что-то  страшно знакомое показалось в лице ее.

- Ведьма! - вскрикнул он не  своим  голосом, отвел глаза в сторону, побледнел весь и стал читать свои молитвы.

Это была та самая ведьма, которую убил он.

Когда солнце стало садиться, мертвую понесли в церковь.  Философ  одним плечом своим поддерживал черный траурный гроб и чувствовал на плече своем что-то холодное, как лед. Сотник сам шел впереди, неся рукою правую  сторону тесного дома умершей.  Церковь  деревянная,  почерневшая,  убранная зеленым мохом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла почти  на  краю  села.

Заметно было, что в ней давно уже не отправлялось никакого  служения.  Свечи были зажжены почти перед каждым образом. Гроб поставили  посередине,  против самого алтаря. Старый сотник поцеловал еще раз умершую,  повергнулся  ниц  и вышел вместе с носильщиками вон, дав повеление хорошенько накормить философа и после ужина проводить его в церковь. Пришедши в  кухню,  все  несшие  гроб начали прикладывать руки к печке,  что обыкновенно  делают  малороссияне, увидевши мертвеца.

Три  козака взошли вместе с Хомою по крутой лестнице на крыльцо и  вступили  в  церковь. Здесь  они  оставили  философа,  пожелав  ему  благополучно  отправить  свою обязанность, и заперли за ним дверь, по приказанию пана.

     Философ остался один. Сначала он зевнул, потом потянулся, потом  фукнул в обе руки и наконец уже обсмотрелся. Посредине стоял черный гроб. Свечи теплились пред темными образами. Свет от  них  освещал  только  иконостас  и слегка середину церкви.  Отдаленные  углы  притвора  были  закутаны  мраком. Высокий старинный иконостас уже показывал глубокую ветхость; сквозная резьба его, покрытая золотом, еще блестела одними только искрами. Позолота в  одном месте опала, в другом вовсе почернела; лики святых, совершенно  потемневшие, глядели как-то мрачно. Философ еще раз обсмотрелся.

- Что ж, - сказал он, - чего тут бояться? Человек прийти сюда не может, а от мертвецов и выходцев из того света есть у меня молитвы такие,  что  как прочитаю, то они меня и пальцем не  тронут. Ничего!-  повторил  он,  махнув рукою, - будем читать!

Подходя к крылосу, увидел он несколько связок свечей.

"Это хорошо, - подумал философ, - нужно осветить всю церковь так, чтобы видно было, как днем.  Эх,  жаль,  что  во  храме  божием  не  можно  люльки выкурить!"

И он принялся прилепливать восковые свечи ко всем  карнизам,  налоям  и образам, не жалея их нимало, и скоро вся церковь наполнилась светом.  Вверху только мрак сделался как будто сильнее, и мрачные образа глядели угрюмей из старинных резных рам, кое-где сверкавших позолотой. Он подошел ко гробу, с робостию посмотрел  в  лицо  умершей и не мог не зажмурить, несколько вздрогнувши, своих глаз.

Такая страшная, сверкающая красота!

Он  отворотился  и  хотел  отойти;  но  по  странному  любопытству,  по странному поперечивающему себе чувству, не оставляющему человека особенно во время страха, он не утерпел, уходя, не взглянуть на нее  и  потом, ощутивши тот же трепет, взглянул еще  раз.  В  самом  деле,  резкая  красота  усопшей казалась страшною. Может быть, даже она  не  поразила  бы  таким  паническим ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в ее чертах  ничего  не  было тусклого, мутного, умершего. Оно было живо, и философу казалось,  как  будто бы она глядит на него закрытыми глазами.  Ему  даже  показалось,  как  будто из-под ресницы правого глаза ее покатилась слеза, и когда  она  остановилась на щеке, то он различил ясно, что это была капля крови.

Он поспешно отошел к крылосу, развернул книгу и, чтобы  более  ободрить себя, начал читать  самым  громким  голосом. Голос его поразил  церковные деревянные стены, давно молчаливые и оглохлые. Одиноко, без эха, сыпался  он густым басом в совершенно мертвой тишине  и  казался  несколько  диким  даже самому чтецу.

"Чего бояться? - думал он между тем сам про себя. - Ведь она не встанет из своего гроба, потому что побоится божьего слова. Пусть лежит! Да и что я за козак, когда бы устрашился? Ну, выпил  лишнее  -  оттого  и  показывается страшно. А понюхать табаку: эх, добрый табак! Славный табак! Хороший табак!"

Однако же, перелистывая каждую страницу, он посматривал искоса на гроб, и  невольное  чувство,  казалось,  шептало  ему:  "Вот, вот встанет! Вот поднимется, вот выглянет из гроба!"

Но тишина была мертвая. Гроб стоял неподвижно. Свечи лили  целый  потоп света. Страшна освещенная церковь ночью, с мертвым телом и без души людей!      Возвыся голос, он начал петь на разные голоса, желая заглушить  остатки боязни. Но через каждую минуту обращал глаза свои  на  гроб,  как  будто бы задавая невольный вопрос: "Что, если подымется, если встанет она?"

Но гроб не шелохнулся. Хоть бы какой-нибудь  звук,  какое-нибудь  живое существо, даже сверчок отозвался в углу! Чуть только слышался легкий треск какой-нибудь отдаленной свечки или слабый, слегка хлопнувший  звук  восковой капли, падавшей на пол.

"Ну, если подымется?.."

Она приподняла голову...

Он дико взглянул и протер глаза. Но она точно уже не лежит, а  сидит  в своем гробе. Он отвел глаза свои и опять  с  ужасом  обратил  на  гроб. Она встала... идет по церкви с закрытыми глазами, беспрестанно расправляя  руки, как бы желая поймать кого-нибудь.

Она идет прямо к нему. В страхе очертил он около себя круг. С  усилием начал читать молитвы и  произносить  заклинания,  которым  научил  его  один монах, видевший всю жизнь свою ведьм и нечистых духов.

Она стала почти на самой черте;  но  видно  было, что не имела сил переступить ее, и вся посинела, как человек,  уже  несколько  дней  умерший. Хома не имел духа взглянуть на нее. Она была страшна. Она ударила  зубами  в зубы и открыла мертвые глаза свои. Но, не видя ничего, с  бешенством  -  что выразило ее задрожавшее лицо - обратилась в другую сторону и, распростерши руки, обхватывала ими каждый столп и угол, стараясь поймать Хому. Наконец, остановилась, погрозив пальцем, и легла в свой гроб.

Философ все еще не мог прийти в себя и со страхом поглядывал на это тесное жилище ведьмы. Наконец гроб  вдруг  сорвался  с  своего  места  и  со свистом начал летать по всей церкви, крестя  во  всех  направлениях  воздух. Философ видел его почти над головою, но вместе с тем видел, что  он  не  мог зацепить круга, им очерченного, и усилил свои заклинания. Гроб  грянулся  на средине церкви и остался неподвижным. Труп опять поднялся из него, синий, позеленевший.  Но  в  то  время  послышался  отдаленный  крик  петуха. Труп опустился в гроб и захлопнулся гробовою крышкою.

Сердце у философа билось, и пот катился градом; но, ободренный петушьим крюком, он дочитывал быстрее листы, которые должен был прочесть прежде.  При первой заре пришли сменить его дьячок и седой  Явтух,  который  на тот раз отправлял должность церковного старосты.

 

- А ну, пора нам, пан  бурсак!  -  сказал  ему  знакомый  седой  козак, подымаясь с места вместе с Дорошем. - Пойдем на работу.

Хому опять таким же самым образом отвели в церковь; опять оставили  его одного и заперли за ним дверь. Как только он остался  один,  робость  начала внедряться снова в его грудь. Он опять увидел темные образа, блестящие  рамы и знакомый черный гроб, стоявший в угрожающей тишине и  неподвижности  среди церкви.

 - Что же, - произнес он, - теперь ведь мне не в диковинку это диво. Оно с первого разу только страшно.  Да!  оно  только  с  первого  разу  немного страшно, а там оно уже не страшно; оно уже совсем не страшно.

Он поспешно стал на крылос, очертил около себя круг, произнес несколько заклинаний и начал читать громко, решаясь не подымать с книги своих  глаз и не обращать внимания ни на что. Уже около часу читал он и начинал несколько уставать и покашливать. Он вынул из кармена рожок и, прежде нежели поднес табак к носу, робко повел глазами на гроб. Сердце его захолонуло.

Труп уже стоял перед ним на самой черте и  вперил на него мертвые, позеленевшие глаза. Бурсак содрогнулся, и холод  чувствительно  пробежал  по всем его жилам. Потупив очи в книгу, стал он читать громче  свои  молитвы  и заклятья и слышал, как труп опять ударил  зубами  и  замахал  руками,  желая схватить его. Но, покосивши слегка одним глазом, увидел он, что труп не  там ловил его, где стоял он, и, как  видно,  не  мог  видеть  его.  Глухо  стала ворчать она и начала выговаривать мертвыми устами страшные слова; хрипло всхлипывали они, как клокотанье кипящей смолы. Что значили они, того не  мог бы сказать он, но что-то страшное в них заключалось. Философ в страхе понял, что она творила заклинания.

Ветер пошел по церкви от слов, и послышался шум, как  бы  от  множества летящих крыл. Он слышал, как бились крыльями в стекла  церковных  окон и в железные рамы, как царапали с визгом когтями по железу и как несметная сила громила в двери и хотела вломиться.  Сильно  у  него  билось  во  все  время сердце; зажмурив глаза, весь читал он заклятья и молитвы. Наконец вдруг что-то засвистало вдали: это был отдаленный крик петуха. Изнуренный философ остановился и отдохнул духом.

 

Повесил голову Хома Брут и предался размышлению.

- Пойду к пану, - сказал он наконец, - расскажу ему все и объясню,  что больше не хочу читать. Пусть отправляет меня сей же час в Киев.

В таких мыслях направил он путь свой к крыльцу панского дома.

Сотник сидел почти неподвижен в своей светлице; та же самая безнадежная печаль, какую он встретил прежде на его лице, сохранялась в  нем  и  доныне.

 

- Здравствуй, небоже, - произнес он,  увидев  Хому,  остановившегося  с шапкою в руках у дверей. - Что, как идет у тебя? Все благополучно?

- Благополучно-то благополучно. Такая  чертовщина  водится,  что  прямо бери шапку, да и улепетывай, куда ноги несут.

- Как так?

- Да ваша, пан, дочка... Припустила к себе сатану. Такие страхи задает, что никакое Писание не учитывается.

- Читай, читай! Она недаром призвала тебя. Она  заботилась, голубонька,  моя, о душе своей и хотела молитвами изгнать всякое дурное помышление.

 - Власть ваша, пан: ей-богу, невмоготу!

- Читай, читай! - продолжал тем же увещательным голосом сотник. -  Тебе одна ночь теперь осталась. Ты сделаешь христианское дело, и я награжу тебя.

- Да какие бы ни были награды... Как ты себе хочь, пан,  а  я  не  буду читать! - произнес Хома решительно.

- Слушай, философ! - сказал сотник,  и  голос  его  сделался  крепок  и грозен, - я не люблю этих выдумок... Ступай, ступай! исправляй  свое  дело! Не  исправишь  -  не встанешь; а исправишь - тысяча червонных!

"Ого-го! да это хват! -  подумал  философ,  выходя.  -  С  этим  нечего шутить. Стой, стой, приятель: я так навострю лыжи, что ты с своими собаками не угонишься за мною".

И Хома положил непременно бежать... время наконец настало. Даже и Явтух зажмурил  глаза, растянувшись  перед  солнцем.  Философ  со  страхом  и   дрожью отправился потихоньку в панский сад, откуда, ему казалось, удобнее  и  незаметнее  было бежать в поле.

...Философ  юркнул  в  бурьян  и  пустился  бежать...  Поле он перебежал вдруг и очутился в густом терновнике. Сквозь терновник он  пролез... и  очутился  на небольшой лощине. Небольшой источник сверкал, чистый, как  серебро.

- Добрая вода! - сказал он, утирая губы. - Тут бы можно отдохнуть.

- Нет, лучше побежим вперед: неравно будет погоня!

Эти слова раздались у него над ушами. Он оглянулся: перед  ним  стоял Явтух. "Чертов Явтух! - подумал в сердцах про себя философ. - Я бы взял  тебя, да за ноги... И мерзкую рожу твою, и все, что ни  есть  на  тебе,  побил  бы дубовым бревном".

- Напрасно дал ты такой  крюк,  -  продолжал  Явтух,  -  гораздо  лучше выбрать ту дорогу, по какой шел я: прямо мимо конюшни. Однако ж погуляли  довольно, пора домой.

Они приблизились к церкви и вступили под ее  ветхие  деревянные  своды,показавшие, как мало заботился владетель поместья о боге  и  о  душе  своей. Явтух и Дорош по-прежнему удалились, и философ остался один.  Все  было так же. Все было в том же самом грозно-знакомом виде. Он на минуту  остановился. Посредине все так же неподвижно стоял  гроб ужасной  ведьмы.  "Не  побоюсь, ей-богу, не побоюсь!" - сказал он и, очертивши по-прежнему около себя  круг, начал припоминать все свои заклинания. Тишина была страшная; свечи трепетали и  обливали  светом  всю  церковь.  Философ  перевернул  один  лист, потом перевернул другой и заметил, что он читает совсем не то, что писано в книге. Со страхом перекрестился он и начал петь. Это несколько ободрило его: чтение пошло вперед, и листы мелькали один за другим. Вдруг...  среди  тишины...с треском лопнула железная крышка гроба и поднялся мертвец. Еще  страшнее  был он, чем в первый раз. Зубы его страшно ударялись  ряд о ряд, в судорогах задергались его губы, и, дико взвизгивая, понеслись  заклинания.  Вихорь поднялся по церкви, попадали на землю иконы, полетели сверху  вниз  разбитые стекла окошек. Двери сорвались с петлей, и несметная сила чудовищ влетела  в божью церковь. Страшный шум от крыл  и  от  царапанья  когтей  наполнил  всю церковь. Все летало и носилось, ища повсюду философа.

У Хомы вышел из головы последний остаток хмеля. Он только крестился  да читал как попало молитвы. И в то же время слышал, как нечистая сила металась вокруг его, чуть не зацепляя его концами крыл и отвратительных  хвостов. Не имел духу разглядеть он их; видел только, как во всю стену  стояло какое-то огромное чудовище в своих перепутанных волосах,  как  в  лесу;  сквозь  сеть волос глядели страшно  два  глаза,  подняв  немного  вверх  брови.  Над  ним держалось в воздухе что-то в виде огромного пузыря, с тысячью протянутых  из середины клещей и скорпионьих жал. Черная земля висела на них  клоками. Все глядели на него, искали и не могли  увидеть  его,  окруженного  таинственным кругом.

- Приведите Вия! ступайте за Вием!- раздались слова мертвеца.[2]

 

Чтобы более точно и психологически достоверно интерпретировать этот фрагмент повести «Вий», мы рассмотрим еще один, австрийский аналог сказки, приведенный в книге М.-Л. фон Франц. «Анимус и Анима в волшебных сказках»[3]. Эта сказка называется «Черная принцесса» Мы увидим, что при их некотором вполне понятном различии между ними, тем не менее, у них есть ключевое сходство, и как раз в эти, очень важные архетипические образы и паттерны, Гоголь изменил. Но для того, чтобы обсуждать и как-то интерпретировать эти изменения, сначала нужно их увидеть. Поэтому перейдем непосредственно к тексту сказки:

 

Австрийская версия сказки «Черная принцесса» начинается с того, что жила пожилая королевская чета: король и королева. Королеве очень хотелось иметь ребенка, но время шло, а супруги оставались бездетными. Через их город протекала река, через которую был протянут мост. На правой стороне моста находилось изваяние Распятия, а на левой - каменная статуя Люцифера. (В Европе очень часто в непосредственной близости от мостов ставили фигуру Распятия, чтобы защитить путешественников от дьявола, который, как считалось, живет под мостом и пытается затянуть людей вниз.)

Королева каждый день ходила к мосту, плакала и вымаливала у Христа возможность иметь ребенка, но время шло, а все ее мольбы не имели никакого результата, поэтому она перестала ходить к Распятию и решила обратиться к дьяволу. Она так и сделала. Не прошло и трех месяцев, как она забеременела.

Король почувствовал, что он не имеет никакого отношения к беременности королевы, но ни проронил ни слова. По истечении шести месяцев беременности он устроил огромный праздник, а через девять месяцев королева родила девочку - черную, как смоль.

Ребенок рос очень быстро: за час он вырастал так, как другие дети вырастают за год, поэтому спустя двадцать четыре часа девочка уже была взрослой. Тогда она сказала королю и королеве: «Ах, мой несчастный отец и моя несчастная мать! Теперь я должна умереть. Похороните меня в церкви за алтарем, и пусть каждую ночь в церкви остается солдат и меня охраняет, иначе я сделаю так, что для всех людей на земле наступит страшное несчастье».

(В южногерманском аналоге этой сказки говорится, что ведьма дала пожилой паре волшебного чаю, выпив который, королева забеременела и родила черного ребенка. Ведьма велела королю выпить этот чай «во имя Господа», но король находился в таком раздражении, что у него с языка сорвалось: «во имя Бога и дьявола». У него родилась черная девочка и позвала его: «Отец!» Король ответил: «Да, дитя мое». Девочка сказала: «Сейчас я разговариваю с тобой в первый раз». Так произошло трижды. На третий раз девочка сказала: «Я разговаривала с тобой три раза. А теперь сделай железный гроб, потому что я должна умереть», и дала ему такие же указания в отношении ее похорон, как и в первой версии: чтобы ее похоронили в церкви за алтарем и приставили солдата-охранника).

Так и сделали: черную женщину похоронили за алтарем, и каждую ночь оставляли солдата охранять гроб. Но каждое утро, когда открывали церковь, находили разорванное на части тело солдата.

Естественно, все жители города воспротивились тому, чтобы оказаться на месте охранника и погибнуть страшной смертью, и в городе уже начинался бунт, так как солдаты тоже отказывались исполнять приказ. Тогда король нанял полк солдат из другой страны, в которой не знали о том, что происходит в церкви.

Среди этих иностранных наемников были три брата: майор, капитан и простой солдат, который никогда не пытался выслужиться: он жил, ни в чем себе не отказывая, кутил, пьянствовал, легко проматывал деньги, с ним часто случались неприятности, и несколько раз он попадал в тюрьму.

Когда подошла очередь майора заступать на пост в церковь, он схитрил и вместе себя отправил своего брата - простого солдата. Тот вошел в церковь, сначала помолился, а затем взошел на кафедру, причем, поднимаясь на каждую ступеньку, он осенял себя крестным знамением.

В полночь черная женщина встала из гроба, объятая жутким пламенем. Увидев солдата на кафедре, она сразу пришла в ярость, однако, так как он перекрестился, она не могла подняться по ступеням и приблизиться к нему. Она, как безумная, пыталась до него добраться, переворачивая скамьи, опрокидывая статуи святых и даже взгромоздив гору из стульев рядом с кафедрой. Но ему удалось спастись, потому что, едва часы пробили три часа утра, ей пришлось вернуться и снова лечь в свой гроб.

На следующее утро, когда открыли церковь, люди изумились, увидев солдата живым. Ему сказали: раз ты такой умный, значит, и на следующую ночь останешься охранником. Но солдат испугался. Он решил, что с него достаточно, и он постарается сбежать. По пути ему повстречался старый нищий, который сказал ему, что он должен вернуться на свой пост, но на этот раз спрятаться за статуей Девы Марии.

Солдат в точности последовал его совету, и на этот раз черная принцесса оказалась еще более яростной. Она долго искала, где спрятался солдат, и когда уже была готова его схватить, часы пробили три, и ему удалось спастись во второй раз.

На следующее утро, снова увидев солдата живым, люди очень обрадовались, и, конечно же, решили, что он должен в третий раз заступить на свой пост. Тот снова решил убежать, и снова вмешался старый нищий и сказал, что на этот раз, чтобы спастись, он должен забраться в гроб, как только его покинет черная принцесса. Ему следует лечь в гроб, закрыть глаза, притвориться мертвым, и когда она его найдет, молчать и не говорить ни слова. Старец добавил, что если он не захочет вылезать из гроба, принцесса будет очень встревожена: она будет на него кричать, злиться и бесноваться; затем станет его уговаривать, но он должен встать из гроба лишь тогда, когда она спокойно скажет: «Рудольф, вставай».

Солдат все сделал так, как ему было сказано. Успокоившись, принцесса превратилась в белую девушку, а наутро, когда открыли церковь, в ней нашли двух возлюбленных. Они поженились, а впоследствии юноша стал королем.

(В другой версии сказки в судьбу солдата вмешивается не нищий старик, а сам Бог, который устал от всех этих проделок дочери Люцифера; он больше не мог их терпеть и научил солдата, как спасти девушку.)

 

Теперь можно сказать о ключевом сходстве двух сказок и ключевом же их отличии от повести.

Во-первых, в сказках отцы мертвых девушек-ведьм либо знают, либо догадываются о том, что с дочерью что-то «не так», и в общем, этого не одобряют. Просто нечистая сила оказывается сильнее их. Совсем по-иному ведет себя сотник, отец панночки, в повести «Вий»:

 

 - Я не о том жалею, моя наймилейшая мне  дочь,  что  ты  во  цвете  лет своих, не дожив положенного века, на печаль и горесть мне, оставила землю. Я о том жалею, моя голубонька, что не знаю того, кто был,  лютый  враг  мой, причиною твоей смерти. И если бы я знал, кто мог подумать  только оскорбить тебя или хоть бы сказал что-нибудь неприятное о тебе, то, клянусь богом, не увидел бы он больше своих детей, если только он так же стар, как и я; ни своего отца и матери, если только он еще на поре лет, и  тело его было бы выброшено на съедение птицам и зверям степным. Но горе мне... что проживу я остальной век свой без потехи, утирая полою дробные слезы, текущие из старых очей моих, тогда как враг мой будет веселиться и втайне посмеиваться над хилым старцем...[4]

 

Как можно интерпретировать эту разницу? В архетипических сказочных текстах отцовские (маскулинные) фигуры [купец, король] не связаны с Теневой Анимой (дочерью-ведьмой), в повести Гоголя эта связь, несомненно, существует. Это первый серьезный симптом одержимости Анимой. Причем, заметим, ею одержима не только фигура молодого человека (вспомним введенный Гоголем эпизод скачки на Хоме старухи-ведьмы), но и отцовская фигура. Причем, в каждом случае одержимость Анимой разная: старуха получает власть над юношей, дочь имеет власть над отцом. Наша задача заключается в том, чтобы выяснить, какой характер имеет это воздействие Анимы: эмоциональный, сексуальный, религиозный. Задача сложная, и пока в нашем распоряжении имеется слишком мало материала, чтобы делать какие-то выводы, но эта существующая в повести симптоматичная связь отца с [мертвой] дочерью-ведьмой, безусловно, заслуживает внимания.

Во-вторых, очень интересны фигура «дедушки» в русской народной сказки и фигура старца в австрийской сказке. Дедушка и старец дают главному герою советы, как избежать смерти, оставшись наедине с мертвой ведьмой. Или, говоря на языке психологии, избежать одержимости Теневой Анимой. Более того, в австрийской сказке старец возвращает солдата в церковь, но при этом дает ему точное указание, выполнив которое солдат может остаться в живых. Такая фигура (сотника Явтуха) есть и в повести Гоголя. Но сотник ничуть не помогает Хоме спастись от панночки-ведьмы. Наоборот, он ловит философа, когда тот пытается сбежать, и возвращает в церковь, не давая никаких советов тем самым фактически обрекая его на верную гибель. Несомненно, в этом состоит ключевое различие между архетипическими текстами и повестью Гоголя, а также очень серьезный симптом, - их следует обсудить подробно.

Согласно М.-Л. фон Франц в этой фигуре мудрого старика (и, конечно, «дедушки» в русской сказке) воплощается не только архетип сенекса (мудрого старца), но и образ Бога (в южногерманской версии сказки, согласно фон Франц, главному герою встречается сам Бог, который содействует ему в борьбе с силами дьявола). Гоголь не только профанирует этот образ (наделяет его чином и именем), но и полностью изменяет его функцию. Эта фигура превращается из советчика и спасителя в охранника и надсмотрщика. Тогда происходит интересная трансформация: в австрийской сказке солдат должен сторожить ведьму (по приказу короля), в русской сказке солдат же должен читать молитву, чтобы избавить мертвую купеческую дочь от нечистой силы, а в повести Гоголя уже казачий сотник должен охранять самого философа, чтобы тот не убежал из церкви. Таким образом, мы видим, что несмотря на внешнее сходство (все герои принадлежат к низшему сословию, любят выпить и погулять), Гоголь лишает своего главного героя архетипической опоры, совета мудрого старца и Божьей помощи. Причин тому может быть несколько. Например, опираясь на интерпретации фон Франц, можно сказать, что воздействие архетипа сенекса в психике Гоголя, безусловно, является Теневым и негативным. На этом следует остановиться подробнее и посмотреть, как молодой Гоголь относился к жизни к своим наставникам:

 

Не меньшее значение имеет... симптом патологической организации нервной системы Гоголя, ясно проявившийся уже в юношеском возрасте... Симптом этот мало разработан в психиатрии... для его уразумения необходимы и знание психологии, и, главное, способность к психологическому анализу.

Гоголь сразу, вез всякого основания или внешнего повода, изменяет свои взгляды на людей; все в его глазах делаются пошляками, ничтожествами... Те лица, которых он уважал и которые имели полное право на его уважение, без всякого повода, без всякого основания, вызывают с его стороны только высокомерное признание и презрение.

Гоголь... с молоком матери всосал благоговение к Д. П. Трощинскому, привык гордиться родством с этим сановником, считать его просвещенным вельможей, благодетелем Малороссии; вдруг безусловное благоговение сменяется отрицательным, высокомерным отношением... Еще менее имел прав Гоголь относиться к Орлаю; этот гуманный почтенный директор [гимназии] так снисходительно и заботливо воспитывал Гоголя, что имел полное право на уважение и благодарность гениального юноши; тем, кто не признает этой черты характера Гоголя симптомом патологической организации его нервной системы, крайне тяжело читать отзывы Гоголя об Орлае...[5]

 

Думаю, объяснение такое отношение молодого Гоголя к своим наставникам только негативным отцовским переносом было бы слишком простым. Хотя, действительно, мы не можем найти подтверждений тому, что В. А. Гоголь уделял сыну достаточно внимания. Но дело в том, что у молодого Гоголя сформировалось явно негативное отношение к старшим мужчинам, то есть мужского авторитета для него просто не было. Разумеется, его заменял нарциссический аутоэротизм, о котором мы подробнее поговорим позже. Как известно, к юношам (и к сверстникам, и когда сам Гоголь уже вышел из юношеского возраста) у него было иное отношение. Поэтому, допуская существование негативного отцовского переноса, попробуем найти другие, более весомые причины специфического аутоэротизма Гоголя.

Возвращаясь к «коррекции» Гоголем архетипических фигур сенекса и к объяснению этой коррекции субъективным отношением писателя к своим наставникам, мы вправе задаться вопросом: существует ли в этой коррекции религиозная составляющая? Этот вопрос возникает потому, что своей редакцией Гоголь профанировал архетипический образ Бога. Несомненно, этот вопрос очень важный и очень сложный, поэтому любой свой аргумент я постараюсь подкреплять цитатами. Вот одна из них:

 

Именно поэтому в примитивных культурах молодые люди в период пубертата проходят через посвящение в исключительно мужской мир, выдерживая испытания и совершая тайные ритуалы, которые проводят только мужчины. Женщинам запрещается наблюдать за ритуалами мужской инициации, быть может, не только потому, что они могли бы оказать какое-то смягчающее воздействие, но и потому, что они могли бы засмеяться, и их смех нанес бы серьезный ущерб маскулинной самооценке мальчика, которая у него только-только начинает формироваться. Кроме испытания его силы и способности переносить боль, которое входит в эти ритуалы и которое предназначено для укрепления силы Эго, в процессе ритуала старейшины племени передают молодому человеку духовный опыт и духовную мудрость племени. Таким образом, мальчик становится сопричастным тайне, известной только мужчинам (аналогично при совершении ритуала женской инициации духовная мудрость передается от старых женщин молодым). Только после того, как произойдет подлинная инициация мальчика в этот весь-маскулинный мир, он сможет вступить в контакт с этим чарующим, но опасным миром женщин. Наша современная культура не дает нам возможности пройти через такие ритуалы инициации, и то, что мы называем гомосексуальностью, в значительной мере является попыткой удовлетворить психологическую потребность, возникшую вследствие исчезновения этих ритуалов.[6]

 

«Гоголь долго держал себя ребенком, причем решительно не обращал в низших классах ничьего внимания; ему даже отводилось не слишком завидное место в свободных товарищеских отношениях, хотя он не отставал от сверстников в обыкновенных мальчишеских проказах в классах и дортуарах, вследствие чего если и пользовался общей любовью школьников, то не внушал к себе уважения. Над ним часто смеялись и трунили, толкали его, получая от него соответствующее возмездие в виде насмешливых прозвищ и кличек». Шенрок (т. 1, с. 126).[7]

 

Эта цитата из воспоминаний дает очень хорошее представление о том, что «маскулинный мир» сверстников отторгал Гоголя: он испытывал эмоциональное отторжение со стороны большинства мальчиков. Разумеется, такое отторжение вкупе с религиозно-психопатической матерью совершенно не способствовало развитию его маскулинной идентичности. Таким образом, мир обычных, земных, гетеросексуальных мужчин не принял Гоголя. Видимо, наставники в то время не сделали ничего, чтобы приобщить маленького Гоголя к этому миру. Возможно, сыграл свою роль и негативный отцовский перенос, и болезненный материнский Анимус. Мы знаем, что в результате Гоголь поносит своих наставников - но это на индивидуальном уровне. На уровне коллективном, архетипическом Гоголь оказался лишенным мистической сопричастности с миром гетеросексуальной маскулинности.

 

 У Американских индейцев было свое объяснение этого типа гомосексуальности, оно ничуть не хуже всех остальных,.. даже несмотря на то, что основано на мифологических терминах, а не на научных понятиях. Индейцы верят, что во время пубертата луна обращается к мальчику, одной рукой протягивая ему лук и стрелы, а другой - женский ремень для переноски тяжестей. Если мальчик замешкался и сразу не потянулся к луку и стрелам, то луна сама давала ему женский ремень для переноски тяжестей. Такие молодые люди становились «трансвеститами» или гомосексуалистами. Они носили специальную одежду и выполняли в племени особые функции. Например, они всегда исполняли роль свахи, и хотя они не воевали, как другие молодые люди, они могли сопровождать воинов, чтобы ухаживать за ранеными. Индейское сообщество прекрасно принимало трансвеститов. Их не презирали и над ними не насмехались, их просто считали мужчинами особого типа.[8] В переводе на язык психологии это значит, что если молодой мужчина не достигал такой степени развития, чтобы идентифицироваться со своей маскулинностью, которую символизируют лук и стрелы, он оказывался во власти Анимы.[9]

 

В данном случае идет речь о традиционной роли гомосексуально-ориентированного юноши в примитивном племени. Но нам сложно даже вообразить себе нечто подобное в рамках христианской религии. Поэтому для развивающейся психосексуальной ориентации и идентичности Гоголя не нашлось подобной ниши в рамках христианского сообщества. Не нашлось и в силу негативного отношения христианства к гомосексуальности, и в силу быстро развивающегося аутоэротизма и нарциссизма Гоголя. Получилось, что с отвержением гетеросексуальной маскулинности, то есть, сексуального отношения к женщине, он отвергал (разумеется, бессознательно), и христианскую основу, ставшую причиной его отвержения на коллективном уровне в гетеросексуальном мире. Таким образом, это отвержение было взаимным. Поэтому все архетипические сенексы, воплощавшие образ Бога, пройдя через «придирчивый» фильтр психики писателя, упростились до обыкновенного соглядатая. Один из многих примеров тому, как христианская традиция формирует [в том числе - и через мать Гоголя] свою противоположность - нетрадиционную ориентацию, в том числе и по отношению к христианству.

Теперь попробуем разобраться, с кем (или с чем) сталкиваются сказочные герои и философ Хома, и кто (или что) угрожает им смертью? Наверное, общий правильный ответ будет таким: нечистая сила. В австрийской сказке - это просто дочь дьявола, прямое его порождение. В русской сказке и повести «Вий» - это, ведьма, мертвая девушка. В повести Гоголя - это ведьма-старуха, мертвая панночка, всякая нечисть и, наконец, Вий. Можно ли сказать, что их что-то объединяет? Оказывается, да. Для этого снова обратимся к фон Франц:

 

В аналогичной австрийской сказке у дьявола была жена, которая одновременно была его бабушкой, и вместе с тем у него была дочь, которая жила вместе с ними. Таким образом, в их отношениях присутствовал инцест. Поэтому мы получаем двойную структуру:

 

в христианской религии:    Бог               Сын                 Святой дух

 

                              и ниже:     Дьявол        Бабушка          Дочь

 

Общий христианский образ мышления заключается в том, что человеческую сущность привносит в человека именно Святой Дух. Проникая в нас, он даже больше, чем Христос, дает нам право на поступок. В сфере тьмы именно дочь дьявола испытывает истинные чувства к человечеству и любит мужчин. Дочь дьявола является связующим звеном между тьмой и светом.

В австрийской сказке король чувствует, что он не имеет никакого отношения к беременности; на самом деле именно Люцифер оплодотворил королеву. Есть средневековые легенды, повествующие о том, что у дьявола будет дочь, с которой он совершит кровосмесительную связь, в результате которой родится ребенок, который станет Антихристом.[10]

 

Весьма сомнительно, что Гоголь читал эту австрийскую сказку. Но тем не менее, родственная связь старухи-ведьмы с мертвой панночкой не вызывает никаких сомнений, а в конце повести появляется самая главная нечисть - дьявол в образе Вия. Таким образом, образы нечистой силы, созданные Гоголем, вполне соответствуют схеме нечистой силы, построенной в контексте католического христианства. И у Гоголя, как и в австрийской сказке, «дочь дьявола является связующим звеном между тьмой и светом». Причем в данном случае есть очень интересная особенность, на которую обязательно стоит обратить внимание. Находясь за магическим кругом, философ остается невидимым для нечистой силы, и тогда она прибегает к последнему средству - зовет Вия. Кто такой Вий, мы подробно рассмотрим в другой части нашей статьи. Здесь же ограничимся тем, что скажем: на украинском языке имя персонажа малороссийских преданий Вий идет, видимо, от слов "вия", "вийка" - ресница (а "повико" - веко), ибо одна из самых и характерных черт Вия - огромные веки, поэтому вполне естественно, что имя его произошло как раз от них. Но, видимо, дело не только в этом, а и в том, что одним из имен дьявола является Люцифер (лат. Lucifer) - мужское имя, в переводе с латинского языка - «светоносный». Кроме того, Люцифер - одно из имён падшего ангела (Сатаны). Хтоническую природу Вия подчеркивает сам Гоголь. Таким образом, можно сказать, что Вий видит философа через доселе непроницаемую защиту его магического круга. С другой стороны, можно сказать, что не Бог, а Сатана, Люцифер, привносит свет, позволяющий разрушить эту магическую, языческую защиту и увидеть философа. То есть с магическими заклинаниями борется не Бог, а Сатана, и не Бог, а Сатана побеждает магические силы. Если теперь мы вспомним о том, что Гоголь (по «своим» соображениям) профанировал образ мудрого старца, воплощающий в архетипических текстах образ Бога, то картина получается впечатляющей: образ Бога, помогающего выжить, превращается в образ надзирателя, а философа, который читает Святое Писание и вместе с тем защищается магией от нечистой силы, поражает всевидящее око Люцифера-Сатаны.

Чтобы найти этому какое-то разумное объяснение, сначала обратимся к еще одному блестящему труду М.-Л. фон Франц «Распространение проекций и восстановление целостности»,[11] и постараемся вникнуть в то, как в человеческом сознании формировалось и развивалось представление о нечистой силе:

 

В эпоху стоицизма и середины платонизма оттенки между богами и демонами обозначились более резко: боги были великими, всесильными и всемогущими силами вселенной, удаленными и от людей, и, как правило, от их страстей и страданий. Демоны же обитали как раз между Олимпом и человечеством, особенно в воздухе и подлунном мире, где они соединялись весной с духами природы, растений и животных. Уже в русле неоплатонической концепции, Апулей из Мандавра, говорит об этом так: поэты неверно приписали богам то, что присуще только демонам; «они возвеличивают и превозносят одних людей и угнетают и усмиряют других. Следовательно, они испытывают сострадание, гнев, радость, страх и другие чувства, присущие человеческой природе... все эти бури так далеки от спокойствия небесных богов. Все боги пребывают в неизменном состоянии духа... ибо ничего не может быть совершеннее бога... А значит, все эти чувства присущи низшей природе демонов, которые обладают бессмертием, как высшие, и страстями, как низшие существа... Потому я называю их «пассивными», ибо они подвержены тем же самым волнениям, как и мы».[12]

 

Итак, во-первых, имеет место поляризация «высшего» и «низшего», а во-вторых, к «демонам» относятся «сострадание, гнев, радость, страх и другие чувства, присущие человеческой природе». Иными словами, это значит, что демоны относятся к Аниме, точнее, к ее проекции. По крайней мере, с точки зрения античности. Очень важный вывод. Далее фон Франц пишет:

 

В человеческом воображении и человеческих чувствах демоны существовали и в Средние Века, и в Эпоху Просвещения,.. что послужило веской основой для практической борьбы католической церкви против нечистой силы и ее изгнания... Однако в Эпоху Просвещения все эти дьявольские или демонические силы объявили чистой иллюзией, что в действительности их не существует, и вообще говоря, этот взгляд до сих пор сохранился в современной психиатрии... Только с появлением современной глубинной психологии это отношение к [нечистой силе] стало пересматриваться. Фрейд и его школа, даже сегодня, полагают, что комплексы являются чисто субъективными по своему характеру. Насколько далеко заходит это утверждение, можно убедиться, прочитав книгу Сесиль Эрнст об изгнании дьявола.[13] Автор откровенно признается, что она сама не «верит» ни в дьяволов, ни в демонов. В особенности она очень хочет убедить читателя в том, что психически больные люди говорят [про нечистую силу] и объясняют свои высказывания истерическими фантазиями, которыми они пользуются, чтобы возбудить к себе интерес и привлечь внимание.   Экстравагантное сценическое представление ритуального изгнания дьявола обладает позитивным воздействием только с той точки зрения, что оно потворствует явной истерической потребности пациента во внимании и признании...

 

Как известно, если что-либо подавлять и подвергать гонениям, оно постепенно уходит в Тень, и прямое, осознанное воздействие этого аспекта заменяется Теневым и бессознательным. Следовательно, то же самое произошло с этой частью Анимы - она ушла в Тень. Однако снова обратимся к фон Франц:

 

С моей точки зрения, такая интерпретация слишком упрощает суть дела. Как известно, считалось, что демоны заслуживают оказания ритуальных почестей. Если психический больной человек хочет возбудить интерес и привлечь к себе внимание других людей, по-моему, это его желание имеет отношение не столько к Эго пациента сколько к его комплексу. Доктор Эрнст целиком и полностью возлагает на пациента ответственность за свое поведение. Но, на мой взгляд, эта ответственность может быть только условной. В этой связи гораздо уместнее упомянуть объяснение, существующее в старом тексте, посвященном изгнанию нечистой силы из Станца (1729)[14]. В этом тексте речь идет о мужчине, который оказался одержим «дьявольскими силами», оказавшись во власти таких греховных чувств как гнев, зависть, возмущение, распутство и малодушие. Такое объяснение мне кажется ближе к истине: Эго лишь в какой-то мере отвечает за воздействие человека на его окружение, - а именно, в той мере, которая обусловлена фактором, который Юнг назвал индивидуальной Тенью человека, а не архетипическим психическим фактором. Не обращать внимания на собственную Тень - это значит, в очень существенной мере открыть дверь, через которую может ворваться вся эта нечисть. Следовательно, вопрос о его моральной ответственности является чрезвычайно тонким и в разных случаях требует индивидуального подхода.[15]

 

Иначе говоря, рассуждая об образе нечистой силы в повести Вий, и задавая вопрос, в какой мере этот совокупный образ создан сознательно, а в какой - нет, следуя Юнгу, мы должны дать какой-то обоснованный ответ на этот вопрос. Иначе говоря, в какой мере Гоголь ведал, что творил? Можно считать, что весь материал, которые последует далее, будет служить обоснованием ответа, который мы получим в самом конце этой части. Получив этот ответ, я буду считать, что выполнил задачу, которую ставил перед собой, начиная писать третью часть статьи. Итак, займемся поисками ответа на этот ключевой вопрос.

 

Прежде всего заметим, что у данной европейской волшебной сказки, которая может послужить иллюстрацией проявления темного аспекта Анимы, есть две версии. При этом обе версии пришли к нам из католических стан, в которых светлая сторона Анимы уже получила коллективное признание в ее проекции на образ Девы Марии. Поэтому в сказке «Черная принцесса» речь идет о воплощении Теневой, черной стороны Анимы.[16]

Этот механизм расщепления Анимы очень хорошо известен и в западной культуре, и в глубинной психологии:

 

Все происходит совершенно иначе, если женщину возносят до небесных высот Девы Марии; в любом отношении она чистая и непорочная, а следовательно, - недосягаемая. «Богини и полубогини, - пишет Юнг, - занимают место реальной, земной женщины, которой приходится нести на себе проекцию Анимы».[17] B таких случаях уже невозможно поддерживать и развивать отношения с земной женщиной. Когда мужчина для себя открывает, что женщина в конечном счете является просто человеком, проекция начинает рушиться. Затем он находит в ней недостатки, разрывает с ней отношения или становится импотентом. В той мере, в которой мужчина считает женщин бесчестными, он может не получать радости от общения с ними и пребывать в унынии.

В более существенном масштабе классическим примером такого отношения к фемининности может служить возведение в средние века высочайших готических соборов в честь Девы Марии: как раз в это время почитание Пресвятой Девы достигло своей кульминации; и в то же самое время начались гонения на простых женщин, которые прочно стояли на земле обеими ногами. Эти гонения известны в истории как «охота на ведьм».[18]

 

Поскольку эта часть архетипического сюжета повторяется во всех трех случаях, то можно говорить, что образ ведьмы относится к Теневой стороне Анимы. Но не будем забывать о том, что нас интересуют не столько архетипические сюжеты, сколько те заплаты, которые поставил на них Гоголь, и не коррекции, которые он в них внес. Поэтому мы снова вернемся к рассмотрению структуры личности Гоголя, в первую очередь его сексуальной ориентации, но при этом сразу оговоримся: нас не интересует сам факт сексуальных контактов Гоголя. Повторяю, речь идет о его психосексуальной ориентации в совокупности с его религиозной установкой.

 

...было бы заблуждением относиться к гомосексуальности как однородному феномену, ибо существует много выражением мужской сексуальности, которые мы называем гомосексуализмом, но которые значительно отличаются друг от друга. В основном мы называем гомосексуальностью сексуальное эротическое влечение одного мужчины к другому мужчине или к мужскому половому органу. При этом такие желания могут принимать разную форму.[19]

 

Теперь мы снова обратимся к статье Гоголя «Женщина», которую я уже цитировал раньше, в надежде, что эта статья поможет нам свести концы с концами в этом запутанном, противоречивом, Теневом лабиринте патологической психологии автора «Вия».

 

Вот что пишет Гоголь в этой статье:

 

«Адское порождение!.... Что женщина? - Язык богов[20]

 

Вряд ли можно лучше продемонстрировать полярность образа женщины. А, как известно, любая неинтегрированная полярность ведет к вытеснению одного из полюсов в Тень и последующей проекции на внешний объект. Иллюстрацией этого феномена в массовой культуре служит охота на ведьм, о которой мы только что говорили. Но не стоит забывать о том, что все это происходит в гетеросексуальном мире. А что же в данном случае?

В данном случае в патологической психике Гоголя происходит вытеснение обоих расщепленных полюсов Анимы. То есть, его Анима  остается поляризованной в его индивидуальной Тени, в отличие от гетеросексуального мужчины, у которого Анима в Тени остается неполяризованной и проецируется на женщину [или на Деву Марию]. В данном случае, как я уже показал во второй части статьи, один, позитивный, «духовный» полюс своей Анимы Гоголь проецирует на мужчину:

 

Мы дивимся кроткому, светлому челу мужа; но не подобие богов созерцаем в нем: мы видим в нем женщину, мы дивимся в нем женщине и в ней только уже дивимся богам. ...Она поэзия! Она мысль, а мы только воплощение ее в действительности... Пока картина еще в голове художника и бесплотно округляется и создается, - она женщина; когда она переходит в вещество и облекается в осязаемость, - она мужчина. Отчего же художник с таким ненасытным желанием стремится превратить бессмертную идею свою в грубое вещество, покорив его обыкновенным нашим чувствам? Оттого, что им управляет одно высокое чувство - выразить божество в самом веществе.[21]

 

А теперь с помощью юнгианского аналитика пастора Джона Санфорда мы постараемся понять глубинную психологию этого феномена:

 

...Часто встречается ситуация, когда мужчина среднего возраста или старше влюбляется в молодого человека, которому присущи черты юного Адониса. Молодой человек, который является объектом любви старшего мужчины, видимо, служит воплощением и маскулинных, и фемининных добродетелей. Как правило, у него сильное, мужское тело, при этом у него есть и некоторые фемининные привлекательные черты, которые придают ему прекрасное юношеское обаяние; он скорее является юным Давидом, Антиноем,[22] молодым богом, а не односторонней маскулинной личностью. Такой юноша притягивает к себе проекцию Самости, образа целостности, существующего в психике более старшего мужчины. Как нам уже известно, большинство мужчин проецируют на женщину отсутствующую у них составляющую - элемент фемининности. Тогда мужчина является воплощением маскулинной части, а женщина - фемининной части маскулинно-фемининной целостности. Но в рассматриваемом нами случае воплощением целостности служит молодой человек, соединяющий в себе маскулинность и фемининность.

 

И действительно, читая дальше эту статью Гоголя (художника), мы видим, что она обращена к юноше:

 

И если ненароком ударят в нее [женщину] очи жарко понимающего искусство юноши, что они ловят в бессмертной картине художника? видят ли они вещество в ней? Нет! Оно исчезает, и перед ними открывается безграничная, бесконечная, бесплотная идея художника. Какими живыми песнями заговорят тогда духовные его струны! Как ярко они отзовутся в нем!... как бесплотно обнимется душа его с божественной душою художника! Как сольются они в невыразимом духовном поцелуе!.. Что б были высокие добродетели мужа, когда б они не осенялись, не преображались нежными, кроткими добродетелями женщины?. Твердость, мужество, гордое презрение к пороку перешли бы в зверство...[23]

 

Гоголь делает акцент на «бесплотности» идеи. Может быть, и поэтому тоже он в своих повестях умертвляет живую женскую плоть... Однако снова обратимся к Санфорду, который помогает нам понять нечто очень важные аспекты психосексуальности Гоголя:

 

Таким образом, существуют мужчины, для которых психическая компонента, представляющая для них целостность, воплощается не в образе женщины, а в этой фигуре андрогинного божественного юноши. Мария-Луиза фон Франц пишет: "Та же самая идея существует в персидском учении, в котором говорится, что после смерти благородный человек или встретит юношу в точности похожего на него (так как смерть снова превращает его в прекрасное и благородное творение), либо пятнадцатилетнюю девушку (Аниму), и если он спросит эту фигуру, кто она такая, та ответит: «Я - твоя самость»".[24]

Такая проекция Самости на более молодого человека является возможной, так как для мужчины образ Самости обычно воплощается либо в фигуре старшего, либо в фигуре младшего мужчины, как отметила М.-Л. фон Франц в своей книге «Фемининность в волшебных сказках»...[25] Это помогает понять сильную связь, которая иногда возникает между более молодым и более старшим мужчиной. Ибо для молодого мужчины носителем Самости становится более старший мужчина, который служит для него воплощением доброго отца, силы и авторитета Самости. Для более старшего мужчины носителем проекции Самости становится юноша, который служит для него воплощением сына, эроса и вечно юного аспекта Самости. Так как эти проекции являются столь нуминозными, а стремление вступить в связь с Самостью, столь велико, связь между ними получает оттенок сексуальности и становится связью, которую мы считаем гомосексуальными отношениями. На самом деле отношения имеют сильную тенденцию стать сексуальными, но их сердцевину составляет стремление к целостности, и эта связь черпает свою энергию в глубокой потребности каждого мужчины интегрировать в себя то, что воплощает другой.

Как нам известно, у нас существует сильная склонность к сексуальным отношениям, какие бы они ни были, ибо развитие сексуальности отсутствует в нашем сознательном развитии. Что касается старшего мужчины, который испытывает сильное влечение к молодому человеку, обычно в его личности проявляется  архетип сенекса, то есть, слишком ригидный, слишком пожилой, слишком подверженный стремлению к власти или слишком интеллектуальный. Поэтому его влечение - это влечение к эросу, ибо пуэр - это воплощение вечной молодости. Короче говоря, это влечение к духовности, воплощенной в символическом образе, компенсирующем маскулинную односторонность сознания и обещающем дать возможность испытать наслаждение целостностью.

 

С одной стороны, эта интерпретация отчасти соответствует изображению Гоголем проекции части своей Анимы на мужчину («мы видим в нем [в мужчине] женщину, мы дивимся в нем женщине и в ней только уже дивимся богам»). Его влюбленность в юношей подтверждается свидетельством современников. Сохранились очень нежные письма Гоголя друзьям юности - Герасиму Высотскому и Петру Поленову. Позже Гоголь пережил род влюбленности в Николая Языкова. В Италии писателя связала тесная дружба с художником Александром Ивановым, в жизни которого не было женщин (первая большая картина Александра Иванова "Аполлон, Гиацинт и Кипарис"). Главным эмоциональным событием жизни Гоголя была взаимная дружба-любовь с 23-летним Иосифом Вьельгорским.[26] Судя по всему это были мужчины с очень развитой фемининностью. Можно гадать, каким образом эта чувственная мужская любовь находила сексуальное воплощение, если не у Гоголя, то у мужчин, в которых он влюблялся. Гетеросексуальные мужчины, влюбляясь, проецируют на женщин позитивную часть Анимы. Гоголь проецировал ее на мужчин.

С другой стороны, конечно же, вряд ли можно говорить о воплощении у Гоголя в том возрасте архетипа сенекса. В это время он долго и с большим трудом добивается места профессора Петербургского университета, где читает историю, в которой совершенно не разбирается. В это время он никак не похож на пожилого поучающего сенекса. Разумеется нарциссическое самомнение у Гоголя было, но в на миссию духовного наставника и учителя тогда Гоголь не претендовал. Все это случилось несколько позже. И потом: вряд ли в таком случае Гоголь стал избавляться от архетипических образов сенекса. Он бы ощущал свою идентичность с ними. Но этого не было. Значит, вряд ли мы можем говорить о полном соответствии этой интерпретации.

Но возможна и другая интерпретация гомосексуальности Гоголя:

 

Практически всегда у таких мужчин существует проблема, связанная с отсутствием долговременных отношений любви. Часто случается так, что в отношениях между матерью и сыном присутствует мало любви, или же эта любовь оказывается ложной: властной и подавляющей. Однако не менее важным может оказаться отсутствие любви отца. В жизни мальчика существует определенный период, когда ему требуется любовь отца, и он ее жаждет, включая физическое выражение тех положительных эмоций, которые испытывает к нему отец. Для гомоэротического влечения, которое мы описали, как правило, характерно отсутствие такого выражения любви между мальчиком и отцом. Или отец отсутствует, или он не способен на выражение такой любви, или он ненавидит и отвергает сына, или же он является настолько слабым мужчиной, что его любовь ничего не дает мальчику. Такие неудовлетворенные потребности в сфере выражения мужской эмоциональности в процессе развития Эго мальчика создают неопределенность в его идентичности, то есть в его маскулинности. Ибо маскулинная идентичность мальчика отчасти развивается в зависимости от его идентификации с отцом, и в результате этой идентификации у него формируется чувство, что он является мужчиной и принадлежит к миру мужчин.

Эта потребность оказывается особенно сильной, если материнский Анимус воздействует на мальчика так, что отрезает его от развития его зачаточной примитивной маскулинности. Как отмечает фон Франц[27], стремясь социализировать мальчика, женщина может дать волю своему Анимусу и позволить ему отрезать сына от его зачаточной маскулинности, той самой маскулинности мальчика, который приносит в дом грязь, употребляет неприличные слова и ходит с важным видом, словно бентамский петушок. Естественно, что на социальном уровне матери трудно принять такие прорывы «слишком земной» природы мальчика, но вместе с тем в них содержатся ростки будущего позитивного развития маскулинности. Слишком часто материнский Анимус изо всех сил выдавливает из мальчика эти признаки маскулинности, особенно, если он является чувствительным юношей, и в результате у мальчика обрывается связь с этой стороной его личности. Излишне строгое религиозное воспитание может усилить этот процесс, уделяя слишком большое внимание доброте, всепрощению, и так далее, в то время, когда мальчику еще не удалось получить убедительного для него доказательства своего маскулинного героизма.[28]

 

Теперь становится понятно, на какой стадии развития маскулинности Гоголя возникла непреодолимая преграда, и этой преградой, оказался, конечно же, набожный, психопатичный материнский Анимус:

 

Известно, что Гоголь любил рассказывать «непечатные» анекдоты и мастерски их рассказывал... ввиду их крайней циничности слышавшие не могли их нам передать... Цинизм весьма убедительно свидетельствует о недоразвитии у нашего великого сатирика половой любви... Только органическим недостатком, т.е. недоразвитием половой любви, можно объяснить, что великий художник мог находить удовольствие в рассказах, просто гадких для обыкновенного здорового человека. Гоголь рассказывал «непечатные» анекдоты с таким мастерством, с таким удовольствием, что несомненно, его воображение было направлено в известную сторону: это не были шутки грубого чувственного человека, лишенные художественного чутья, - нет, это были именно художественные произведения больного, страдающего врожденным недоразвитием половой жизни...

Гоголь был настолько умен, что был крайне целомудрен в своих произведениях, предназначенных для печати, но зато в обществе друзей с чисто болезненным цинизмом рассказывал самые грязные, самые сладостные сцены; воображение у него много работало в этом направлении.[29]

 

То есть писатель продолжал вести себя, как тот самый мальчик, о котором пишут фон Франц и Санфорд. Именно на этой стадии произошла фиксация: своим воспитанием сверхмолодая, сверхнабожная и малоздоровая мать сказала «нет» гетеросексуальному развитию сына.

 

Если так происходит, неудовлетворенные потребности молодого человека в развитии примитивной маскулинности и в маскулинном эмоциональном воздействии, которое он не получил от своего отца, могут отразиться в появлению сексуально окрашенного стремления к сближению с другими мужчинами. С другой стороны, он остерегается женщин, ибо мужчина боится сексуальной власти женщины, ее эмоциональности и ее Анимуса, который может быть укрощен только тогда, когда мужчина обладает достаточной уверенностью в своей хтонической, инстинктивной маскулинности.[30]

 

Все это, конечно же, относится к Гоголю. Однако нам все же нужно выявить структуру его психики, которая бы удовлетворительно объясняла внесенные им изменения в архетипический материал. Продолжим читать Джона Санфорда:

 

Мы рассмотрели типы гомосексуальности, которые скорее всего имеют отношение либо к неполному развитию маскулинности, либо к проекции образа души, андрогинной по своему характеру. Однако существуют и другие типы гомосексуальности, в которых, видимо, Анима играет доминирующую роль, потому что она, видимо, обладает более-менее полным контролем над Эго. В таких случаях черты Анимы по существу становятся однородными с чертами маскулинного Эго, и тогда образуется, так сказать, феминизированное мужское Эго. Это приводит к тому, что мы могли бы назвать классической гомосексуальностью. Хотя обычно мужчина идентифицирует свое Эго с маскулинностью, или хотя бы пытается это сделать, мужчина данного типа отказывается от такой маскулинной идентификации или совершенно к ней не способен, и в результате структура его Эго принимает гермафродитную форму. Следовательно, в его Эго-психологии Анима играет доминирующую роль. При таких условиях гетеросексуальные отношения уже не рассматриваются, ибо противоположности не могут быть связаны и объединены до тех пор, пока они сперва не отделились и не отличаются друг от друга. Следовательно, для такого мужчины гомосексуальные отношения являются нормой.

 

Вот это уже гораздо ближе и к собственному описанию Гоголя: «мы видим в нем [в мужчине] женщину, мы дивимся в нем женщине и в ней только уже дивимся богам», и к психологической структуре, которая позволяет объяснить многие вещи, написанные Гоголем, которые иначе не были бы понятны. Так, например, Гоголь далее в этой же статье «Женщина» пишет: «Пока картина еще в голове художника и бесплотно округляется и создается, - она женщина; когда она переходит в вещество и облекается в осязаемость, - она мужчина».[31] То есть, по сравнению с нашим обычным представлением, что фемининное начало является материальным (материя, мать), а маскулинное начало - духовным (фаллически креативным), у Гоголя, как это хорошо видно, - все происходит наоборот. Разумеется, уже одно такое обращенное представление о материи и духе свидетельствует о его феминизированном, гермафродитном Эго и, наконец, о его классической гомосексуальности. Посмотрим на качества таких мужчин, о которых пишет Санфорд:  

 

Такие мужчины могут обладать многими положительными качествами. Они могут быть достаточно чувствительными, часто легкими в общении, нередко обладают спокойствием и мягкостью, оказывающими благотворное воздействие, и склонными к артистизму. В примитивных сообществах многие шаманы были гомосексуальны, да и в наше время встречаются некоторые люди, обладающие даром целителя, имеющие предрасположенность к гомосексуализму. Если взять их отрицательные черты, то они часто бывают капризы и неуживчивы, непостоянны, ненадежны в отношениях, а также сверхчувствительны, что часто затрудняет формирование длительных близких отношений.[32]

 

Хорошо видно, что «отрицательные» черты фактически все присущи Гоголю. Из «положительных» - только склонность к артистизму:

 

Художественные и творческие способности Гоголя в юношеском возрасте проявились в увлечении театром; по всей вероятности, он с горячностью занялся театральными представлениями и хорошо играл.[33]

 

На другой день после чтения я пошел к Васильчиковым и увидел следующее зрелище: на балконе, в тени, сидел на соломенном низком стуле Гоголь, у него на коленях полулежал Вася, тупо глядя на большую, развернутую на столе книгу; Гоголь указывал своим длинным, худым пальцем на картинки, нарисованные в книге, и терпеливо раз двадцать повторял следующее: "Вот это, Васенька, барашек - бе...е...е, а вот это корова - му...у...му...у, а вот это собачка - гау...ау...ау..." При этом учитель с каким-то особым оригинальным наслаждением упражнялся в звукоподражаниях. Признаюсь, мне грустно было глядеть на подобную сцену, на такую жалкую долю человека, принужденного из-за куска хлеба согласиться на подобное занятие.

Впоследствии Гоголь никогда не припоминал о нашем первом знакомстве: видно было, что он несколько совестился своего прежнего звания толкователя картинок. Но нет сомнения, что его будущей известности много также способствовали знакомства, приобретенные в доме Васильчиковых.

Гр. В. А. Соллогуб. Воспоминания. Спб., 1887. Стр. 112-115 и Рус. Арх., 1865, стр. 740-742. Сводный текст.[34]

 

Совершенно понятно, что гомоэротической, нарциссической личности Гоголя были совершенно несвойственны спокойствие и мягкость, оказывающие благотворное воздействие, а как раз наоборот, - капризность и неуживчивость, непостоянство, ненадежность в отношениях, а также сверхчувствительность, что часто затрудняет формирование длительных близких отношений.

 

Есть несколько более убедительные свидетельства реального присутствия Анимы у мужчины, чем такие типы мужской гомосексуальности, у которых присутствие фемининной энергии является столь заметным.  В манерности, одежде, системе языка, которые рождаются в субкультуре, создаваемой для себя такими мужчинами, даже в вымышленных фемининных именах, они предъявляются реальность Анимы миру, который иначе не верит в то, что она у них существует.[35]

 

...можно объяснить безвкусное, а под конец жизни даже чудаковатое его франтовство; неужели Гоголь не понимал, как смешно франтовство, особенно у человека бедного; неужели у него не было достаточно наблюдательности и вкуса, чтобы понимать, как смешны и прямо тягостны были его туалеты, которые он, по словам Арнольди, надевал в Калуге... [36]

 

Таким образом, мы выяснили, что один (светлый) полюс Теневой Анимы Гоголя сливается с Эго, придавая ему гермафродитную форму, а мужчине - гомосексуальную ориентацию, и проецируется на мужчин, с похожим развитием Анимы. Эти мужчины становятся носителями божественной бесплотной женственности. Тогда другой ее Теневой (темный) полюс проецируется на женщин, и эти женщины становятся ведьмами - носительницами темной, порочной, плотской, сексуальной женственности, - то есть, ведьмами

 

Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, - все ведьмы.[37]

 

Так, на основании юнгианского анализа художественных произведений Гоголя, и прежде всего, на основании его повести «Вий», мы постепенно определяем специфические черты психологической структуры ее автора. Проработав один гермафродитный полюс его Анимы, попробуем что-то прояснить в отношении другого. Для этого обратим внимание на следующие очень важные особенности текста, характерные для данного фрагмента повести.

Обратившись к тексту повести и сконцентрировав внимание на описание мертвой ведьмы, можно заметить, как на протяжении повествования меняется ее половая идентичность в описании Гоголя. В начале описания автор называет ее «умершая» и «она», в середине повествования - «труп и она», и в конце - «мертвец» и «он». В описании Гоголя мертвой ведьмы явно происходит изменение женской идентичности на мужскую. В какой-то мере это изменение можно объяснить особенностями русского языка, в котором слова «труп» и «мертвец» мужского рода не имеют аналога женского рода. Но, во-первых, Гоголь мог по-прежнему использовать слова «умершая» и «мертвая», а во-вторых, он изменил не только существительные, но и местоимения (она - на он).

Все сказанное выше позволяет утверждать, что и на другом Теневом полюсе Анимы Гоголя тоже имеется гермафродитное образование. А это говорит о том, что вся нечистая сила для Гоголя не имеет выраженной половой идентичности, а тоже является андрогинной или гермафродитной. Разумеется, в таком случае гемафродитной для него становится и Великая Мать, архетипическая проекция которой воплощается в фигуре Вия. Так воплощается гермафродитная Эго-идентичность Гоголя на темном полюсе Анимы. Этой же гермафродитная связь может послужить объяснением тесной связи, существовавшей между ведьмой-панночкой и ее отцом, - связи, которая отсутствует и в русском, и в австрийском аналоге сказки.

Вернемся к светлому гермафродитному полюсу и посмотрим, как Гоголь развивает идею одухотворенности Анимой в идею любви как «стремления человека к минувшему»:

 

   Что же такое любовь? - Отчизна души, прекрасное стремление человека к минувшему, где совершалось беспорочное начало его жизни, где на всем остался невыразимый, неизгладимый след невинного младенчества, где все родина... И когда душа потонет в эфирном лоне души женщины, когда отыщет он в ней своего отца - вечного бога, своих братьев - дотоле невыразимые чувства и явления - что тогда с нею? Тогда она повторяет в себе прежние звуки, прежнюю в груди бога жизнь, развивая ее до бесконечности...»[38]

 

Прежде всего не вызывает сомнений регрессивная тенденция Гоголя - стремление вернуться в материнскую утробу. То есть для него любовь - это «прекрасное стремление человека к минувшему, где совершалось беспорочное начало его жизни». И вместо того, чтобы «в эфирном лоне души женщины» найти божественного младенца, как символ развития и новой жизни, Гоголь видит в ней  «своего отца - вечного бога, своих братьев - дотоле невыразимые чувства и явления». И тогда она [душа] повторяет в себе прежние звуки, прежнюю в груди бога жизнь, развивая ее до бесконечности...». Весьма невротичное и навязчивое представление о любви, непременным условием которой является регресс.

Однако для нас этот вывод, лежащий на самой поверхности, оказывается не самым важным. Самое важное здесь то, что гермафродитное ядро психики Гоголя по-прежнему проецируется, теперь уже на архетипическую размерность: отец - вечный бог в эфирном лоне души женщины.

Теперь попробуем осмыслить, к чему мы пришли. Мы начали с особенностей демонов, присутствующих в церкви, показали, что с уже с архаичных времен они являются воплощением Анимы (в отличие от богов), так как выражают чувственную сферу человека. Далее мы пришли к гомосексуальности Гоголя, к гермафродитному ядру его психики, и через темную и светлую проекции его Анимы снова пришли к темному гермафродитному демоническому полюсу (ведьма-Вий) и к светлому гермафродитному регрессивному полюсу (женская душа - вечный бог). Мы вправе поставить вопрос: насколько правомерен переход от животной, инстинктивной сексуальной сферы - к высокодуховной религиозной сфере. Мы совершили этот переход, совершенно не задумываясь. Однако теперь имеет смысл остановиться и критически осмыслить его правомерность. 

 

...нуминозный элемент, который привносит Анима, может проникнуть в сексуальность и сформировать связь между сексуальностью и религией. Если бы мы разговаривали на языке античности, мы бы сказали, что в том случае, когда сексуальное влечение становится нуминозным, в нем обязательно присутствуют бог или богиня. На психологическом языке мы бы сказали, что мы испытываем на себе чарующее воздействие архетипа. Таким образом, в сексуальности мы ищем не только удовлетворения физиологических потребностей, снятия физического напряжения, а иногда психологической близости с другими людьми. Мы ищем в ней также выражение нашего стремления к экстазу, то есть расширения узких рамок нашего Эго-сознания благодаря контакту с божественным. Но если наше сознание находится на низком уровне развития, то религиозные побуждения, содержащиеся в сексуальности, не находят своего удовлетворения. Тогда в самом худшем случае мы получаем проявление жадности и эгоцентричных желаний, а не удовлетворения нашей потребности в достижении экстаза. Чтобы получила удовлетворение религиозная сторона сексуальности, нам нужно должным образом отнестись к архетипическим факторам, присутствующим в сексуальном желании. Нам следует «поклоняться» им, уделяя им должное осознанное внимание.[39]

 

Таким образом, Джон Санфорд отвечает на поставленный нами вопрос. А это значит, у нас есть практически все основания закончить эту часть статьи, в которой мы попытались начать распутать сложный противоречивый клубок, созданный, как выясняется, столь поляризованной и столь болезненно-регрессивной и религиозно-замороченной Анимой Гоголя, а также его гермафродитным Эго. Разумеется, нам осталось ответить на один ключевой вопрос Юнга: в какой мере Эго писателя участвовало в этой «коррекции архетипов»? Теперь, учитывая гермафродитную структуру Эго Гоголя, на этот вопрос можно дать три ответа: в полной мере; наполовину; не участвовало вообще. И совершенно понятно, что каждый из них будет правильным. Именно в этом ответе и содержится таинство психопатологического творчества Гоголя.

 

17. марта 2008

 

 



[1] А. Н. Афанасьев, «Рассказы о ведьмах», в сб. Народные русские сказки в 3-х томах, т. 2, № 208.

[2] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[3] М.-Л. фон Франц. «Анимус и Анима в волшебных сказках», М. КЛАСС, 2008, готовится к печати.

[4] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[5] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», сс. 31-32, М. «Республика», 2001.

[6] Дж. Санфорд, «Невидимые партнеры», М., КЛАСС, 2008-2009.

[7] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», с. 20, М. «Республика», 2001.

[8] Cf. (Alexandria. Va.: Time-Life Books, 1973), p.129

[9] Дж. Санфорд, «Невидимые партнеры», М., КЛАСС, 2008-2009.

[10] М.-Л. фон Франц. «Анимус и Анима в волшебных сказках», М. КЛАСС, 2008, готовится к печати.  

[11] M.-L. von Franz, "Projection and Re-Collection in Jungian Psychology. Reflections of the Soul", p. 115, Open Court, La Salle, 1995.

[12] De Deo Socratus: Apuleus, Opuscules philosophiques et fragments , I, pp. 31Fff. (цит. из книги M.-L. von Franz, "Projection and Re-Collection in Jungian Psychology. Reflections of the Soul).

[13] C. Ernst, Teuflsaustreibungen (цит. из книги M.-L. von Franz, "Projection and Re-Collection in Jungian Psychology. Reflections of the Soul).

[14] Е. Niederberger, Sagen, Marchen und Gebrache aus Unterwalden. (цит. из книги M.-L. von Franz, "Projection and Re-Collection in Jungian Psychology. Reflections of the Soul).

[15] M.-L. von Franz, "Projection and Re-Collection in Jungian Psychology. Reflections of the Soul", p. 115-116. Open Court, La Salle, 1995.

[16] М.-Л. фон Франц. «Анимус и Анима в волшебных сказках», М. КЛАСС, 2008, готовится к печати.

[17] "Mind and Earth", - Civilization in Transition, CW 6, par. 339.

[18] См. Jung, "The Type Problem in Poetry", Psychological Types, CW 6, par. 339.

[19] Дж. Санфорд, «Невидимые партнеры», М., КЛАСС, 2008-2009.

[20] Н. В. Гоголь. «Женщина», СС. в 7 т., т. 6, с.7, 9. М., «Художественная литература», 1977.

[21] Н. В. Гоголь. «Женщина», СС. в 7 т., т. 6, с. 9. М., «Художественная литература», 1977.

[22] Юный любовник римского императора Адриана (Публия Элия). См. Marguerite Yourcenar, Memoirs of Hadrian (New York: Farrar, Strauss and Co., 1963)

[23] Н. В. Гоголь. «Женщина», СС. в 7 т., т. 6, с. 9-10. М., «Художественная литература», 1977.

[24] М.-Л. фон Франц, Puer Aeternus, М., КЛАСС, 2008.

[25] M.-L. von Franz, «The Feminine in Fairy Tales»,  pp. 151-152. См. также М.-Л. фон Франц, «Фемининность в волшебных сказках», М., КЛАСС, 2009.

[26] http://skyglobe.ru/referat/referat/22815/

[27] М.-L. von Franz, «Golden Ass of Apuleus. The Liberation of Feminine in Man», р. 66, Shambhala, 1992. 

[28] Дж. Санфорд, «Невидимые партнеры», М., КЛАСС, 2008-2009.

[29] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», с. 31. М. «Республика», 2001.

[30] Дж. Санфорд, «Невидимые партнеры», М., КЛАСС, 2008-2009.

[31] Н. В. Гоголь. «Женщина», СС. в 7 т., т. 6, с. 10. М., «Художественная литература», 1977.

[32] Дж. Санфорд, «Невидимые партнеры», М., КЛАСС, 2008-2009.

[33] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», с. 27, М. «Республика», 2001.

[34] В. Вересаев, «Жизнь Гоголя», т. 3.

[35] Дж. Санфорд, «Невидимые партнеры», М., КЛАСС, 2008-2009.

[36] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н.В. Гоголя», с. 39-40, М., «Республика», 2001.

[37] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[38] Н. В. Гоголь. «Женщина», СС. в 7 т., т. 6, с. 10. М., «Художественная литература», 1977.

[39] Дж. Санфорд, «Невидимые партнеры», М., КЛАСС, 2008-2009.