Книги в моем переводе

Psyche and Scripture: The Idea of the Chosen People and other Essays

Автор:
Ривка Шерф Клюгер

Объем: 252 стр.

Посмотреть все книги

Мертвая душа: О Газовом Колокольчике, о Я в Кубе, о Карле Павиайнене, о Гранд-Опера’ и Вечной Молодости

В. Мершавка и В. Орлов

А впрочем, бесконечны наветы и враньё,
И те, кому не выдал Бог таланта,
Лишь в этом утверждают присутствие своё,
Пытаясь обкусать ступни гигантам.

Ю. Визбор. «Письмо»

В своем стихотворении «Памяти Б. Л. Пастернака» поэт Александр Галич писал: «Как гордимся мы, современники, что он умер в своей постели!..» В основном в этом стихотворении речь идет об исключении Бориса Пастернака, к тому времени уже лауреата Нобелевской премии, из Союза Писателей СССР. Наверное, для Бориса Леонидовича это было страшным потрясением, хотя сейчас эта организация совсем не кажется серьезной. Но, надо полагать, была. Во всяком случае, она была таковой и для Пастернака, и для Галича, раз последний уделял этому такое внимание…

Писатель Михаил Афанасьевич Булгаков тоже не был репрессирован и умер в своей постели. Но он, будучи современником Пастернака, совсем иначе относился к своим собратьям по перу. И подвергался страшной травле, и переживал жуткие времена, но мы фактически не знаем имена тех, кто его травил, а если и знаем, то фактически не знаем, как и когда это происходило. И за что – мы тоже не знаем… А Михаил Афанасьевич все равно писал, несмотря на то, что его рукописи изымал НКВД, несмотря на то, что его переставали печатать, ставить пьесы, несмотря на нужду и тяжелую наследственную болезнь, которая, как он и предрекал, оказалась для него смертельной, он продолжал писать. Он писал для нас, своих потомков, и ему было очень важно, чтобы мы его прочли и его поняли.

Эта статья написана нами для того, чтобы в какой-то мере отдать долг Михаилу Афанасьевичу, и не в последнюю очередь затем, чтобы максимально аргументировано назвать тех, кто его травил: «Мы поименно вспомним тех, кто поднял руку…» и добавим: поднял руку на русских гениальных писателей: Е. И. Замятина и М. А. Булгакова. Одному из них в 1931 году все-таки удалось выехать за границу, второму – нет… Он умер в Москве 10 марта 1940 года.

В этой нашей статье будет меньше, чем обычно, нашего текста, а больше – разного авторского материала. Мы не хотим заниматься длинными аналитическими рассуждениями, а будем делать лишь самые необходимые замечания. Далее читатель может сопоставить сам как приведенный нами материал, так и выдвигаемые нами аргументы, а затем сделать свой выбор, согласившись или не согласившись с нами.

Рис. 1.
Илья Ильф и Евгений Петров

Часть 1. О Газовом Колокольчике и о Я в Кубе

В 1928 году советские писатели Илья Ильф и Евгений Петров опубликовали сборник новелл «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска». Первая новелла в этом сборнике называлась «Синий дьявол»:

СИНИЙ ДЬЯВОЛ

В сентябре месяце в Колоколамск вернулся из Москвы ездивший туда по торговым делам доктор Гром. Он прихрамывал и сверх обыкновения прикатил со станции домой на извозчике. Обычно доктор приходил со станции пешком.

Гражданка Гром чрезвычайно удивилась этому обстоятельству. Когда же она заметила на левом ботинке мужа светлый рубчатый след автомобильной шины, удивление ее увеличилось еще больше.

– Я попал под автомобиль, – сказал доктор Гром радостно, – потом судился.

И доктор-коммерсант, уснащая речь ненужными подробностями, поведал жене историю своего счастья.

В Москве, у Тверской заставы, фортуна, скрипя автомобильными шинами, повернулась лицом к доктору Грому. Сияние ее лица было столь ослепительно, что доктор упал. Только поднявшись, он понял, что попал под автомобиль. Доктор сразу успокоился, почистил попачкавшиеся брюки и закричал:

– Убили!

Из остановившегося синего «паккарда» выпрыгнули мужчина в опрятном котелке и шофер с коричневыми усами. Пестрый флажок небольшой соседней державы трепетал над радиатором оскандалившегося автомобиля.

– Убили! – твердо повторил доктор Гром, обращаясь к собравшимся зевакам.

– А я его знаю, – сказал чей-то молодецкий голос. – Это посол страны Клятвии. Клятвийский посол.

Суд произошел на другой же день, и по приговору его клятвийское посольство повинно было выплачивать доктору за причиненное ему увечье по сто двадцать рублей в месяц.

По этому случаю доктор Гром пировал с друзьями в Колоколамске три дня и три ночи подряд. К концу пирушки заметили, что исчез безработный кондитер Алексей Елисеевич.

Не успели утихнуть восторги по поводу счастливого поворота судьбы доктора Грома, как новая сенсация взволновала Колоколамск. Вернулся Алексей Елисеевич. Оказалось, что он ездил в Москву, попал там по чистой случайности под синий автомобиль клятвийского посольства и привез приговор суда.

На этот раз посольство повинно было выплачивать кондитеру за причиненное ему увечье по сто сорок рублей в месяц, как обремененному большой семьей.

На радостях кондитер выкатил народу бочку пива. Весь Колоколамск стряхивал с усов пивную пену и прославлял жертву уличного движения.

Третья жертва обозначилась через неделю. Это был заведующий курсами декламации и пенья Синдик-Бугаевский. Он действовал с присущей его характеру прямотой. Выехав в Москву, он направился прямо к воротам клятвийского посольства и, как только машина вывалилась на улицу, подставил свою ногу под колесо. Синдик-Бугаевский получил довольно тяжелые ушибы и сторублевую пенсию по гроб жизни.

Только тут колоколамцы поняли, что их город вступил в новый, счастливейший период своей истории. Найденную доктором Громом золотоносную жилу граждане принялись разрабатывать с величайшим усердием.

На отхожий промысел в Москву потянулись все – умудренные опытом старики, молодые частники, ученики курсов декламации и уважаемые работники. Особенно пристрастились к этому делу городские извозчики в синих жупанах. Одно время в Колоколамске не работал ни один извозчик. Все они уезжали на отхожий. С котомками на плечах они падали под клятвийскую машину, отлеживались в госпиталях, а потом аккуратно взимали с посольства установленную сумму.

Между тем в Клятвии разразился неслыханный финансовый кризис. Расходы по содержанию посольства увеличились в такой степени, что пришлось урезать жалованье государственным чиновникам и уменьшить армию с трехсот человек до пятнадцати. Зашевелилась оппозиционная правительству партия христианских социалистов. Председатель совета министров, господин Эдгар Павиайнен, беспрерывно подвергался нападкам оппозиционного лидера господина Суупа.

Когда под клятвийскую машину попал тридцатый по счету гражданин города Колоколамска, Никита Псов, и для уплаты ему вознаграждения пришлось закрыть государственную оперу, волнение в стране достигло предела. Ожидали путча со стороны военной клики.

В палату был внесен запрос:

– Известно ли господину председателю совета министров, что страна находится накануне краха?

На это господин председатель совета министров ответил:

– Нет, не известно.

Однако, несмотря на этот успокоительный ответ, Клятвии пришлось сделать внешний заем. Но и заем был съеден колоколамцами в какие-нибудь два месяца.

Шофер клятвийской машины, на которого уповало все государство, проявлял чудеса осторожности. Но колоколамцы необычайно навострились в удивительном ремесле и безошибочно попадали под машину. Рассказывали, что шофер однажды удирал от одного колоколамского дьякона три квартала, но сметливый служитель культа пробежал проходным двором и успел-таки броситься под машину.

Колоколамцы затаскали Клятвию по судам. Страна погибала.

С наступлением первых морозов из Колоколамска потащился в Москву председатель лжеартели «Личтруд» мосье Подлинник. Он долго колебался и хныкал. Но жена была беспощадна. Указывая мужу на быстрое обогащение сограждан, она сказала:

– Если ты не поедешь на отхожий, я брошусь под поезд.

Подлинника провожал весь город. Когда же он садился в вагон, побывавшие на отхожем колоколамцы кричали:

– Головой не попади! Телега тяжелая! Подставляй ножку!

Подлинник вернулся через два дня с забинтованной головой и большим, как расплывшееся чернильное пятно, синяком под глазом. Левой рукой он не владел.

– Сколько? – спросили сограждане, подразумевая под этим сумму пенсии из отощавшего клятвийского казначейства.

Но председатель лжеартели вместо ответа беззвучно заплакал. Ему было стыдно рассказать, что он по ошибке кинулся под автомобиль треста цветных металлов, что шофер вовремя затормозил и потом долго бил его, Подлинника, по голове и рукам американским гаечным ключом.

Вид мосье Подлинника был настолько страшен, что колоколамцы на отхожий промысел больше не ходили.

И только этот случай спас Клятвию от окончательного разорения.

Город снова заскучал, и мирная его заштатная жизнь длилась до тех пор, пока из Аргентины не приехал в Колоколамск чудный джентльмен в костюме из розового сукна.

Начнем с самого города Колоколамска. Людям, знакомым с русской литературой первой половины ХХ века очень прозрачно «намекают», что речь идет об опальном романе «Мы» опального писателя Евгения Ивановича Замятина (1884 – 1937).

В 1920–1921 годах Замятин работает над романом «Мы», который является одним из его самых главных произведений. В этом романе инженер Д-503 описывает свою жизнь в тоталитарном «Едином Государстве». В начале Д-503, один из многих нумеров (так называют людей), с восторгом описывает организацию – основанную на математике [мы бы сказали – на абсолютном рационализме] – жизни общества. Он и не задумывается о том, что можно по другому жить: без «Зелёной Стены», квартир со стеклянными стенами, «Государственной Газеты», «Бюро Хранителей» и всемогущего «Благодетеля». Но после встречи с революционеркой I-330 его жизнь сильно меняется. Этот роман повлиял на вышедшие позже романы-антиутопии Джорджа Оруэлла («1984», опубл. в 1948), Р. Д. Бредбери («451° по Фаренгейту», 1953) и О. Хаксли («О дивный новый мир», 1932). На русском «Мы» вышел в 1952 в Нью-Йорке в Издательстве им. Чехова, в России впервые вышел лишь в 1988 году.

Последующие произведения Замятина, в том числе несколько пьес, не были допущены советской властью к отечественной публике. В 1931 году Евгению Ивановичу разрешается – с помощью Горького – выехать за границу. Он живет с того времени в Париже и продолжает работать над рассказами и киносценариями. Замятин скучает по родине до своей смерти.

Писатель скончался 10 марта 1937 года в Париже. Похоронен на небогатом кладбище в парижском пригороде Тье.[1]

Чтобы понять, почему Ильф и Петров назвали город именно Колоколамском, нам придется привести несколько цитат, из которых станет ясно, что очень важным государственным атрибутом в этом городе со стеклянными стенами (не оттуда ли авторы многочисленных телешоу «За стеклом» подобрали идею?) является Газовый Колокол. Именно об этом говорится в первой цитате:

– Понимаете («п» – фонтан) – древняя легенда о рае... Это ведь о нас, о теперь. Да! Вы вдумайтесь. Тем двум в раю – был предоставлен выбор: или счастье без свободы – или свобода без счастья, третьего не дано. Они, олухи, выбрали свободу – и что же: понятно – потом века тосковали об оковах. Об оковах – понимаете, – вот о чем мировая скорбь. Века! И только мы снова догадались, как вернуть счастье... Нет, вы дальше – дальше слушайте! Древний Бог и мы – рядом, за одним столом. Да! Мы помогли Богу окончательно одолеть диавола – это ведь он толкнул людей нарушить запрет и вкусить пагубной свободы, он – змий ехидный. А мы сапожищем на головку ему – тррах! И готово: опять рай. И мы снова простодушны, невинны, как Адам и Ева. Никакой этой путаницы о добре, зле: все – очень просто, райски, детски просто. Благодетель, Машина, Куб, Газовый Колокол, Хранители – все это добро, все это – величественно, прекрасно, благородно, возвышенно, кристально-чисто. Потому что это охраняет нашу несвободу – то есть наше счастье. Это древние стали бы тут судить, рядить, ломать голову – этика, неэтика... Ну, да ладно; словом, вот этакую вот райскую поэмку, а? И при этом тон серьезнейший... понимаете? Штучка, а?[2]

Во второй цитате говорится о том, как функционирует Газовый Колокол:

В Операционном – работают наши лучшие и опытнейшие врачи, под непосредственным руководством самого Благодетеля. Там – разные приборы и, главное, знаменитый Газовый Колокол. Это, в сущности, старинный школьный опыт: мышь посажена под стеклянный колпак, воздушным насосом воздух в колпаке разрежается все больше... Ну и так далее. Но только, конечно, Газовый Колокол значительно более совершенный аппарат – с применением различных газов, и затем – тут, конечно, уже не издевательство над маленьким беззащитным животным, тут высокая цель – забота о безопасности Единого Государства, другими словами, о счастии миллионов. Около пяти столетий назад, когда работа в Операционном еще только налаживалась, нашлись глупцы, которые сравнивали Операционное с древней инквизицией, но ведь это так нелепо, как ставить на одну точку хирурга, делающего трахеотомию, и разбойника с большой дороги: у обоих в руках, быть может, один и тот же нож, оба делают дно и то же – режут горло живому человеку. И все-таки один – благодетель, другой – преступник, один со знаком +, другой со знаком – ...[3]

В третьем отрывке дано подробное описание работы Газового Колокола:

На другой день я, Д-503, явился к Благодетелю и рассказал ему все, что мне было известно о врагах счастья. Почему раньше это могло мне казаться трудным? Непонятно. Единственное объяснение: прежняя моя болезнь (душа).

Вечером в тот же день – за одним столом с Ним, с Благодетелем – я сидел (впервые) в знаменитой Газовой Комнате. Привели ту женщину. В моем присутствии она должна была дать свои показания. Эта женщина упорно молчала и улыбалась. Я заметил, что у ней острые и очень белые зубы и что это красиво.

Затем ее ввели под Колокол. У нее стало очень белое лицо, а так как глаза у нее темные и большие – то это было очень красиво. Когда из-под Колокола стали выкачивать воздух – она откинула голову, полузакрыла глаза, губы стиснуты – это напомнило мне что-то. Она смотрела на меня, крепко вцепившись в ручки кресла, – смотрела, пока глаза совсем не закрылись. Тогда ее вытащили, с помощью электродов быстро привели в себя и снова посадили под Колокол. Так повторялось три раза – и она все-таки не сказала ни слова. Другие, приведенные вместе с этой женщиной, оказались честнее: многие из них стали говорить с первого же раза. Завтра они все взойдут по ступеням Машины Благодетеля.[4]

В четвертой статье дано описание казни, чтобы читатель мог понять, как работает государственная репрессивная машина:

На один мельчайший дифференциал секунды мне мелькнуло рядом с ним чье-то лицо – острый, черный треугольник – и тотчас же стерлось: мои глаза – тысячи глаз – туда, наверх, к Машине. Там – третий чугунный жест нечеловеческой руки. И, колеблемый невидимым ветром, – преступник идет, медленно, ступень – еще – и вот шаг, последний в его жизни – и он лицом к небу, с запрокинутой назад головой – на последнем своем ложе.

Тяжкий, каменный, как судьба, Благодетель обошел Машину кругом, положил на рычаг огромную руку... Ни шороха, ни дыхания: все глаза – на этой руке. Какой это, должно быть, огненный, захватывающий вихрь – быть орудием, быть равнодействующей сотен тысяч вольт. Какой великий удел!

Неизмеримая секунда. Рука, включая ток, опустилась. Сверкнуло нестерпимо-острое лезвие луча – как дрожь, еле слышный треск в трубках Машины. Распростертое тело – все в легкой, светящейся дымке – и вот на глазах тает, тает, растворяется с ужасающей быстротой. И – ничего: только лужа химически чистой воды, еще минуту назад буйно и красно бившая в сердце...

Все это было просто, все это знал каждый из нас: да, диссоциация материи, да, расщепление атомов человеческого тела. И тем не менее это всякий раз было как чудо, это было – как знамение нечеловеческой мощи Благодетеля.[5]

Здесь мы должны сделать небольшую оговорку. Вместе с Газовым Колоколом называются и другие атрибуты государства: Куб, Машина, и, наконец, сам Благодетель. У нас есть веские основания считать, что эти атрибуты относятся к одному человеку, одному из ближайших сподвижников (или подельников) Ульянова-Бланка-Ленина, который вместе с Александром Парвусом доставил группу «подрывников российского государства» в «пломбированном вагоне» в апреле 1917 года через всю Германию (воюющую тогда с Россией, а стало быть, – немецкому шпиону) Якову Станиславовичу Фюрстенбергу.

Февральская революция вдохновила немцев, оказавшихся в безвыходном положении в условиях затяжной войны; возникла реальная возможность выхода из войны России и после этого– решительной победы на Западе. Начальник штаба Восточного фронта генерал Макс Гоффман впоследствии вспоминал: «Разложение, внесенное в русскую армию революцией, мы естественно стремились усилить средствами пропаганды. В тылу кому-то, поддержавшему сношения с жившими в Швейцарии в ссылке русскими, пришла в голову мысль использовать некоторых из этих русских, чтобы еще скорее уничтожить дух русской армии и отравить ее ядом». По словам Гоффмана, через депутата Эрцбергера этот «кто-то» сделал соответственное предложение министерству иностранных дел; в результате появился знаменитый «пломбированный вагон», доставивший Ленина и других эмигрантов через Германию в Россию. Вскоре (1921) в печати всплыло и имя инициатора: это был Парвус, действовавший через германского посла в Копенгагене Ульриха фон Брокдорф-Ранцау. По словам самого Ранцау, идея Парвуса нашла поддержку в МИДе у барона фон Мальцана и у депутата Эрцбергера, руководителя военной пропаганды; они убедили канцлера Бетман-Гольвега, который и предложил Ставке (то есть кайзеру, Гинденбургу и Людендорфу) осуществить «гениальный маневр». Эти сведения нашли полное подтверждение с опубликованием документов германского МИДа.[6]

 

 

 

 

Рис. 2. Эрих фон Людендорф, глава германского генерального штаба

 

Рис. 3. Теобальд фон Бетман-Гольвег, генерал-квартирмейстер, фактический канцлер Германской империи

 

 

Алекса?ндр Льво?вич Па?рвус, (лат.Parvus– маленький) (наст. имя и фамилия Изра?иль Ла?заревич Ге?льфанд, др. псевдонимы: Александр Молотов, Александр Москович) (27 августа 1867, Березино, Минская губерния– 12 декабря 1924, Берлин) – деятель российского и германского социал-демократического движения, публицист, сотрудник газеты «Искра» и журнала «Заря», доктор философии, меньшевик.

 

Файл:Ganecky.jpg
 

Рис. 4. Яков Фюрстенеберг

 

Рис. 5. Израиль Гельфанд, 1905

 

Гане?цкий, Я?куб (настоящее имя – Фюрстенберг Я?ков Станисла?вович, партийные псевдонимы: Ге?нрих, Ку?ба, Мико?ла, Машини?ст) (1879, Варшава – 26 ноября 1937) – польский и русский революционер, советский государственный деятель.

Накануне Первой мировой войны, с марта 1914 Ганецкий жил вместе с Лениным в Поронине на русско-австрийской границе, а когда местный жандарм арестовал Ленина по подозрению в шпионаже, как активный член Краковского Союза помощи политзаключенным, Ганецкий способствовал освобождению его из тюрьмы в Новом Тарге и переезду его в Швейцарию, с помощью австрийского социал-демократа Виктора Адлера разъяснив полицейским чиновникам, что Ленин враг царского правительства и организатор стачек в России. В 1915г. Ганецкий становится в Стокгольме сотрудником «Института для изучения причин и последствий мировой войны», организованного А. Парвусом (который тогда уже пользовался репутацией заведомого германского агента и который, как явствует из опубликованных после Второй мировой войны документов, создал этот Институт на немецкие деньги для ведения пораженческой пропаганды).

В том же году становится исполнительным директором созданной Парвусом в Стокгольме экспортно-импортной фирмы «Фабиан Клингслянд», причем совладельцем фирмы был брат Ганецкого, а ее представителем в Петербурге— двоюродная сестра Ганецкого Евгения Суменсон. В апреле 1917г. участвовал в организации и финансировании переезда Ленина из Швейцарии в Россию и далее регулярно снабжал Ленина деньгами. 31 марта 1917г. был введен в состав Заграничного бюро ЦК.

Деньги передавались через юрисконсульта фирмы «Фабиан Клингслянд», большевика Мечислава Козловского, также близкого с Ганецким и Парвусом. Вскрывшаяся переписка между Ганецким и Парвусом, с одной стороны, и Суменсон, Козловским и рядом видных большевиков, с другой, а также подозрительное движение крупных сумм на счетах Суменсон и Козловского стала основанием для выдвижения против Ленина и других большевиков обвинения в государственной измене. Был судим в Копенгагене за контрабанду; его связи с немцами и Парвусом стали причиной партийного разбирательства в РСДРП(б). В начале 1918г. был исключен из партии, но восстановлен в результате личного вмешательства Ленина.

После Октябрьской революции Ганецкий приехал в Россию и был назначен заместителем Наркома финансов и управляющим Народным банком РСФСР.

В 1920 во время войны с Польшей состоял членом будущего советского правительства Польши, участвовал в переговорах о мире с Польшей, в дальнейшем был членом правления Центросоюза и членом коллегий Наркомфина, Внешторга и Наркомата иностранных дел СССР (направлен туда Ф. Дзержинским для налаживания торговли с другими странами, где имел большие связи в кругах социал-демократических парламентариев).

В 1930–1935гг. состоял членом Президиума ВСНХ РСФСР. В 1932–1935гг. на должности начальника Государственного объединения музыки, эстрады и цирка. С 1935 был директором музея Революции.

Репрессирован в 1937г. как польский и немецкий шпион.[7]

Очень интересная биография. Думаем, что к ней мы еще не раз будем возвращаться. Но сейчас нас в ней интересуют лишь клички (псевдонимы) Фюрстенберга «Машинист» и «Куба», и его вымышленное имя Якуб (Я – Куб).

Если сопоставить все это с Кубом, Машиной и Благодетелем в романе Замятина, можно увидеть не то чтобы явные параллели, а просто прямое соответствие.

Казалось бы, абстракция, взявшаяся неизвестно зачем математика. Но эта абстракция имеет интересные корни, которые мы сейчас проследим.

Рис. 6. Куб Метатрона

В восточных религиях и вероучениях существует тайная геометрия, одним из проявлений которых является Цветок Жизни. Цветок Жизни – это современное название геометрической фигуры, состоящей из множества равномерно расположенных перекрывающихся кругов, которые представляют собой гексагональную симметричную структуру, подобную цветку. В учении Каббалы такой Цветок Жизни представляет собой Куб Метатрона. Кроме того, при соединении в Кубе Метатрона центров этих кругов получается Плод Жизни, который присутствует в ранних манускриптах Каббалы.[8]

Метатрон (ивр. ??????‎ или ???????) – это верховный ангел смерти у иудеев, которому Бог ежедневно дает указания относительно того, какие души забрать в этот день. Метатрон передает эти указания своим подчиненным – Гавриилу и Самаэлю.[9]

Плод Жизни составляет основу структуры Куба Метатрона. Плод Жизни имеет тринадцать кругов. Если центр каждого круга считать «узлом», все узлы соединить между собой одной линией, то всего получится 78 линий, образующих кубическую структуру.[10]

Так что подпольными кличками Якова Ганецкого (Фюрстенберга) – тайного большевистского агента и немецкого шпиона и подручного Израиля Гельфанда-Парвуса, осуществлявшего не только прямую связь между Ульяновым-Бланком-Лениным и Парвусом, но и перекачку денег – сначала большевикам, на осуществление переворота, а затем из России – в европейские и американские банки, были клички Куба (очень многозначная и многозначительная) и Машинист. Более того, польский еврей Яков Фюрстенберг взял себе татарское имя Якуб, польскую фамилию Ганецкий (gun (англ.) – любое огнестрельное оружие от пистолета до пушки).

Таким образом, мы можем прямо утверждать, что под Благодетелем имеется в виду либо сам Ганецкий, либо это собирательный образ всей большевистской банды во главе с Ульяновым-Бланком-Лениным, включая и меньшевика Гельфанда-Парвуса, под КубомКуб Метатрона (верховного иудейского ангела смерти), а под Машиной – Ганецкий со своими подельниками.

Но происхождение Газового Колокола совсем иное. Чтобы в этом убедиться, нужно вспомнить нашу статью «Мертвая душа:.. шарашка по Гофману: весну любви один раз ждут… Повествование в духе немецкого романтизма о свинском поведении некоторых насекомых».[11] В этой статье мы лишь совсем чуть-чуть притронулись к анализу сказки Э. Т. А. Гофмана «Крошка Цахес или Циннобер». В процессе анализа мы достаточно подробно остановились на одном из персонажей этой сказки – Моше Терпине:

 

Мош Терпин, ведя под руку дочь свою Кандиду. Кандида, со свойственной ей веселой и дружественной простотой, приветствовала застывшего как истукан студента.

– Бальтазар, mon cher Бальтазар! – вскричал профессор. – По правде, вы самый усердный и приятный мне слушатель! О мой дорогой, я заметил, вы любите природу со всеми ее чудесами так же, как и я, а я от нее без ума! Уж, верно, опять ботанизировали в нашей рощице? Удалось найти что-нибудь поучительное? Что ж! давайте познакомимся покороче. Посетите меня – рад видеть вас во всякое время, можем вместе делать опыты. Вы уже видели мой новый воздушный насос?[12]

В той статье мы говорили, что «есть способы и попроще [обработки красной «coche-nille»], разработанные Мошем Терпином для «особых условий». Здесь и горячая вода (или просто отключение изобретенного им насоса), и печи, и камеры…» Задавались вопросами: «Ничего не напоминает? Неужели совсем ничего?..» И выражали надежду вернуться к этому вопросу: «Страшно, конечно, все это осознавать, но если прикрыть это шуткой, анекдотом, «социальной сатирой», которые только и мог разглядеть недалекий Белинский и ему подобные, то оказывается еще страшнее. Дойдем ли мы до этого? – На все воля судьбы. Если судьба этого захочет, значит дойдем».[13]

Надо сказать, что нам приятно осознавать, что мы все-таки дошли. Итак, Газовый Колокол (можно сказать, по усовершенствованным чертежам воздушного насоса Моша Терпина) наряду с Кубом Метатрона, Машинистом-Благодетелем Якубом Ганецким, стал в романе Замятина одним из атрибутов Розового ЛюксемБурга (дословно Превосходного Города) в романе Евгения Ивановича Замятина «Мы». Вот под какую машину попал доктор Гром (прочитайте слева направо, как на иврите – и получите Морг!) в новелле Ильфа и Петрова «Синий дьявол». Правда, там доктор Морг попадает под автомобиль, но кто из нас сейчас говорит: «Попал под автомобиль»? – Никто. Как говорили тогда? Возможно, иначе, а возможно и нет. Но несомненно одно: автомобилей в 1928 году в Москве было мало а «паккардов», наверное, вообще не было, тем более синих, а потому под них практически не попадали, и нужно было быть очень изощриться, чтобы это сделать. Именно на эту мысль внешне наталкивают читателя Ильф и Петров. Читатель может полюбоваться двумя марками «паккарда», существовавшими в то время:

Рис. 7. Паккард-2, серии 243, 1926 г.[14]

Рис. 8. Паккард-4, серии 426, 1927 г.[15]

Так что если делать сказку былью, то уж до конца и до самых глубин: доктор Гром попал не под Клятвийский «паккард», а под Машину Метатрона. Не больше и не меньше, хотя куда уж больше? А теперь мы займемся выяснением того, какие персонажи и почему присутствуют в первой новелле Ильфа и Петрова о городе Колоколамске. Казалось бы, нужно изо всех сил бить по Замятину, но этого не произошло, во всяком случае, в первой новелле. Отвечая на много других вопросов, мы постараемся ответить и на этот: почему основной удар одесских «шуткарей» принял на себя не Евгений Иванович Замятин, а Михаил Афанасьевич Булгаков?

Часть 2. О Карле Павиайнене, Гранд Опера’ и Вечной Молодости

 

Перед тем, как подробно рассмотреть новеллу «Синий дьявол», хорошо бы иметь хотя бы минимальное представление о ситуации, в которой находился Булгаков в 1928-1929 годах. Именно о ней дает очень хорошее представление М. О. Чудакова в своей книге «Жизнеописание Михаила Булгакова»:

28 августа [1929 г.] Булгаков посылает письмо своему брату Николаю (переписка братьев недавно наладилась; 25 апреля этого года Булгаков писал: «Наша страшная и долгая разлука ничего не изменила: не забываю и не забуду тебя и Ваню»).

Письмо было неожиданно откровенным, прямыми словами рисующим ситуацию:

«Теперь сообщаю тебе, мой брат: положение мое неблагополучно.

Все мои пьесы запрещены к представлению в СССР и беллетристической ни одной строки моей не напечатают.

В 1929 году совершилось мое писательское уничтожение. Я сделал последнее усилие и подал Правительству СССР заявление, в котором прощу меня с женой моей выпустить за границу на любой срок.

В сердце у меня нет надежды. Был один зловещий признак – Любовь Евгеньевну не выпустили одну, несмотря на то, что я оставался. (Это было несколько месяцев тому назад!)

Вокруг меня уже ползает змейкой темный слух, что я обречен во всех смыслах.

В случае, если мое заявление будет отклонено, игру можно считать оконченной, колоду складывать, свечи тушить...

Мне придется сидеть в Москве и не писать, потому что не только писаний моих, но даже фамилии моей равнодушно видеть не могут.

Без всякого малодушия сообщаю тебе, мой брат, что вопрос моей гибели это лишь вопрос срока, если, конечно, не произойдет чуда. Но чудеса случаются редко.

Очень прошу написать мне, понятно ли тебе это письмо, но ни в коем случае не писать мне никаких слов утешения и сочувствия, чтобы не волновать мою жену.

...Нехорошо то, что этой весной я почувствовал усталость, разлилось равнодушие. Ведь бывает же предел.

Я рад, что ты устроился, и верю, что ты сделаешь ученую карьеру. Напиши Ивану, что я его помню. Пусть напишет мне хоть несколько строк. Большим утешением для меня

явятся твои письма и, я полагаю, ты, прочтя это письмо, будешь писать мне часто.

...Ну-с, целую тебя, Никол,

твой М. Булгаков.

Р. S. Ответ на это письмо прошу самый срочный».

Заявление, о котором упоминается в письме, адресовано было нескольким лицам –Сталину, Калинину, Свидерскому, Горькому. Подано же оно было через А. И. Свидерского. Булгаков писал: «В этом году исполняется 10 лет с тех пор как я начал заниматься литературной работой в СССР». Он напомнил, что не раз подавал «прошения о возвращении мне рукописей», и что «получал отказы или не получал ответа на заявления» (так устанавливается, что к лету 1929 года Е. П. Пешковой еще не удалось получить рукописи по его доверенности).

«К концу десятого года силы мои надломились, не будучи в силах более существовать, затравленный, зная, что ни печататься, ни ставиться более в пределах СССР мне нельзя, доведенный до нервного расстройства, я обращаюсь к Вам и прошу Вашего ходатайства перед Правительством СССР об изгнании меня за пределы СССР с женою моей Л. Е. Булгаковой, которая к прошению этому присоединяется».

3 сентября Булгаков писал Горькому:

«Многоуважаемый Алексей Максимович! Я подал Правительству СССР прошение о том, чтобы мне с женой разрешили покинуть пределы СССР на тот срок, какой мне будет назначен.

Прошу Вас, Алексей Максимович, поддержать мое ходатайство. Я хотел в подробном письме изложить Вам все, что происходит со мной, но мое утомление, безнадежность безмерны. Не могу ничего писать».

Напоминая, что все пьесы его запрещены, Булгаков вопрошал: «Зачем держать писателя в стране, где его произведения не могут существовать? Прошу о гуманной резолюции – отпустить меня».

Завершая, Булгаков просил Горького уведомить его о получении письма.

В тот же самый день он посылает письмо секретарю ЦИК Союза ССР А. Е. Енукидзе:

«В виду того, что абсолютная неприемлемость моих произведений для советской общественности очевидна, в виду того, что совершившееся полное запрещение моих произведений в СССР обрекает меня на гибель, в виду того, что уничтожение меня как писателя уже повлекло за собой материальную катастрофу» (автор письма уверял, что может документально доказать «невозможность жить, начиная со следующего месяца» – имелась в виду, среди прочего, необходимость платить налог за доходы с пьес, полученные в прошедшем сезоне и, видимо, в значительнейшей степени уже потраченные), «при безмерном утомлении, бесплодности всяких попыток обращаюсь в верховный орган Союза – Центральный исполком СССР и прошу разрешить мне вместе с женой моей Любовию Евгениевной Белозерской выехать заграницу на тот срок, который Правительство Союза найдет нужным назначить мне.

Михаил Афанасьевич Булгаков (автор пьес «Дни Турбиных», «Бег» и др.)».

Это письмо мы цитируем по черновику, сохранившемуся в архиве писателя; возможно, в окончательном тексте какие-то выражения были автором смягчены, но все равно все три документа конца лета – начала осени 1929 г. несут на себе следы состояния, близкого к аффекту, – состояния человека, доведенного до крайности и готового на отчаянные поступки.

Представить состояние, в котором находился Булгаков, помогает печать этого времени. 15 сентября в статье «Перед поднятием занавеса», напечатанной в «Известиях», критик Р. Пикель с удовлетворением писал: «В этом сезоне зритель не увидит булгаковских пьес. Закрылась «Зойкина квартира», кончились «Дни Турбинных», исчез «Багровый остров».

Мы не хотим этим сказать, что имя Булгакова вычеркнуто из списка советских драматургов. Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность его творчества. Речь идет только о его прошлых драматургических произведениях. Такой Булгаков не нужен советскому театру».

Подводя черту под всеми «прошлыми» пьесами Булгакова, статья вместе с тем оставляла какой-то просвет для будущей работы. Но в первой половине сентября он вряд ли еще в силах был его различить.

28 сентября Булгаков вновь пишет Горькому:

«Евгений Иванович Замятин сообщил мне, что Вы мое письмо получили, но что Вам желательно иметь копию его». Копии у Булгакова не оказалось, и он пересказывал содержание «приблизительно», а под конец писал: «К этому письму теперь мне хотелось бы добавить следующее: все мои пьесы запрещены, нигде ни одной строки моей не напечатают, никакой готовой работы у меня нет, ни копейки авторского гонорара ниоткуда не поступает, ни одно учреждение, ни одно лицо на мои заявления не отвечает, словом – все, что написано мной за 10 лет работы в СССР, уничтожено. Остается уничтожить последнее, что осталось — меня самого. Прошу вынести гуманное решение – отпустить меня. Уважающий Вас М. Булгаков».

Его имя уже употреблялось в эти дни во множественном числе, уже удивлялись тому, что он все еще был членом Всероссийского союза писателей: «Булгаковы и Замятины мирно сожительствовали в союзе рядом с подлинными советскими художниками слова», – писала «Жизнь искусства» в статье «Уроки пильняковщины» (в это время резкой критике подвергался Б. Пильняк, напечатавший за границей роман «Красное дерево»), в № 39 за 29 сентября.[16]

Еще ярче положение М. А. Булгакова видно из его письма к его брату Николаю, который к этому времени переехал жить из Хорватии в Париж. Письмо датировано 24 августа 1929 года:

«...Положение мое неблагополучно. Все мои пьесы запрещены к представлению в СССР, и беллетристической ни одной строки моей не напечатают. В 1929 году совершилось мое писательское уничтожение. Я сделал последнее усилие и подал Правительству СССР заявление, в котором прошу меня с женой моей выпустить за границу на любой срок. В сердце у меня нет надежды. Был один зловещий признак – Любовь Евгеньевну не выпустили одну, несмотря на то, что я оставался (это было несколько месяцев тому назад). Вокруг меня уже ползет змейкой темный слух о том, что я обречен во всех смыслах.

В случае если мое заявление будет отклонено, игру можно считать оконченной, колоду складывать, свечи тушить.

Мне придется сидеть в Москве и не писать, потому что не только писаний моих, но даже фамилии моей равнодушно видеть не могут.

Без всякого малодушия сообщаю тебе, мой брат, что вопрос моей гибели это лишь вопрос срока, если, конечно, не произойдет чуда. Но чудеса случаются редко.

Очень прошу написать мне, понятно ли тебе это письмо, но ни в коем случае не писать мне никаких слов утешения, чтобы не волновать мою жену (точно так же в «Днях Турбинных» Алексей Турбин говорит Тальбергу: «Жену не волновать...»)

Вот тебе более щедрое письмо (в своих письмах Николай неоднократно жаловался, что брат скуп на письма). Нехорошо то, что этой весной я почувствовал усталость, разлилось равнодушие. Ведь бывает же предел».[17]

Булгаков не погиб, но и за границу так никогда и не был выпущен. После отчаянного письма правительству 28 марта 1930 г. и разговора с И. В. Сталиным он получил должность режиссера-ассистента во МХАТе, да некоторое время спустя были восстановлены там же «Дни Турбинных». Писатель остался в Москве, но был лишен возможности публиковаться.

Перед отправлением письма, решившего его участь, Булгаков 21 февраля 1930 г. прямо обращается к брату с мучительными раздумьями: «...Интересует ли тебя моя литературная работа? Это напиши. Если хоть немного интересует, выслушай следующее и, если можно, со вниманием:

...Я свою писательскую задачу в условиях неимоверной трудности старался выполнить, как должно. Ныне моя работа остановлена. Я представляю собой сложную (я так полагаю) машину, продукция которой в СССР не нужна. Мне это слишком ясно доказывали и доказывают еще и сейчас по поводу моей пьесы о Мольере. По ночам я мучительно напрягаю голову, выдумывая средство к спасению. Но ничего не видно. Кому бы, думаю, еще написать заявление?»

Писатель просил в счет его французских гонораров прислать денег, чай, кофе, две пары носков и простых дамских чулок. 7 августа 1930 г., уже после перемены своего положения, Михаил Булгаков вновь сообщал брату: «Деньги нужны остро. И вот почему: в МХТ жалованья назначено 150 руб. в месяц, но и их я не получаю, т.к. они мною отданы на погашение последней 1/4 подоходного налога за истекший год. Остается несколько рублей в месяц. Помимо них, 300 рублей в месяц я получаю в театре, носящем название ТРАМ (Театр рабочей молодежи). В него я поступил тогда же приблизительно, когда и в МХТ.

Но денежные раны, нанесенные мне за прошлый год, так тяжки, так непоправимы, что и 300 трамовских рублей как в пасть валятся на затыкание долгов...

Итак: если у тебя имеются мои деньги и если есть хоть какая-нибудь возможность перевести в СССР, ни минуты не медля, переведи».

В последующие месяцы финансовый кризис миновал, в материальной помощи Николая Булгакова писатель нуждаться перестал. Содействие Николая Булгакова брату ограничивалось переводами в Москву гонораров за постановки булгаковских пьес в Западной Европе.[18]

Что касается творческой стороны его жизни, то в ней тоже происходили трагические перемены:

В те самые последние дни 1928-го года, когда Булгаков, заглядывая в год предстоящий, видит там явственно гибель едва ли не всех своих пьес, Маяковский читает (28 декабря 1928 года) в театре им. Вс. Мейерхольда свою новую пьесу «Клоп» (сатирическую комедию – как и «Багровый остров»!). 30 декабря он читает ее на расширенном заседании Художественно политического совета театра; в резолюции, принятой на заседании, пьеса была признана «значительным явлением советской драматургии с точек зрения как идеологической, так и художественной» и приветствовалось «включение ее в репертуар театра».[19]

Всю суть трагизма ситуации, складывающейся в театральном и писательском мире, очень хорошо описывает М. О. Чудакова:

6 марта 1929 г. «Вечерняя Москва» печатает заметку «Театры освобождаются от пьес Булгакова». «Багровый остров» идет вплоть до лета, но в конце сезона и он окажется снятым – как и другие две пьесы[20].

23 сентября 1929 г. Маяковский читает «Баню» на заседании Художественно-политического Совета театра им. Вс. Мейерхольда, и Мейерхольд, выступая на обсуждении, говорит, что пьеса Маяковского – «это крупнейшее событие в истории русского театра», «если вспомнить русских драматургов, то мы должны вспомнить Пушкина, Гоголя, несмотря на то, что приемы Маяковского резко отличаются от приемов Гоголя и у него другой подход», что «Маяковский начинает собою новую эпоху, и мы должны в его лице приветствовать именно этого крупнейшего драматурга, которого мы обретаем».

Сравнение с Пушкиным и Гоголем должно было звучать шокирующе для Булгакова. Не менее сильной была еще одна параллель, возникшая в той же речи и на какое-то время закрепившаяся: «Такая легкость, с которой написана эта пьеса, была доступна в истории прошлого театра единственному драматургу – Мольеру. Вчера, когда я слушал пьесу в первый раз, я вспомнил о Мольере, и товарищ Катаев – автор «Квадратуры круга», сегодня явившийся на читку, тоже вспоминает о Мольере. Эту мысль я говорю не только от своего лица, но и от лица товарища Олеши...».

Это сравнение, выработанное, так сказать, общими усилиями (оно было повторено вскоре еще в одном выступлении Мейерхольда, опубликованном 30 октября 1929 г.), запомнилось В. Катаеву, участнику читки:. «После чтения, как водится, начались дебаты, которые, с чьей-то легкой руки», свелись, в общем, к тому, что, слава богу, среди нас наконец появился новый Мольер» («Трава забвения»). Катаев вспоминает также, что на читке были мхатовцы, в том числе П. А. Марков: «Он уже давно, втайне, охотился за Маяковским, желая заставить его написать пьесу для МХАТа. Маяковский – на сцене Художественного! Вот бы был номерок! Скандал на весь крещеный мир! (...) Марков недавно, путем невероятных трудов и хитростей затащил Маяковского во МХАТ на «Дни Турбинных» Булгакова. Маяковский улизнул после третьего акта» (в устной беседе Катаев пояснял: «Ему действительно было невыносимо скучно – он не мог заставить себя досмотреть»).

Сравнение Маяковского с Мольером Булгаков слышит не только из уст Мейерхольда, столь же далекого ему, как сам Маяковский, но из уст своих недавних приятелей – Катаева и Олеши; не могло оставить его равнодушным и отношение ко всей ситуации молодых актеров МХАТа, с которыми связана была его театральная судьба. «Мольер?... Я покажу вам, каков был действительно Мольер и кто сегодня может сравниваться с ним по справедливости...» – таким или близким к такому мог быть, на наш взгляд, ход раздраженной творческой мысли, приведшей к решению – писать пьесу о Мольере.

В пользу нашей гипотезы происхождения замысла пьесы говорит, главным образом, одно обстоятельство: творчество Маяковского всегда было неприемлемо для Булгакова, но не действовало провоцирующе до тех пор, пока оно оставалось под знаком футуризма, модернизма, любого новаторства. И именно перемещение его в оценках литературно-театральной общественности в другой ряд – в ряд классики, в ряд Пушкина, Гоголя и Мольера вызвало острую реакцию Булгакова – это была экспансия в ту область, которую он числил за собой, которую, в отличие от новаторских течений, брался оценивать. Пьеса «Мольер» оказывается окрашенной литературной полемикой – не с текстом пьесы Маяковского, а с его интерпретацией – т.е. с «текстами» Мейерхольда и других первых слушателей «Бани».[21]

То есть, над Булгаковым нависла угроза не только физической но и творческой смерти. Где они теперь, пьесы и стихи Маяковского? Быть может, доживают свои последние годы в школьной программе по литературе? А ведь прошло чуть более пятнадцати лет с 1991 года, когда в России, хотя бы формально, было покончено с коммунизмом. А кто вспомнит о Маяковском лет через пятьдесят, когда с этим коммунизмом будет вообще покончено? Быть может, один каменный идол и останется на Триумфальной площади. Наверное, такова судьба Маяковского – оставаться в памяти не в своих стихах, а виде каменного истукана… Вместе с мавзолеем ­– для жителей «острова Пасхи».

Совсем по-иному складывалась судьба Е. И. Замятина:

К этому времени [1927 г.] Булгакова и Замятина связывали уже в течение нескольких лет тесные дружеские отношения; это была та литературная дружба, которой не хватало Булгакову в Москве, где близкие ему люди относились главным образом к ученому миру и миру актеров. В письме Булгаков сообщал о судьбе той статьи, которую с нетерпением ждал Замятин: «К тем семи страницам «Премьеры», что лежали без движения в правом ящике, я за две недели приписал еще 13. И все 20 убористых страниц, выправив предварительно на них ошибки, вчера спалил в той печке, возле которой Вы не раз сидели у меня. И хорошо, что вовремя опомнился. При живых людях, окружающих меня, о направлении в печать этого орus'а речи быть не может.[22]

В это лето [1931 г.] в Москву приехал Е. И. Замятин. После перипетий 1929-1930 г. он находился в том самом положении, в котором Булгаков был год назад (и к которому теперь как бы приблизился заново); еще 15 июля 1929 г. Замятин писал Булгакову: «Как Вам известно – пьес я больше не пишу», а через год, 25 октября 1930 г. иронизировал: «К Вам – как к режиссеру и мастеру драматургии – направляю молодую драматургшу...» (оценивая этими словами полученную Булгаковым после мартовского письма возможность заниматься режиссурой и инсценировками; сам он в том же письме подписывается: «бывший писатель, а ныне – доцент Ленинградского кораблестроительного института»). Летом 1931 г. Замятин так же, как год назад Булгаков, обдумывал решительные шаги.

За помощью он вновь обратился к Горькому (он был в Москве с июня) и 3 июня 1931 г. писал жене в Ленинград: «Крючков уверял, что вопрос — дней. Послезавтра, вероятно, поеду на дачу к старику — ему лучше»; 14-го он побывал у Горького и 16-го сообщил Людмиле Николаевне, что «были только свои да Александр Николаевич (Тихонов – М. Ч.)», что Горький «был очень любезен», «взялся хлопотать и сегодня или завтра мое письмо «в собственные руки»; важное добавление: Горький «просит подумать» и на другой день снова – «просит передумать». «С Михаилом Афанасьевичем, – сообщил Замятин, – пока только созванивался; увижусь, вероятно, только завтра». 29-го июня, не дождавшись решения своего дела, Замятин собрался было уезжать домой, в Ленинград, но секретарь Горького П. Крючков удержал его, обещая скорых известий. Так он пробыл в Москве почти все лето, и 9 июля писал жене: «Если еще застряну – конечно, приезжайте: устроить жилье нетрудно, хотя бы у Мих(аила) Аф(анасьевича) (он сейчас один) или у вахтанговцев». С Булгаковым он в это лето встречался не раз.

С. А. Ермолинскому запомнилось: специально, чтобы поговорить без свидетелей о письме Булгакова 1930 г. (возможно, только тогда и прочитанном Замятиным), они втроем пошли в Парк культуры. Конечно, Замятин знал о втором письме, но речь, как помнится Ермолинскому, шла о первом. «Вы совершили ошибку – поэтому Вам и отказано, – говорил Замятин. – Вы неправильно построили свое письмо – пустились в рассуждения о революции и эволюции, о сатире!.. А между тем надо было написать четко и ясно – что Вы просите Вас выпустить – и точка! Нет, я напишу правильное письмо!» Но разница, была в том, что ни в момент писания, ни в это лето у Булгакова, по-видимому, вовсе не было полного совпадения в целях и желаниях с Замятиным. Однако, надо думать, впечатление от того, как Замятин при содействии Горького получил вскоре положительный ответ на свое письмо, было оглушительным. Замятин учел то, что сам он считал «ошибкой» Булгакова. Тон его письма был решительным, а просьба выражена совершенно определенно.

Он просил разрешить ему «временно, хотя бы на один год, выехать за границу – с тем, чтобы я мог вернуться назад, как только у нас станет возможно служить в литературе большим идеям без прислуживания маленьким людям, как только у нас хоть отчасти изменится взгляд на роль художника слова. А это время, я уверен, не за горами, потому что вслед за успешным созданием материальной базы неминуемо встанет вопрос о создании надстройки – искусства и литературы, которые действительно были бы достойны революции. ... Свою просьбу о выезде за границу я мог бы основывать и на мотивах более обычных, хотя и не менее серьезных... Все эти мотивы – налицо: но я не хочу скрывать, что основной причиной моей просьбы о разрешении мне вместе с женой выехать за границу – является безвыходное мое положение, как писателя, здесь, смертный приговор, вынесенный мне, как писателю, здесь.

Исключительное внимание, которое встречали с Вашей стороны другие, обращавшиеся к Вам писатели, позволяет мне надеяться, что и моя просьба будет уважена» (концовка имела в виду, возможно, не только Пильняка, недавно отпущенного в заграничную поездку, но и разговор с Булгаковым).[23]

Как уже известно, в 1931 году Замятин с женой выехал заграницу и уже никогда не вернулся в Россию. У Булгакова была иная судьба. Ему предстояло написать роман, который, как он прекрасно понимал, ему не суждено увидеть напечатанным, и который сделал его имя бессмертным.

А теперь постараемся повнимательнее присмотреться к новелле Ильфа и Петрова «Синий дьявол». И, как всегда, начнем с заглавия.

В 1925 году Булгаков публикует сатирическую новеллу «Дьяволиада». В ней весьма остроумно рассказывается о наваждении, нашедшем на товарища Варфоломея Петровича Короткова, который служил в Главцентрбазспимате (Главная Центральная База Спичечных Материалов) на штатной должности делопроизводителя, в многочисленных образах бюрократа Кальсонера, неотвязно преследующего маленького чиновника. В конце новеллы Коротков, оказавшись бессильным перед многоликим дьяволом Кальсонером, кончает жизнь самоубийством.

По всей вероятности, именно эта сатирическая новелла Булгакова вдохновила Ильфа и Петрова написать первую новеллу из своего сборника «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска». Чтобы читатель мог найти собственное подтверждение нашему предположению, мы приведем несколько выдержек из новеллы Булгакова:

– Как это так, не горят? – испугался Коротков и бросился к себе в комнату. Там, не теряя ни минуты, он схватил коробку, с треском распечатал ее и чиркнул спичкой. Она с шипеньем вспыхнула зеленоватым огнем, переломилась и погасла. Коротков, задохнувшись от едкого серного запаха, болезненно закашлялся и зажег вторую. Та выстрелила, и два огня брызнули от нее. Первый попал в оконное стекло, а второй – в левый глаз товарища Короткова.

– А-ах! – крикнул Коротков и выронил коробку.

Несколько мгновений он перебирал ногами, как горячая лошадь, и зажимал глаз ладонью. Затем с ужасом заглянул в бритвенное зеркальце, уверенный, что лишился глаза. Но глаз оказался на месте. Правда, он был красен и источал слезы.

– Ах, Боже мой! – расстроился Коротков, немедленно достал из комода американский индивидуальный пакет, вскрыл его, обвязал левую половину головы и стал похож на раненного в бою.

Всю ночь Коротков не гасил огня и лежал, чиркая спичками. Вычиркал он таким образом три коробки, причем ему удалось зажечь 63 спички.

– Врет, дура, – ворчал Коротков, – прекрасные спички.

Под утро комната наполнилась удушливым серным запахом. На рассвете Коротков уснул и увидал дурацкий, страшный сон: будто бы на зеленом лугу очутился перед ним огромный, живой бильярдный шар на ножках. Это было так скверно, что Коротков закричал и проснулся. В мутной мгле еще секунд пять ему мерещилось, что шар тут, возле постели, и очень сильно пахнет серой.

Но потом все это пропало; поворочавшись, Коротков заснул и уже не просыпался.[24]

В этом отрывке привлекает внимание еще одна важная вещь, о которой мы подробнее поговорим чуть позже, а именно – сон Короткова: «…на зеленом лугу очутился перед ним огромный, живой бильярдный шар на ножках». Чтобы правильно интерпретировать этот сон, не нужно быть семи пядей во лбу, а просто знать, что Михаил Булгаков очень увлекался игрой на бильярде. Поэтому фактически этот сон означает: бильярдный шар на зеленом поле бильярдного стола. К этому образу мы еще вернемся.

Этот неизвестный [Кальсонер] был настолько маленького роста, что достигал высокому Короткову только до талии. Недостаток роста искупался чрезвычайной шириной плеч неизвестного. Квадратное туловище сидело на искривленных ногах, причем левая была хромая. Но примечательнее всего была голова. Она представляла собою точную гигантскую модель яйца, насаженного на шею горизонтально и острым концом вперед. Лысой она была тоже как яйцо и настолько блестящей, что на темени у неизвестного, не угасая, горели электрические лампочки. Крохотное лицо неизвестного было выбрито до синевы, и зеленые маленькие, как булавочные головки, глаза сидели в глубоких впадинах. Тело неизвестного было облечено в расстегнутый, сшитый из серого одеяла френч, из-под которого выглядывала малороссийская вышитая рубашка, ноги в штанах из такого же материала и низеньких с вырезом сапожках гусара времен Александра I.[25]

– Следующий! – каркнула дверь. Коротков смолк и кинулся в нее, свернув влево, миновав машинки, и очутился перед рослым, изящным блондином в синем костюме. Блондин кивнул Короткову головой и сказал:

– Покороче, товарищ. Разом. В два счета. Полтава или Иркутск?

– Документы украли, – дико озираясь, ответил растерзанный Коротков, – и кот появился. Не имеет права. Я никогда в жизни не дрался, это спички. Преследовать не имеет права. Я не посмотрю, что он Кальсонер. У меня украли до...

– Ну, это вздор, – ответил синий, – обмундирование дадим, и рубахи, и простыни. Если в Иркутск, так даже и полушубок подержанный. Короче.

Он музыкально звякнул ключом в замке, выдвинул ящик и, заглянув в него, приветливо сказал:

– Пожалте, Сергей Николаевич.

И тотчас из ясеневого ящика выглянула причесанная, светлая, как лен, голова и синие бегающие глаза. За ними изогнулась, как змеиная, шея, хрустнул крахмальный воротничок, показался пиджак, руки, брюки, и через секунду законченный секретарь, с писком «Доброе утро», вылез на красное сукно. Он встряхнулся, как выкупавшийся пес, соскочил, заправил поглубже манжеты, вынул из карманчика патентованное перо и в ту же минуту застрочил.

Коротков отшатнулся, протянул руку и жалобно сказал синему:

– Смотрите, смотрите, он вылез из стола. Что же это такое?..

– Естественно, вылез, – ответил синий, – не лежать же ему весь день. Пора. Время. Хронометраж.

– Но как? Как? – зазвенел Коротков.

– Ах ты. Господи, – взволновался синий, – не задерживайте, товарищ.[26]

Следующие два отрывка взяты для того, чтобы подчеркнуть повторение эпитета «синий». В первом из них сам дьявол (Кальсонер) выбрит до синевы. Во втором появляется человек в синем костюме, которого автор иногда называет просто «синий». Кроме приведенных выше упоминаний эпитета «синий», в «Дьяволиаде» присутствуют и другие, не менее характерные. Вот они:

  • «…13 синих коробок спичек…»
  • «…в туче синего дыма…»
  • «…какого-то человека в синем костюме…»
  • «…под надписью вверху серебром по синему…»
  • «Кальсонер иссиня бритый, прежний и страшный.»
  • «…люстриновый старичок в синих очках…»
  • «…в синих глазных дырках старика…»
  • «В зловещем синеватом сиянии…»
  • «…спросил у громадного синего чайника…»

 

Вообще говоря, в «Дьяволиаде» даже есть глава (№ 9), которая называется «Машинная жуть». Быть может, она заслуживает отдельного исследования, как, впрочем, и вся «Дьяволиада», и в этой главе идет речь не об автомобилях, а о пишущих машинках, в частности есть такой фрагмент:

Белые змеи бумаги полезли в пасти машин, стали свиваться, раскраиваться, сшиваться. Вылезли белые брюки с фиолетовыми лампасами. «Предъявитель сего есть действительно предъявитель, а не какая-нибудь шантрапа».[27]

Так что у нас есть все основания утверждать, что источник названия «Синего дьявола» – в «Дьяволиаде».

А дальше, по нашему мнению, вполне уместно поместить отрывок из воспоминаний о Булгакове (вне всякого сомнения, речь идет именно о нем) человека, который когда-то считался его приятелем, а потом – по вполне понятным причинам – вызывал у Михаила Афанасьевича открытую неприязнь. Речь идет о Валентине Катаеве и его воспоминаниях, написанных уже спустя более пятидесяти лет и после «Дьяволиады», и после «Собачьего сердца», – в 1978 году под названием «Алмазный мой венец»:

Что касается дома «Эльпит?рабкоммуна», то о нем был напечатан в газете «Накануне» весьма острый, ядовитый очерк, написанный неким писателем, которого я впредь буду называть синеглазым – тоже с маленькой буквы, как простое прилагательное. Впоследствии романы и пьесы синеглазого прославились на весь мир, он стал общепризнанным гением, сатириком, фантастом…

Вообще здесь должно вызвать вопрос только одно слово, которое употребляет Катаев. Это слово «тоже». Но те, кто недавно и внимательно читал «Дьяволиаду», наверное, помнят, что в ней есть такой фрагмент:

«Заведующий кальсонер»…

– Я ду-думал, думал... – прохрустел осколками голоса Коротков, – прочитал вместо «Кальсонер» «Кальсоны». Он с маленькой буквы пишет фамилию![28]

Так что спустя более пятидесяти лет Катаев мстит Булгакову, употребляя наряду с «синеглазым» – «тоже с маленькой буквы, как простое прилагательное» имя Синеглазка. Наверное, по замыслу этого «неуловимого мстителя» и «простое прилагательное» не «употребляется» просто так, а применительно к этому образу. Воистину, неистребимы и человеческая глупость, и человеческая злость, тем более ее экспортные варианты…

Дальше Катаев напишет «наша дружба»… Хороший друг, даже дружище, Катаев называет гениального писателя и путь даже своего бывшего друга «синеглазым – тоже с маленькой буквы, как простое прилагательное». Теперь мы можем понять, откуда один из Кальсонеров взял «простое прилагательное» – «синеглазый», Видимо, под тем «синим» блондином как раз имелся в виду «маститый советский писатель», автор повести «Белеет парус одинокий» и пьесы «Квадратуры круга», которые уже давно уже, кроме специалистов, никто не читает, да и те, видимо, скоро перестанут... А зачем?..

Да, вот только фантастики у Булгакова практически нет. Разве что чуть-чуть в повести «Роковые яйца», где речь идет о «красных лучах», или «лучах жизни» в пьесе «Адам и Ева»… Но даже эти лучи Булгаков не придумал. Вот что мы находим в «Жизнеописании Михаила Булгакова»:

Прекрасная память старого киевлянина Евгения Борисовича Букреева сохранила и этот эпизод – вплоть до нашего разговора в 1983 году: «Помню, когда наступали большевики – в 1918 году, – в городе было отпечатано и расклеено большое объявление: предупреждались граждане города, что против наступления будут применены лучи смерти! А в начале Цепного моста стояли прожектора с синими стеклами. И когда их включили – войска, наступавшие из-за Днепра, кинулись в первый момент врассыпную... Действительно, эффект от этих прожекторов в соединении со слухами был очень сильный...»

Это примечательное объявление было действительно обнаружено нами – в киевских утренних «Последних новостях» от 29 (16) января 1919 года.

«Приказ о фиолетовых лучах.

Главным командованием распубликовано следующее объявление к населению Черниговщины. Довожу до сведения населения Черниговщины, что, начиная с 28 января с. г. против большевиков, которые идут войной на Украину, грабят и уничтожают народное имущество, будут пускаться в ход фиолетовые лучи, которые ослепляют человека. Эти лучи одинаково ослепляют и тогда, когда человек к ним спиной. Для того, чтобы избегнуть ослепления, предлагаю населению прятаться в погребы, землянки и вообще такие помещения, куда лучи не могут проникнуть. Извещаю вас, граждане, об этом, чтобы избегнуть ненужных жертв».

Мы полагаем вполне возможным, что и красный луч повести «Роковые яйца», и лучи жизни профессора Ефросимова в пьесе «Адам и Ева» имеют своим первоначальным импульсом эту киевскую легенду зимы 1918/19 года.[29]

Но чтобы это понять, одного «одесского» образования, недостаточно… нужны мозги, однако…

…а тогда он был рядовым газетным фельетонистом, работал в железнодорожной газете «Гудок», писал под разными забавными псевдонимами вроде Крахмальная Манишка. Он проживал в доме «Эльпит?рабкоммуна» вместе с женой, занимая одну комнату в коммунальной квартире, и у него действительно, если мне не изменяет память, были синие глаза на худощавом, хорошо вылепленном, но не всегда хорошо выбритом лице уже не слишком молодого блондина с независимо?ироническим, а временами даже и надменным выражением, в котором тем не менее присутствовало нечто актерское, а временами даже и лисье

Насчет «Крахмальной Манишки» чуть дальше… А вот последующие строки о «не всегда хорошо выбритом лице уже не слишком молодого блондина» говорят о том, что, видимо, «синий блондин» в «Дьяволиаде» так сильно задел «дружищу» – одесского новатора, что тот даже спустя сорок лет продолжает «кусать» гения, видимо, надеясь на то, что «Дьяволиаду» нескоро переиздадут. Но, видать ошибся, дружище Катаев… Читаем. И не только ее. И «Синий дьявол» читаем. И анализируем. И делаем это во имя Булгакова…

…Он был несколько старше всех нас, персонажей этого моего сочинения, тогдашних гудковцев, и выгодно отличался от нас тем, что был человеком положительным, семейным, с принципами, в то время как мы были самой отчаянной богемой, нигилистами, решительно отрицали все, что имело хоть какую?нибудь связь с дореволюционным миром, начиная с передвижников и кончая Художественным театром, который мы презирали до такой степени, что, приехав в Москву, не только в нем ни разу не побывали, но даже понятия не имели, где он находится, на какой улице.

Здесь, наверное, комментарии излишни. Судя по всему эту «богему» за три версты не подпускали к МХАТу, если даже постановка пьес Маяковского – горлопана революции, – вызывало огромное напряжение, о котором пишет М. О. Чудакова.­ А что касается «человека положительного, семейного, с принципами», то, как показала жизнь, положительной для большевистских бандитов была как раз эта «одесская богема», в то время Булгаков жил уже со своей второй женой – Любовью Евгеньевной Белозерской, а через несколько лет женится в третий и последний раз – на Елене Сергеевна Нюренберг. На этот счет в совокупности со своим другом Ильфом в «Синем дьяволе» пройдется брателло Катаева – Евгений Петров. А в том, что здесь пишет «дружище Катаев», наверное, нужно видеть тонкость одесского юмора…

…В области искусств для нас существовало только два авторитета: Командор и Мейерхольд. Ну, может быть, еще Татлин, конструктор легендарной «башни Татлина», о которой говорили все, считая ее чудом ультрасовременной архитектуры.

Синеглазый же, наоборот, был весьма консервативен, глубоко уважал все признанные дореволюционные авторитеты, терпеть не мог Командора, Мейерхольда и Татлина и никогда не позволял себе, как любил выражаться ключик, «колебать мировые струны»…

Что касается Командора и Мейрхольда, о них тоже как-нибудь потом. А чтобы уже сейчас вспомнить, кто такой Татлин, нужно лезть в энциклопедию.

Владимир Евграфович Татлин (1885 – 1953) – русский и советский живописец, график, дизайнер и художник театра. Видный деятель таких художественных направлений, как футуризм и конструктивизм.[30]

Рис. 9. Владимир Татлин

В общем, «чел. от перформанса» 20-х годов. На фото этот деятель футуризма и конструктивизма очень похож на знаменитого Шарикова, но мало ли кто на кого похож… Зато выражение лица не надменное и не лисье… Не так ли?...

…А мы эти самые мировые струны колебали беспрерывно, низвергали авторитеты, не считались ни с какими общепринятыми истинами, что весьма коробило синеглазого, и он строго нас за это отчитывал, что, впрочем, не мешало нашей дружбе

Дружище Катаев… Ну что тут скажешь…

…В нем было что?то неуловимо провинциальное. Мы бы, например, не удивились, если бы однажды увидали его в цветном жилете и в ботинках на пуговицах, с прюнелевым верхом…

Здесь, нам думается, дружище переборщил… Сам-то откуда, Валентин Измаилович? (Про «Измаиловича» станет яснее чуть позже).

…Он любил поучать – в нем было заложено нечто менторское. Создавалось такое впечатление, что лишь одному ему открыты высшие истины не только искусства, но и вообще человеческой жизни. Он принадлежал к тому довольно распространенному типу людей никогда и ни в чем не сомневающихся, которые живут по незыблемым, раз навсегда установленным правилам. Его моральный кодекс как бы безоговорочно включал в себя все заповеди Ветхого и Нового заветов…[31]

Ну что здесь скажешь? Видно, очень режет глаз «дружищу Катаеву», тот редкий человек и гениальный писатель, который, по словам Ю. Визбора, «словом жить умел». Есть в «Дьяволиаде» и «цитата» из Ветхого Завета: «Сказано в заповеди тринадцатой: не входи без доклада к ближнему твоему, – прошамкал люстриновый…»[32]. Если иметь в виду ее, то прав дружище Катаев. А если нет, то, как говорят психоаналитики, это – проекция, дружище.

…Впоследствии, когда синеглазый прославился и на некоторое время разбогател, наши предположения насчет его провинциализма подтвердилась: он надел галстук бабочкой, цветной жилет, ботинки на пуговицах, с прюнелевым верхом, и даже, что показалось совершенно невероятным, в один прекрасный день вставил в глаз монокль, развелся со старой женой, изменил круг знакомых и женился на некой Белосельской?Белозерской, прозванной ядовитыми авторами «Двенадцати стульев» «княгиней Белорусско?Балтийской»…[33]

Синеглазый называл ее весьма великосветски на английский лад Напси.

…Ну что тут скажешь… дружище Измаилович… разве что авторы действительно ядовиты… и злы, поскольку по большому счету бесталанны…

Несмотря на все несходство наших взглядов на жизнь, нас сблизила с синеглазым страстная любовь к Гоголю, которого мы, как южане, считали своим, полтавским, даже как бы отчасти родственником, а также повальное увлечение Гофманом.

Эти два магических Г – Гофман и Гоголь – стали нашими кумирами. Все явления действительности предстали перед нами как бы сквозь магический кристалл гоголевско?гофманской фантазии.

А мир, в котором мы тогда жили, как нельзя более подходил для этого. Мы жили в весьма странном, я бы даже сказал – противоестественном, мире нэпа, населенном призраками.

Только вооружившись сатирой Гоголя и фантазией Гофмана, можно было изобразить то, что тогда называлось «гримасами нэпа» и что стало главной пищей для сатирического гения синеглазого.

Может быть, конкурс объявить с премией тому, кто найдет в произведениях дружищи Катаева следы Гоголя и Гофмана… Если не считать одинаковых букв, и то местами… Премия: полное собрание сочинений старшего Измаиловича… Правда, сначала надо бы его издать…

…Он не был особенно ярко?синеглазым. Синева его глаз казалась несколько выцветшей, и лишь изредка в ней вспыхивали дьявольские огоньки горящей серы, что придавало его умному лицу нечто сатанинское…

Теперь, наверное, самые упорные согласятся с нами, что «Синий дьявол» – это про Булгакова.

…Это он пустил в ход словечко «гофманиада», которым определялось каждое невероятное происшествие, свидетелем или даже участником коего мы были.

Нэп изобиловал невероятными происшествиями.

В конце концов из нашего узкого кружка слово «гофманиада» перешло в более широкие области мелкой газетной братии. Дело дошло до того, что однажды некий репортер в кругу своих друзей за кружкой пива выразился приблизительно так:

–Вообразите себе, вчера в кино у меня украли калоши. Прямо какая?то гофманиада!

Впоследствии один из биографов синеглазого написал следующее:

«Он поверил в себя как в писателя поздно – ему было около тридцати, когда появились первые его рассказы»…

…Думаю, он поверил в себя как в писателя еще на школьной скамье, не написавши еще ни одного рассказа.

Уверенность в себе как в будущем писателе была свойственна большинству из нас; когда, например, мне было лет девять, я разграфил школьную тетрадку на две колонки, подобно однотомному собранию сочинений Пушкина, и с места в карьер стал писать полное собрание своих сочинений, придумывая их тут же все подряд: элегии, стансы, эпиграммы, повести, рассказы и романы. У меня никогда не было ни малейшего сомнения в том, что я родился писателем…

Нам бы хотя бы сотую часть твоей уверенности, дружище Катаев! А то выходит, ты и тебе подобные родились для того, чтобы лишить нас Булгакова, Пастернака, Соженицына, в травле которых ты открыто участвовал. Интересно, ты со всеми ними дружбу водил, или только с Булгаковым?

…Хотя синеглазый был по образованию медик, но однажды он признался мне, что всегда мыслил себя писателем вроде Гоголя. Одна из его сатирических книг по аналогии с гофманиадой так и называлась «Дьяволиада», что в прошлом веке, вероятно, было бы названо более по?русски «Чертовщина»: история о двух братьях Кальсонерах в дебрях громадного учреждения с непомерно раздутыми штатами читалась как некая «гофманиада», обильно посыпанная гоголевским перцем…

…Синеглазый вообще был склонен к общению со злыми духами, порождениями ада.

Ненависть наша к нэпу была так велика, что однажды мы с синеглазым решили издавать юмористический журнал вроде «Сатирикона». Когда мы выбирали для него название, синеглазый вдруг как бы сделал стойку, понюхал воздух, в его глазах вспыхнули синие огоньки горящей серы, и он торжественно, но вместе с тем и восхищаясь собственной находкой, с ядовитой улыбкой на лице сказал:

–Наш журнал будет называться «Ревизор»!

Издатель нашелся сразу: один из тех мелких капиталистов, которые вдруг откуда?то появились в большом количестве и шныряли по Москве, желая как можно выгоднее поместить неизвестно откуда взявшиеся капиталы. Можно ли было найти что?нибудь более выгодное, чем сатирический журнал с оппозиционным оттенком под редакцией синеглазого, автора нашумевшей «Дьяволиады»?

(Впрочем, не ручаюсь, возможно это было еще до появления «Дьяволиады».)…

Наконец-то прорвало насчет «Дьяволиады»… А то мы как-то не догадывались…

…Вообще в этом сочинении я не ручаюсь за детали. Умоляю читателей не воспринимать мою работу как мемуары. Терпеть не могу мемуаров. Повторяю. Это свободный полет моей фантазии, основанный на истинных происшествиях, быть может, и не совсем точно сохранившихся в моей памяти. В силу этого я избегаю подлинных имен, избегаю даже выдуманных фамилий. Стихи, приведенные мною, я цитирую исключительно по памяти, считая, что это гораздо жизненнее, чем проверять их точность по книгам, хотя бы эти цитаты были неточны. Магический кристалл памяти более подходит для того жанра, который я выбрал, даже – могу сказать – изобрел…

Почему изобретательный дружище Катаев мемуаров терпеть не может, вполне объяснимо – все больше и больше стали издавать Булгакова и все меньше – «одесских комбинаторов». Какие уж тут мемуары…

Не роман, не рассказ, не повесть, не поэма, не воспоминания, не мемуары, не лирический дневник…

Но что же? Не знаю![34]

…Недаром же сказано, что мысль изреченная есть ложь. Да, это ложь. Но ложь еще более правдивая, чем сама правда. Правда, рожденная в таинственных извилинах механизма моего воображения. А что такое воображение с научной точки зрения, еще никто не знает. Во всяком случае, ручаюсь, что все здесь написанное чистейшая правда и в то же время чистейшая фантазия.

И не будем больше возвращаться к этому вопросу, так как все равно мы не поймем друг друга….

Вообще-то «сказано» это было Тютчевым. И в оригинале звучит иначе: "мысль «изъясненная» есть ложь". Как-то даже неудобно за литератора, ведь он же с Булгаковым когда-то дружил… Но когда человек пишет, что «все здесь написанное чистейшая правда и в то же время чистейшая фантазия», – это значит, что он отказывается от ответственности за то, что написал… Понятно, дружище Катаев, видимо, все остатки совести ушли в изобретательность…

…Он вообще был большой поклонник оперы. Его любимой оперой был «Фауст». Он даже слегка наигрывал в обращении с нами оперного Мефистофеля; иногда грустно напевал: «Я за сестру тебя молю», что я относил на свой счет…[35]

Про оперу мы скажем чуть позже. А про Фауста – вообще в какой-нибудь другой статье.

…Не делая второй ставки и схватив свои шесть рублей, мы тут же бежали по вьюжной Тверской к Елисееву и покупали ветчину, колбасу, сардинки, свежие батоны и сыр чеддер – непременно чеддер!– который особенно любил синеглазый и умел выбирать, вынюхивая его своим лисьим носом, ну и, конечно, бутылки две настоящего заграничного портвейна…[36]

Как же, как же, Алексей Елисеевич из «Синего дьявола». Конечно, помним…

На этом, наверное, мы закончим с воспоминаниями Катаева и перейдем непосредственно к анализу памфлета Ильфа и Петрова «Синий дьявол».

Как мы уже сказали, скорее всего мотив «попадания под автомобиль посольства Клятвии» взят из метафоры Машины Якуба Метатрона. Однако, этот, достаточно глубокий религиозно-политический мотив может скрываться за вполне профанированной реакцией, выраженной всего в нескольких строчках в повести Булгакова «Собачье сердце», которая была написана в том же, 1925 году, что и «Дьяволиада». Эта повесть естественно (для Советской России) не была напечатана, а вскорости вообще была изъята у автора органами НКВД. Но, видимо, в рукописи она ходила, в том числе и среди «одесской богемы», так как основной удар авторов «Синего Дьявола» пришелся не на «Дьяволиаду», а именно на нее. Видимо, лучшим представителям этой «богемы» нравилось бить не только в подходящий момент (вспомним, что представлял для Булгакова 1929 год), но и в самое больное место – по повести, которая была изъята государственными органами.

Итак, этот фрагмент следующий:

Борменталь пришел в яростное отчаяние, обругал себя ослом за то, что не спрятал ключ от парадной двери, кричал, что это непростительно, и кончил пожеланием, чтобы Шариков попал под автобус.[37]

Первым попадает под синий «паккард» доктор Гром (Морг). Причем авторы называют его доктором-коммерсантом. Вспомним, как профессор Преображенский пытается вразумить Полиграфа Полиграфовича Шарикова:

– Насчет семи комнат – это вы, конечно, на меня намекаете? – Горделиво прищурившись, спросил Филипп Филиппович.

Шариков сьежился и промолчал.

– Что же, хорошо, я не против дележа. Доктор, скольким вы вчера отказали?

– Тридцати девяти человекам, – тотчас ответил Борменталь.

– Гм... Триста девяносто рублей. Ну, грех на трех мужчин. Дам – Зину и Дарью Петровну – считать не станем. С вас, Шариков, сто тридцать рублей. Потрудитесь внести.

– Хорошенькое дело, – ответил Шариков, испугавшись, – это за что такое?

– За кран и за кота, – рявкнул вдруг Филипп Филиппович, выходя из состояния иронического спокойствия.

– Филипп Филиппович, – тревожно воскликнул Борменталь.

– Погодите. За безобразие, которое вы учинили и благодаря которому сорвали прием. Это же нестерпимо. Человек, как первобытный, прыгает по всей квартире, рвет краны. Кто убил кошку у мадам Поласухер? Кто...

– Вы, Шариков, третьего дня укусили даму на лестнице, – подлетел Борменталь.

– Вы стоите... – рычал Филипп Филиппович.

– Да она меня по морде хлопнула, – взвизгнул Шариков, – у меня не казенная морда!

– Потому что вы ее за грудь ущипнули, – закричал Борменталь, опрокинув бокал…[38]

Это было написано, когда Булгаковы жили в условиях относительного материального благополучия. Когда же наступил всеобщий кризис, Булгаков уже на эту тему только горько шутил. Одну из таких его горьких шуток приводит М. О. Чудакова:

Веселясь, играя, перемещал он черты повседневности в создаваемые им художественные миры. «Вслед за дамой в комнату входил развинченной походкой, в матросской шапке, малый лет семи с необыкновенно надменной физиономией, вымазанной соевым шоколадом...» («Театральный роман»). Домашние смеялись – это был верный портрет младшего сына Елены Сергеевны. «Старший, Женечка, обижался, – рассказывала она нам в один из ноябрьских дней 1969 года, – что Сережка есть в книгах Михаила Афанасьевича, а его нет. – Знаешь, Женя, это можно, – серьезно отвечал Булгаков, – но денег стоит! Если, например, я напишу: «Мимо скамейки, где сидела Маргарита, прошел молодой человек», – про тебя напишу, то это будет стоить — три рубля. Если напишу –«красивый молодой человек» – это уже на пять рублей. А если – «какой красивый! –подумала Маргарита», то это – десять рублей!».[39]

Разумеется, этот эпизод случился намного позже, но тем не менее, он действительно в значительной мере свидетельствует о том, что Булгаков знал цену своему слову в прямом и переносном смысле. И это было всегда, в том числе и тогда, когда он испытывал крайнюю нужду. Вполне естественно, что этим он возбуждал зависть у «одесской богемы». Такой, вот, коммерсант… Просто Корейко с выцветшими добела сними глазами.

Далее под машину попадает «безработный кондитер Алексей Елисеевич». Загадка этого имени тоже вполне разрешима. Во-первых, как только мы знаем со слов Катаева, «друзья» ходили в Елисеевский магазин. Как известно, в соседнем доме на Тверской располагалась Филипповская булочная. У того же Катаева есть такой фрагмент:

 

«…сам Филиппов давно уже эмигрировал и, говорят, мечтал о возвращении ему советской властью реквизированной булочной и даже писал из Парижа своим бывшим пекарям просьбу выслать ему хотя бы немножко деньжонок, о чем Командор написал стишок, напечатанный в «Красном перце»:

 

«…в архив иллюзии сданы, живет Филиппов липово, отощал Филиппов, и штаны протерлись у Филиппова»…[40]

 

«Командор» – это, скорее всего, Ильф, хотя, по сути, это неважно. Зато важно другое, а именно – что профессора Преображенского звали Филипп Филиппович. Таким образом, можно считать, что установлена связь между «Собачьим сердцем» и «безработным кондитером Алексеем Елисеевичем». Если же добавить, что имя Алексей происходит от древнегреческого слова «алекс», означающего «защищать», то скорее всего здесь идет речь об Алексее Турбине. Так что мы опять приходим к Булгакову и его персонажам, прежде всего, из повести «Собачье сердце».

Следующей жертвой оказывается заведующий курсами декламации и пенья Синдик-Бугаевский. Заметим, что в данном случае он попадает уже не «под автомобиль», а «под машину»:

Выехав в Москву, он направился прямо к воротам клятвийского посольства и, как только машина вывалилась на улицу, подставил свою ногу под колесо. Синдик-Бугаевский получил довольно тяжелые ушибы и сторублевую пенсию по гроб жизни.[41]

Вторая часть фамилии недвусмысленно указывает на фамилию русского поэта, который писал под псевдонимом Андрей Белый, – Бориса Николаевича Бугаева. Но причем здесь вообще Белый, с которым Булгаков не был никогда связан?

 

Андрей Белый (настоящее имя Борис Николаевич Бугаев; 14 (26) октября 1880– 8 января 1934)– русский писатель, поэт, критик, стиховед; один из ведущих деятелей русского символизма.[42]

Видимо дело в первой части фамилии персонажа, а именно – Синдик (сокращение от «синдикат»).

Синдикат (от гр. syndikos – действующий сообща) – организационная форма монополистического объединения, при которой вошедшие в него компании теряют коммерческую сбытовую самостоятельность, но сохраняют юридическую и производственную свободу действий. Иными словами, в синдикате сбыт продукции, распределение заказов осуществляется централизированно.[43]

В то время самым близким другом для Белого был Блок, который мало времени уделял своей молодой жене Любови Менделеевой. Блок предпочитал всё время проводить с легкодоступными женщинами, а безутешная Люба все чаще сетовала на своё унизительное положение близкому другу супруга– Андрею Белому, который при каждом удобном случае навещал её. Молодой человек вскоре стал так близок Менделеевой, что она неожиданно влюбилась в него и однажды открыла свои чувства. Юноша ответил взаимностью, признавшись в самой пылкой любви. Тонко чувствующая и глубоко переживающая женщина не могла оставить равнодушным такого человека, как Андрей Белый. Они стали любовниками.

Их страстные отношения продолжались два года, а в 1906 году Блок создал знаменитую пьесу о любовном треугольнике, назвав её «Балаганчик». Тогда же Любовь Менделеева, окончательно запутавшись в своих отношениях с мужем и возлюбленным, приняла решение на время расстаться с любовником и подумать о дальнейшей жизни. Так прошло десять трудных месяцев, когда Белый даже подумывал о самоубийстве, а Менделеева не могла определиться окончательно, разрываясь между чувствами и здравым рассудком. Наконец она сообщила поэту, что остаётся с мужем, а его хочет навсегда вычеркнуть из жизни. Расставшись со своей мечтой, подавленный и покинутый, Белый отправился за границу.[44]

Рис. 10.
Лев Бакст. Андрей Белый

Видимо, авторы намекают на личную жизнь Булгакова, который в 1924 году, будучи женат на Татьяне Лаппа, познакомился с Любовью Белозерской, которая вскоре стала его второй женой. Либо, что более вероятно, поскольку события протекали более драматично, речь идет о 1929 году, в котором Михаил Афанасьевич познакомился со своей будущей третьей женой – Еленой Сергеевной Нюренберг. В любом случае, мы опять сталкиваемся с копанием в личной жизни человека «одесской богемы».

Но вполне возможно, что в первой части этого имени скрыта некая «каббалистика». Дело в том, что будучи подростком, Илья Ильф придумал журнал с очень похожим названием:

Есть легенда, что именно он [брат И. Ильфа – Михаил Арнольдович Файнзильберг] оформлял затеянный Ильфом журнал «Синдетикон». Журнал вроде бы вышел, вроде бы был смешным, некоторые старожилы клянутся, что держали его в руках – но ни одного экземпляра до сего дня обнаружить не удалось.[45]

Если разложить это слова на слоги, то получим Син-дети-кон. Первый слог полностью совпадает с первым словом Син-дик (к тому же син (шин) – это 21-я (предпоследняя) буква еврейского алфавита), а вот слово «дети», точнее «ребенок», в переводе на английский (и на немецкий) – «Kid». При чтении «на иврите», т.е. справа налево – «dik» или «dick». Таким образом, детская шалость Ильфа пришлась вполне «ко двору» для нового конструкта – «Синдик», где в переводе с английского: sin (англ.) 1) грех, грешить; dick (англ.) I от dictionary – словарь; II половой член; III от declaration – клятва, обещание. При сочетании этих значений получим «греховный словарь», «грешный член» и «греховная клятва». Кроме всего прочего, слово-корень-буква «син» созвучна актуальному в данном случае прилагательному «синий». Читатель может себе все это представить, соотнесенное с деятельностью Белого и обращенное к Булгакову.

Потом под машину попадает «тридцатый по счету гражданин города Колоколамска, Никита Псов». Если учесть, что с греческого языка имя Никита переводится как «победитель», то словосочетание «Никита Псов» говорит само за себя и не требует дальнейших комментариев. Опять речь идет о «Собачьем сердце».

Далее поехал попадать под машину «председатель лжеартели «Личтруд» мосье Подлинник». Это уже гораздо интереснее, ибо речь идет об однофамильце главного героя повести «Собачье сердце» видном большевицком деятелей Евгении Алексеевиче Преображенском, который, видимо, в каком-то смысле послужил для Булгакова прообразом не самого профессора Преображенского, а его идеи – сделать людей из самых низов общество, или, говоря на более близком нам языке, создать «советского человека будущего». Дело в том, что Е. Преображенский в соавторстве с Н. Бухариным написал «Азбуку коммунизма». Вообще, для понимания смысла ««Необыкновенных историй из жизни города Колоколамска» и, в частности, «Синего дьявола», было бы полезно знать краткую биографию Е. А. Преображенского.

Преображенский Евгений Алексеевич (15 февраля 1886 – 13 июля 1937) – революционер, большевик, экономист, один из лидеров Левой оппозиции. Родился в городе Волхов Орловской губернии, в семье священника. В 1907 – 1908 учился на юридическом факультете Московского университета (университет не окончил). Член РСДРП с 1903 года. Являлся одним из редакторов газеты «Правда». В соавторстве с Н. Бухариным написал «Азбуку коммунизма». Наряду с Л. Д. Троцким был одним из лидеров Левой оппозиции в РКП(б) – ВКП(б).

Рис. 11.
Е.А. Преображенский

В 1924-27 заместитель председателя Главного концессионного комитета, член Коллегии Наркомата финансов СССР. После поражения троцкистов 13 октября 1927 исключен из партии «за организацию нелегальной антипартийной типографии». С января 1928 выслан в Уральск, где работал в плановых органах. В 1929 – 1930 Преображенский – сотрудник Госплана Татарской АССР.

После начала индустриализации в СССР Преображенский перешел на сторону Сталина, считая, что его фракция выполняет программу Левой оппозиции, – в то время он не имел представления о том, что творится в деревне. Летом 1929 вместе с К. Б. Радеком и И. Т. Смилгой направил в ЦК ВКП(б) письмо, в котором открыто заявил об идейном и организационном разрыве с троцкизмом. В январе 1930 Преображенский восстановлен в партии и назначен заместителем председателя Нижегородского краевого планового комитета. С 1932 член Коллегии Наркомата легкой промышленности СССР, заместитель начальника отдела Наркомата совхозов СССР.

Однако, познакомившись со сталинской политикой не по статьям в «Правде», Преображенский из условного союзника вновь превратился в убежденного противника (в отличие от своего былого обличителя Бухарина) и вступил в подпольную оппозиционную организацию И.Н. Смирнова. В январе 1933 многие члены организации были арестованы и исключены из ВКП(б). Арестованный 26 января 1933 Преображенский Особым совещанием при ОГПУ был приговорен к 3 годам высылки; однако, в отличие от И.Н. Смирнова и многих других, в очередной раз написал покаянное заявление и в декабре того же года был восстановлен в партии. Окончательно Преображенский исключен из ВКП(б) в 1936 году. На допросах на Лубянке он признал существование [заговора] в 1931-1932 гг. 20 декабря 1936 арестован и 13 июля 1937 приговорен к смертной казни. Расстрелян.[46]

Выходит, Евгений Преображенский пережил Ильфа ровно на четыре месяца.

Таким образом, мы подходим к пониманию одной из самых важных вещей, опять же, замаскированных Ильфом и Петровым под видом Клятвии – «небольшой соседней державы с пестрым флажком», название которой созвучно Латвии, а имена ее представителей Эдгара Павиайнена и Суупа – напоминают финские или эстонские фамилии, – под видом этой страны имеется в виду совсем другое, а именно, оппозиционеры, которые присягали на верность большевизму, а потом нарушали свою клятву. Нечистоплотность авторов состоит в том, что в отличие от Е. А. Преображенского ни сам Булгаков, ни его родственники, ни главный герой его повести «Собачье сердце», никогда не присягали на верность большевизму. Наоборот, и об этом пишет даже дружище Катаев, которому, правда, нельзя верить: Булгаков, как и профессор Преображенский, как никто другой, были преданы старой России. Именно та Россия, но никак не коммунистическая, могла бы развиваться вместе с остальным миром. А теперь – крах, а потому чувство расплаты и вины. Прежде всего в его первой опубликованной статье, написанной в 1919 году, текст которой был найден и приведен в своей книге М. О. Чудаковой. Статья заслуживает того, чтобы привести ее текст полностью:

Чем был занят он поздней осенью и зимой 1919/1920 – помимо врачебных обязанностей? Татьяна Николаевна вспоминала: «Когда я приехала во Владикавказ, он мне сказал: «Я печатаюсь». Я говорю: «Ну, поздравляю, – ты же всегда этого хотел».

Слова «Я печатаюсь» говорят о начале печатания; в этом ценность свидетельства Татьяны Николаевны. Другие данные подтверждают, как увидим, точность ее памяти.

В последующие годы Булгаков тщательно зашифровал и завуалировал этот начальный момент своего печатания.

Мы хотим подчеркнуть – не попытался скрыть совершенно, а именно завуалировал: ему важно было сохранить самый след своей первой публикации, оставить намек.

Это был газетный фельетон «Грядущие перспективы», опубликованный 26 ноября 1919 года под инициалами «М. Б.».

Атрибутировать эту статью Булгакову помогает в первую очередь указание, оставленное нам самим автором: альбом газетных вырезок, заведенный им уже в Москве, открывается вырезанным фрагментом газеты – кусок заголовка – [Г] розны [й] – и дата. Чем, кроме своей первой публикации, мог открыть Булгаков такой альбом? Занимаясь в 1971 – 1972 годах обработкой этой части архива и придя к такому предположению, автор данной книги с тех пор постоянно побуждал исследователей и любителей в научных консультациях и публичных выступлениях к поискам данного номера газеты «Грозный», выходившей при деникинской власти.

…На наш вопрос – где печатался Булгаков в ноябре 1919 года – Елена Сергеевна отвечала осенью 1969 года с характерной для тогдашней ситуации уклончивостью: все, что могло повредить изданиям Булгакова, выводилось ею за пределы его биографии.

В последние два года экземпляры этой газеты отысканы. Номер газеты с публикацией Булгакова вышел на одном листе. И выяснилось, что автор оставил в своем альбоме вырезок не только указание на место и время публикации – на обороте наклеенного на альбомный лист фрагмента газеты осталась и часть самого текста статьи со срезанными (вместе с начальной буквой названия газеты) на обратной стороне инициалами автора... Лицевая часть жизни с определенного момента стала оборотной, невидимой, скрытой от постороннего глаза.

Статья подводила итоги пережитого автором за истекшие два с половиной года и была окрашена мрачными ожиданиями. «Грядущие перспективы» рисовались в ней в тонах безнадежных. Два понятия главенствовали в этой статье, при помощи их описывал автор недавнее прошлое, настоящее и будущее – «безумие» и «плата». Мотив вины и расплаты, вины общенациональной, который тесно сплетется впоследствии в его творчестве с мотивом вины личной, берет свое начало, как теперь можно видеть, уже в первом печатном выступлении Булгакова. Опубликованный три года спустя рассказ «Красная корона» сохранит в основе своей оба понятия-мотива, хотя они и будут трансформированы – и под влиянием пережитого за эти годы, и ввиду новых условий печатания («Ты умный и давно уже понимаешь, что все это – безумие»; «Да. Вот сумерки. Важный час расплаты»). Приведем статью Булгакова целиком ввиду особого ее биографического значения.

«Теперь, когда наша несчастная родина, находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую ее загнала «великая социальная революция», у многих из нас все чаще и чаще начинает являться одна и та же мысль.

Эта мысль настойчивая.

Она – темная, мрачная, встает в сознании и властно требует ответа.

Она проста: а что же будет с нами дальше.

Появление ее естественно.

Мы проанализировали свое недавнее прошлое. О, мы очень хорошо изучили почти каждый момент за последние два года. Многие же не только изучили, но и прокляли.

Настоящее перед нашими глазами. Оно таково, что глаза эти хочется закрыть.

Не видеть!

Остается будущее. Загадочное, неизвестное будущее.

В самом деле: что же будет с нами?..

Недавно мне пришлось просмотреть несколько экземпляров английского иллюстрированного журнала.

Я долго, как зачарованный, глядел на чудно исполненные снимки.

И долго, долго думал потом...

Да, картина ясна!

Колоссальные машины на колоссальных заводах лихорадочно день за днем, пожирая каменный уголь, гремят, стучат, льют струи расплавленного металла, куют, чинят, строят...

Они куют могущество мира, сменив те машины, которые еще недавно, сея смерть и разрушая, ковали могущество победы.

На западе кончилась великая война великих народов.

Теперь они зализывают свои раны.

Конечно, они поправятся, очень скоро поправятся!

И всем, у кого, наконец, прояснился ум, всем, кто не верит жалкому бреду, что наша злостная болезнь перекинется на запад и поразит его, станет ясен тот мощный подъем титанической работы мира, который вознесет западные страны на невиданную еще высоту мирного могущества.

А мы?

Мы опоздаем...

Мы так сильно опоздаем, что никто из современных пророков, пожалуй, не скажет, когда же, наконец, мы догоним их и догоним ли вообще?

Ибо мы наказаны.

Нам немыслимо сейчас созидать. Перед нами тяжкая задача – завоевать, отнять свою собственную землю.

Расплата началась.

Герои добровольцы рвут из рук Троцкого пядь за пядью русскую землю.

И все, все – и они, бестрепетно совершающие свой долг, и те, кто жмется сейчас по тыловым городам юга, в горьком заблуждении полагающие, что дело спасения страны обойдется без них, все ждут страстно освобождения страны.

И ее освободят.

Ибо нет страны, которая не имела бы героев, и преступно думать, что родина умерла.

Но придется много драться, много пролить крови, потому что пока за зловещей фигурой Троцкого еще топчутся с оружием в руках одураченные им безумцы, жизни не будет, а будет смертная борьба.

Нужно драться.

И вот пока там на Западе будут стучать машины созидания, у нас от края и до края страны будут стучать пулеметы.

Безумство двух последних лет толкнуло нас на страшный путь и нам нет остановки, нет передышки. Мы начали пить чашу наказания и выпьем ее до конца.

Там на западе будут сверкать бесчисленные электрические огни, летчики будут сверлить покоренный воздух, там будут строить, исследовать, печатать, учиться...

А мы... Мы будем драться.

Ибо нет никакой силы, которая могла бы изменить это.

Мы будем завоевывать собственные столицы.

И мы завоюем их.

Англичане, помня, как мы покрывали поля кровавой росой, били Германию, оттаскивая ее от Парижа, дадут нам в долг еще шинелей и ботинок, чтобы мы могли скорее добраться до Москвы.

И мы доберемся.

Негодяи и безумцы будут изгнаны, рассеяны, уничтожены.

И война кончится.

Тогда страна окровавленная, разрушенная начнет вставать... Медленно, тяжело вставать.

Те, кто жалуется на «усталость», увы, разочаруются.

Ибо им придется «устать» еще больше...

Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном и в буквальном смысле слова. Платить за безумие мартовских дней, за безумие дней октябрьских, за самостийных изменников, за развращение рабочих, за Брест, за безумное пользование станками для печатания денег... за все!

И мы выплатим.

И только тогда, когда будет уже очень поздно, мы вновь начнем кой-что созидать, чтобы стать полноправными, чтобы нас впустили опять в версальские залы.

Кто увидит эти светлые дни?

Мы?

О нет! Наши дети, быть может, а быть может, и внуки ибо размах истории широк и десятилетия она также легко «читает», как и отдельные годы.

И мы, представители неудачливого поколения, умирая еще в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям:

– Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!»

Последняя фраза была итогом размышлений последних лет.

Пять лет спустя, в октябре 1924 года, в короткой автобиографии, предназначенной для печати, Булгаков опишет, обдуманно затемняя конкретности и сохраняя какие-то важные ему самому черты подлинности, момент начала своей печатной жизни: «Как-то ночью, в 1919 году, глухой осенью едучи в расхлябанном поезде, при свете свечечки, вставленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ. В городе, в который затащил меня поезд, отнес рассказ в редакцию газеты. Там его напечатали». Тьма неизвестности покрывает и город, и название газеты, и содержание рассказа. Скорее всего речь идет именно о статье «Грядущие перспективы»; жанр рассказа выглядел в 1924 году более безобидно – при упоминании о печатании в 1919 году.[47]

Как мы полагаем, как раз нападки на эту статью, в частности, на ее следующие строки:

И мы, представители неудачливого поколения, умирая еще в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям:

– Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!»

содержатся в следующем фрагменте «Синего дьявола» (напомним о том, что «Необыкновенные истории…о Колоколамске», как по заказу, были опубликованы в 1929 году):

В Москве, у Тверской заставы, фортуна, скрипя автомобильными шинами, повернулась лицом к доктору Грому. Сияние ее лица было столь ослепительно, что доктор упал. Только поднявшись, он понял, что попал под автомобиль. Доктор сразу успокоился, почистил попачкавшиеся брюки и закричал:

– Убили!

Из остановившегося синего «паккарда» выпрыгнули мужчина в опрятном котелке и шофер с коричневыми усами. Пестрый флажок небольшой соседней державы трепетал над радиатором оскандалившегося автомобиля.

– Убили! – твердо повторил доктор Гром, обращаясь к собравшимся зевакам.[48]

Так что было бы вменять глупо Булгакову ту же самую вину, которую авторы «Синего Дьявола» вменили постоянно кающемуся «уклонисту» Евгению Преображенскому. Однако они этого и не делают: если вчитаться в текст памфлета, это станет очевидно: Булгаков и его профессор Преображенский попадают под автомобиль «посла Клятвии», а мосье Подлинник – «по ошибке кинулся под автомобиль треста цветных металлов». Как оказалось, это два совершенно разных автомобиля, за что и поплатился мосье Подлинник.

Какую же клятву нарушили Михаил Булгаков и профессор Преображенский? Видимо, речь идет о клятве Гиппократа. Эта клятва существовала с древних времен, она значительно древнее времени жизни Гиппократа: согласно преданию клятва восходит к прямым потомкам Асклепия, она переходила в устном виде как семейная традиция из рода в род. Записана Гиппократом клятва была впервые в эллинистической Александрии при Герофиле (Herophilos, ок. 300 г. до н. э.) и Эразистрате и стала документом с 3 в. до н. э.:

Клянусь Аполлоном, врачом Асклепием, Гигеей и Панакеей, всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями. Это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому. Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. Я никоем случае не буду делать сечения у страдающих каменной болезнью, предоставим это людям, занимающимся этим делом. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами. Что бы при лечении– а также и без лечения– я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и славе у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому.[49]

Рис. 12. Гиппократ

В 1936-1937 году М. А. Булгаков занимался написанием автобиографического романа, который так и не закончил. Она называлась «Записки покойника»:

«Записки покойника» («Театральный роман») – неоконченный роман Михаила Афанасьевича Булгакова. Написанный от первого лица, от имени некоего писателя Сергея Леонтьевича Максудова, роман рассказывает о театральном закулисье и писательском мире.

Работа над ним была начата 26 ноября 1936 года. Однако еще в 1929 году Булгаков создал роман в письмах «Тайному другу» (также неоконченный), адресованный будущей жене Елене Сергеевне Булгаковой, в котором объяснял, как он «сделался драматургом». В 1930 году «Тайному другу» оформился в новый роман – «Театр», однако в том же году писатель сжег первоначальные его наброски вместе с черновиками «романа о дьяволе».

Лишь через 6 лет, когда совершилось очередное его уничтожение как драматурга, спустя несколько недель после окончательного разрыва с МХАТом Булгаков стал сочинять роман о театре. На первой странице рукописи он обозначил два названия: «Записки покойника» и «Театральный роман», причем первое подчеркнуто автором двумя чертами. В дневнике Елены Сергеевны роман также чаще всего называется именно «Записками покойника». Но когда в 1965 году роман впервые был опубликован (журнал «Новый мир», № 8), по конъюнктурным соображениям предпочтение отдали названию «Театральный роман».[50]

То есть, брателло дружищи Катаева вместе с «близнецом-командором» Ильфом били Булгакова по всем болевым точкам. Наверное, все это было бы допустимо, если бы речь шла просто о двух враждующих писательских группировках. Но здесь ситуация иная: речь шла о борьбе одного гениального писателя с коммунистическим государством и его приспешниками, обладавшими фантастическим чутьем в отношении того, на кого скоро скажут «фас». И нам уже известно, в каком положении оказался Булгаков и фактически оставался в нем вплоть до самой смерти. Одного этого достаточно для заглавия «Записки покойника». Но мы полагаем, что вместе с тем оно было ответом на «доктор Гром – Морг». Тем более, что в тексте повести, несомненно, есть фрагменты в которых Булгаков кратко, не очень ясно для непосвященных, но все же отвечает на эту травлю. В частности, есть по крайней мере, два фрагмента текста, в которых идет речь о клятве:

Всякий раз, впрочем, как я видел Бомбардова, я вспоминал о театре, но находил в себе достаточно воли, чтобы ни о чем его не спросить. Я поклялся себе вообще не думать о театре, но клятва эта, конечно, нелепая. Думать запретить нельзя. Но можно запретить справляться о театре. И это я себе запретил.[51]

– Что говорить! – подтвердил Бомбардов. – Ну-с, Августа Авдеевна немедленно под клятвой это Гавриилу Степановичу, тот Ипполиту Павловичу, тот жене, жена Евлампии Петровне; короче говоря, через два часа даже подмастерья в портновском цехе знали, что Герасима Николаевича художественная деятельность кончилась и что венок хоть сейчас можно заказывать. Актеры в чайном буфете через три часа уже толковали, кому передадут роли Герасима Николаевича.[52]

А дальше речь пойдет об очень тонком моменте, который далеко не сразу просматривается в «Синем Дьяволе». Вскользь мы о нем уже говорили: мосье Подлинник попадает «под автомобиль треста цветных металлов». Казалось бы – ну и что? Но люди, знакомые хотя бы с азами металлургии, знают, что металлы делятся на черные и цветные. К черным в первую очередь относятся чугун и сталь, к цветным… алюминий, медь, драгметаллы… Вряд ли сильно ошибемся, если скажем: все, кроме чугуна и стали. В отношении чугуна Булгаков высказался недвусмысленно, и думается, совершенно неслучайно:

Клим Григорьевич Чугункин, 25 лет, холост. Беспартийный, сочувствующий. Судился 3 раза и оправдан: в первый раз благодаря недостатку улик, второй раз происхождение спасло, в третий раз – условно каторга на 15 лет. Кражи. Профессия – игра на балалайке по трактирам.

Маленького роста, плохо сложен. Печень расширена (алкоголь). Причина смерти – удар ножом в сердце в пивной («стоп-сигнал», у Преображенской заставы).[53]

Кстати говоря, «Преображенская застава» (она существует и сейчас, рядом с Преображенской площадью) была выбрана Булгаковым совершенно не случайно: до революции там находился Никольский единоверческий мужской монастырь, а в нескольких сотнях метров от нее – находится район Сокольники (см. нашу статью Мертвая душа: песня о Соколе, о товарище Болото и “союзе Рыжих”»[54]

Что касается стали… Наверное, на этот счет вопросов нет. Ильф и Петров указали «невнимательным читателям» не только на тесную связь Чугункина и Сталина с «черными металлами», но и на ассоциацию не столь часто встречающегося имени Клим с именем тогдашнего наркома обороны Клима Ворошилова. И это, повторяем, происходит в 1929 году.

Но, по мнению авторов, «трест черных металлов» или «Клятвийское посольство» не просто действует очень мягко, он (и Клятвия) даже разоряется на многоликом «Никите Псове». Бдительные советские патриоты и их брателлы бьют тревогу! Как же так? Посмотрите, как дело обстоит у нас, в «тресте цветных металлов»:

Подлинник вернулся через два дня с забинтованной головой и большим, как расплывшееся чернильное пятно, синяком под глазом. Левой рукой он не владел.

– Сколько? – спросили сограждане, подразумевая под этим сумму пенсии из отощавшего клятвийского казначейства.

Но председатель лжеартели вместо ответа беззвучно заплакал. Ему было стыдно рассказать, что он по ошибке кинулся под автомобиль треста цветных металлов, что шофер вовремя затормозил и потом долго бил его, Подлинника, по голове и рукам американским гаечным ключом.

Вид мосье Подлинника был настолько страшен, что колоколамцы на отхожий промысел больше не ходили.[55]

 

Альтернативой либеральному «тресту черных металлов» является жесткий «трест цветных металлов» – Метатрона Якуба Ганецкого. Как он работал, можно себе представить на примере Эфраима Марковича Склянского.

Эфраим Маркович Склянский (31 июля (12 августа) 1892, г. Фастов Киевской губернии– 27 августа 1925, США)– советский военный деятель Гражданской войны, ближайший сотрудник Л.Д.Троцкого, заместитель Троцкого на посту председателя Реввоенсовета РСФСР.

Окончил гимназию с золотой медалью. В 1911—1916гг. учился на медицинском факультете Киевского университета. С июля 1913 член РСДРП, пропагандист Киевского комитета партии.[56]

Тоже, кстати, говоря, отступник от медицины… Со всеми вытекающими отсюда последствиями…

С октября 1917 в Петрограде, делегат 2-го Всероссийского съезда Советов, член Президиума съезда от фракции большевиков. Член Военно-революционного комитета Петроградского Совета.

Комиссар Главного штаба и Ставки Верховного главнокомандования в Могилеве. В марте– сентябре 1918 член Высшего военного совета РСФСР. С 6 сентября член, а с 22 октября 1918 заместитель председателя РВСР, с 1923 РВС СССР.

В 1920–1921 член СТО (Совет Труда и Обороны при Совете Народных Комиссаров РСФСР) и коллегии наркомата здравоохранения РСФСР. Член ВЦИК и ЦИК. Делегат VIII, X, XII съездов партии.

11 марта 1924 снят со всех военных постов. В апреле 1924 назначен председатель правления треста «Моссукно» (Объединенные государственные фабрики тонких сукон Московского района ВСНХ).

В мае 1925 был направлен в служебную командировку в Германию, Францию, США. Утонул в озере, катаясь на лодке вместе с председателем АО «Амторг» И. Я. Хургиным (близ поселка Эдион, Нью-Йорк, США).

Похоронен на Новодевичьем кладбище.[57]

Рис. 13. Гайка[58] и гаечный ключ[59]

Прежде всего, если кто-то решит, что хочет заняться подобным анализом, ему (или ей) следует понять, что и произведениях Булгакова, и в произведениях Ильфа и Петрова очень мало слов и фраз, которые несут в себе однозначный поверхностный смысл. Как правило, всегда существует текст и подтекст, воплощение второго смысла. Иногда эти два смысла даже могут друг другу противоречить. Иногда вообще слово перестает быть знаком и получает много смыслов, в особенности, если оно написано на разных языках, или является сложным по своему составу. Символика гайки и гаечного ключа очень ясная и понятая. Гайка представляет собой шестиугольник, прообраз звезды Давида. Читатель без труда может осмыслить сам, что символически означает закручивание гаек, для этого даже можно привлечь теорию Фрейда. Видимо, не мы первые обратили на это внимание, если в английском языке, среди прочих значений,слова анлийское слово screw среди прочих, имеет значения: 1) а) винт, шуруп; нарезанная часть буравчика, и 2)(груб.) а) половой акт б) сексуальный партнёр.

С другой стороны, гаечный ключ (на рисунке изображен рожковый (с открытым зевом) – ключ, рабочий профиль которого охватывает крепежную деталь с двух или трёх сторон), необходим для закручивания гаек, а значит, обладает силовым моментом Иисуса Навина и несет в себе дух Метатрона, ибо его зев имеет квадратную (кубическую) форму. Шофер «треста цветных металлов» избил мосье Подлинника гаечным ключом, так как тот был гоем и никак не позволял использовать ключ по назначению.

Поскольку неискушенным людям вся эта «кабалистика» может показаться полным бредом, мы можем задать простой вопрос: что еще могло входить в замысел автора, когда тот пишет, что шофер избил прохожего, не монтировкой, как это делается сплошь и рядом, а гаечным ключом? В конечном счете, бить гаечным ключом просто неудобно – гаечные ключи, особенно в те времена, не были похожи на атрибуты Метатрона.

Вот так действует «американский гаечный ключ» по отношению к «троцкистам», которые слишком много знали о «тресте цветных металлов». Судя по всему, «Машинист-Благодетель» Якуб Ганецкий-Фюрстенберг был не только шпионом и вором, но и убийцей всемирного масштаба. Приведем только две цитаты:

Ведь и в страшном сне немцам и французам не могло присниться такое действо, которое совершается в Совдепии 14 октября 1919 г. «вождь мирового пролетариата» подписывает постановление Комиссии «малого» Совнаркома по использованию денежных бумажных ресурсов страны.

В комиссию входят все тот же Я. С. Ганецкий, по совместительству и.о. комиссара-управляющего Госбанком РСФСР, Н.К. Беляков, член коллегии Наркомпути и И.С. Тер-Габриэлян, член коллегии Главнефти. Задача: «в срочном порядке уничтожить все аннулированные Совнаркомом процентные бумаги прежних правительств».

И с ноября 1919 г. в Нижнем Новгороде запылали печи - жгли кредитные билеты, облигации займов, акции, купоны «царского» казначейства, «романовки» и «думки». «Мешками с этими бумагами, – меланхолично пишет доцент Андрей Ефимкин со ссылкой на госархив Горьковской обл., всю зиму отапливались две городские бани и здание губфинотдела. Прилегающая к нему часть Большой Покровки покрылась черными хлопьями бумажного пепла. Так в трубу котельной вылетел внутренний (только ли? – авт.) долг царского и временного правительств».

Чтобы мешками с «бумажным» золотом пять месяцев топить две городские бани и здание губфинотдела – надо было здорово потрудиться! В один «банковский» мешок вмещалось 2 млн. ценных бумаг.[60]

Сразу после подписания Брест-Литовского мира 03 марта 1918 г. в балтийских столицах Ревеле, Риге и Вильно (Вильнюсе), все еще оккупированных германскими войсками, объявляются большевистские торговые эмиссары; нарокомфин, затем полпред в Эстонии И. Э. Гуковский, наркомвнешторг Л. Б. Красин, все те же неутомимые Ганецкий с Козловским. И не с пустыми руками – сумками везут золото и пока ищут (и находят) контрабандные пути проникновения на Запад, прежде всего, в Швецию.[61]

 

Так работает «трест цветных металлов», а заодно и «Торговля товарами камвольного треста Б. А. Лейбедева» (Настоящее имя Троцкого Лейба Бронштейн). И это хорошо знали и Булгаков, и Замятин, и в особенности «трест черных металлов».

Однако интересно то, что как пишет М. О. Чудакова, в 1932 г. Я. Ганецкий, еще не будучи «начальником Государственного объединения музыки, эстрады и цирка», а занимая довольно высокую номенклатурную должность члена Президиума ВСНХ РСФСР, «интересовался» литературно-театральной жизнью:

Участвовавший в обсуждении [пьесы «Бег»] деятель российского и международного революционного движения, коммунист с 1896 года Я. С. Ганецкий сказал: «Ничего для придирок с идеологической точки зрения не нашел».[62]

Возможно, теперь читателю станет лучше понятен тот мрак и смрад, в котором жил Булгаков. Убийца, бандит, вор и иностранный шпион (в данном случае это действительно так оно и было) оценивает с «идеологической точки» зрения пьесу нищего гения Булгакова. Фантасмагория, однако…

Наконец, настало время поговорить о «Крахмальной Манишке» – литературном псевдониме синеглазого, по утверждению дружищи Катаева.

В романе его брателло Евгения Петрова в соавторстве с не последним человеком из отдела серебра в «тресте цветных металлов» (настоящая фамилия Ильфа – Файнзильберг – переводится с немецкого языка как «прекрасная серебряная скала») можно прочесть: «Специальность Крахмальных Воротничков Из Ленинграда КАРЛ ПАВИАЙНЕН»[63].

В памфлете «Синий дьявол» упоминается Эдгар Павиайнен. Имя Эдгар в переводе с древнегерманского означает «страж города». Таким образом, по своему смыслу его значение похоже на значение имени «Алексей». Такой выбор имени указал нам на область поисков в биографии Михаила Афанасьевича, то есть на время, когда он работал военным врачом. И действительно, у М. О. Чудаковой мы находим следующий фрагмент воспоминаний его жены, Татьяны Лапы:

«Потом жили в Беслане – не доезжая Владикавказа. Все время жили в поезде – в теплушке или купе. Знакомых там не было. Вообще там ничего не было кроме арбузов. Мы целыми днями ели арбузы... Потом вернулись во Владикавказ – в тот же госпиталь, откуда его посылали. Жили сначала у каких-то армян – одну комнату занимали; у Михаила был вестовой. Дружили с атаманом казачьим – ходили к нему на вечера – и с генералом Гавриловым. Вообще в городе жизнь шла довольно оживленная – кафе, на улицах из них слышна музыка... Потом генерал ушел вместе с полком – при слухах, что красные наступают, госпиталь расформировали – еще при белых, а генеральша Лариса Дмитриевна пригласила нас жить к себе – в свободную комнату. Они сами снимали, кажется, у атамана дом. У нее был сын – мальчик, прислуга – финка Айна. У них, наверно, и встречали Новый год 1920-й...»[64]

Прислуга – финка Айна. Оказывается, именно эта простая финская женщина стояла у истоков «маленького соседнего государства Клятвии», а заодно, вернее сначала, – фамилии его «Председателя совета министров, господина Эдгара Павиайнена» и «оппозиционного лидера господина Суупа». Таким образом, наши предположения о клятве Гиппократа находят косвенное подтверждение. Однако продолжим исследовать фамилию Павиайнен.

Ее вторая часть теперь совершенно понятна – это имя финской женщины прислуги – прислуги Айны. А первая ее часть представляет собой английский глагол pave (англ.) – стелить, выстилать, устилать, усеивать. Таким образом, одесскими «шуткарями» была сконструирована фамилия Пави-Айнен, созвучная роду обезьян «павиан», которая по форме была похожа на финскую.

Осталось узнать, что представляют собой обезьяны семейства павианов.

Во-первых, род павианов на латыни называется Papio, а на английском языке Baboon, то есть бабуин (надсемейство собакоголовые, подсемейство мартышковые). Дальше читатель может ассоциировать самостоятельно.

Рис. 14. Павиан (Baboon)

Во-вторых, этот вид обезьян был впервые описан Карлом Линнеем; в «Золотом теленке» эта фамилия употребляется с именем Карл: «Специальность Крахмальных Воротничков Из Ленинграда КАРЛ ПАВИАЙНЕН»[65]

В-третьих, и это самое интересное, существует разновидность павиана, которая называется Olive Baboon (Papio anubis) Оливковый бабуин (павиан вид Анубис), который относится к семейству Cercopithecidae или обезьянам «старого мира» (Old World monkeys)[66].

Рис. 15. Самец оливкового бабуина (павиан вида Анубис)

Мы полностью отдаем себе отчет, что все эти подробности не были известны ни читателям, ни цензорам, ни литературным критикам, зато они были хорошо известны Булгакову, имевшему прекрасное медицинское, а значит, и биологическое образование, особенно в области, связанной с человекообразными. Кроме того, ученым-биологом был его брат Николай с 1929 года живший в Париже. Так что «логопедия… или лингвистика одесских шуткарей» дополнилась живым образом, и не одним.

Ибо, в-четвертых, нам нужно вспомнить о том, кто такой Анубис.

Анубис (греч.), Инпу (др. егип.)– божество Древнего Египта с головой шакала и телом человека. Покровитель умерших. В Старом царстве являлся богом Дуата. В древнеегипетской мифологии сын Нефтиды, брат бога Бати. Женой Анубиса в кинопольском номе считалась богиня Инпут. Центром культа Анубиса являлась столица семнадцатого египетского нома Кинополь. Изображался в образе шакала или человека с головой шакала. В Цикле Осириса помогал Исиде в поисках частей Осириса.

В период анимизма Анубис представлялся в образе шакала, пожиравшего умерших. С определённого периода развития религии Древнего Египта Анубиса стали изображать в виде человека с головой шакала, при этом функции божества изменились. Столица XVII египетского нома Кинополь на протяжении всей истории Древнего Египта был центром культа Анубиса. Египтологи отмечают быстрое и повсеместное распространение данного культа в ранний период. В период Старого царства Анубис был правителем Дуата и носил эпитет Хентиаментиу. К тому же, до появления культа Осириса он являлся главным божеством Запада. Согласно некоторым источникам «Хентиаментиу» является названием местоположения храма, в котором поклонялись этому божеству. [67]

Рис. 16. Анубис в образе шакала. Статуэтка из гробницы Тутанхамона.

Одним из вариантов перевода названия «Хентиаментиу» является «Первый из жителей Запада».

Рис. 17. Анубис с мумией.
Роспись на стене гробницы Сеннеджема.

Получается, что образ устилающейся перед западом обезьяны «старого мира» дополняется образом египетского бога, повелителя царства мертвых, что очень хорошо сочетается с первой фамилией, встречающейся в «Синем дьяволе» доктора Грома – Морга и отвечает на вопрос о том, почему Булгаков подчеркнул двумя чертами название своего автобиографического романа «Записки покойника».

Что касается «пирушки доктора Грома три дня и три ночи подряд», и бочки пива, которую выкатил народу Алексей Елисеевич, то стимульный материал для этого юмора легко найти в повести «Собачье сердце»:

Сегодня после того, как у него отвалился хвост, он произнес совершенно отчетливо слово «пивная». Работает фонограф. Черт знает – что такое. [68]

 

– Вы бы почитали что-нибудь, – предложил он, – а то, знаете ли...

– Уж и так читаю, читаю... – Ответил Шариков и вдруг хищно и быстро налил себе полстакана водки.

– Зина, – тревожно закричал Филипп Филиппович, – убирайте, детка, водку, больше уже не нужна. Что же вы читаете?

В голове у него вдруг мелькнула картина: необитаемый остров, пальма, человек в звериной шкуре и колпаке. «Надо будет Робинзона...»

– Эту... Как ее... Переписку Энгельса с этим... Как его – дьявола – с Каутским.

Борменталь остановил на полдороге вилку с куском белого мяса, а Филипп Филиппович расплескал вино. Шариков в это время изловчился и проглотил водку.[69]

Упоминание об «одном колоколамском дьяконе», от которого «однажды шофер удирал три квартала», но безуспешно, тоже можно найти в повести «Собачье сердце»:

Филипп Филиппович встал, замахал на него руками и воскликнул:

– И не соблазняйте, даже и не говорите, – профессор заходил по комнате, закачав дымные волны, – и слушать не буду. Понимаете, что получиться, если нас накроют. Нам ведь с вами «принимая во внимание происхождение» – отъехать не придется, невзирая на нашу первую судимость. Ведь у нас нет подходящего происхождения, мой дорогой?

– Какой там черт! Отец был судебным следователем в Вильно, – горестно ответил Борменталь, допивая коньяк.

– Ну вот-с, не угодно ли. Ведь это же дурная наследственность. Пакостнее и представить себе ничего нельзя. Впрочем, виноват, у меня еще хуже. Отец – кафедральный протоиерей. Мерси. «От Севильи до Гренады... В тихом сумраке ночей...» Вот, черт ее возьми.[70]

 

Здесь, однако, нужно отметить, что говоря о «судебном следователе» и «дурной наследственности», Булгаков, возможно, имеет в виду брателло дружищи Катаева – Е. Петрова:

 

Евгений Петрович Петров (настоящая фамилия Катаев) родился в Одессе в семье учителя. В 1920 окончил классическую гимназию и стал корреспондентом Украинского телеграфного агентства. После этого в течение трех лет служил инспектором уголовного розыска (в автобиографии Ильфа и Петрова (1929) об этом периоде жизни сказано: «Первым его литературным произведением был протокол осмотра трупа неизвестного мужчины»).

А теперь обратимся к очень интересному эпизоду из романа «Записки покойника», в котором Булгаков отвечает на эту травлю. Особенно интересно то, как он это делает:

Первая часть была мною выполнена, а со второй получилось черт знает что. Прежде всего я отправился в книжные магазины и купил произведения современников. Мне хотелось узнать, о чем они пишут, как они пишут, в чем волшебный секрет этого ремесла.

При покупке я не щадил своих средств, покупая все самое лучшее, что только оказалось на рынке. В первую голову я приобрел произведения Измаила Александровича, книжку Агапенова, два романа Лесосекова, два сборника рассказов Флавиана Фиалкова и многое еще. Первым долгом я, конечно, бросился на Измаила Александровича. Неприятное предчувствие кольнуло меня, лишь только я глянул на обложку. Книжка называлась «Парижские кусочки». Все они мне оказались знакомыми от первого кусочка до последнего. Я узнал и проклятого Кондюкова, которого стошнило на автомобильной выставке, и тех двух, которые подрались на Шан-Зелизе (один был, оказывается, Помадкин, другой Шерстяников), и скандалиста, показавшего кукиш в Гранд-Опера'. Измаил Александрович писал с необыкновенным блеском, надо отдать ему справедливость, и поселил у меня чувство какого-то ужаса в отношении Парижа.[71]

Под Измаилом Александровичем, несомненно, имеются в виду Илья Ильф, и брателло дружищи Катаева Евгений Петров. Покажем это.

Валентин Петрович Катаев (16 (28) января 1897, Одесса – 12 апреля 1986, Москва) – советский писатель, драматург, поэт; брат писателя Е. П. Петрова.[72] Активно участвовал в кампаниях травли Б.Л. Пастернака и А.И. Солженицына.[73]

Иначе говоря, не простой подлец, а заказной.

http://www.slovo.ws/bio/rus/Kataev_Valentin_Petrovich/424.jpg

Рис. 18. Валентин Катаев

Илья (Иехиел-Лейб) Файнзильберг (Ильф) родился 4 октября 1897 годa в Одессе третьим из четырёх сыновей в семье банковского служащего Арье Беньяминовича Файнзильберга (1863—1933) и его жены Миндль Ароновны.

Измаил (укр. Ізмаїл)– город в Одесской области Украины, административный центр Измаильского района. Расположен на юго-западе области на реке Дунай в 80 километрах от берега Чёрного моря.[74]

Что касается отчества Александрович, здесь гораздо больше вариантов для поиска. Мы остановились на том, что скорее всего, это имя-отчество взято из трех источников:

1) Старший брат Ильфа, французский художник-кубист и фотограф (Срул Арьевич Файнзильберг (Саул Арнольдович Файнзильбер) также был известен как Сандро Фазини или Александр Фазини. В переводе с итальянского fazione (ит.) группировка, секта. В общем, «трест цветных металлов».

2) Александр Иванович Корейко – подпольный миллионер из романа служащих «треста цветных металлов», в описании образа которого есть явные намеки и на Булгакова, и на его персонажей:

3) Александр Семенович Рокк – «роково й» персонаж в повести Булгакова «Роковые яйца» (расшифровку его имени мы дадим когда-нибудь потом…)

Александр Иванович Корейко, один из ничтожнейших служащих «Геркулеса», был человек в последнем приступе молодости – ему было тридцать восемь лет. На красном сургучном лице сидели желтые пшеничные брови и белые глаза. Английские усики цветом тоже походили на созревший злак. Лицо его казалось бы совсем молодым, если бы не грубые ефрейторские складки, пересекавшие щеки и шею. На службе Александр Иванович вел себя как сверхсрочный солдат: не рассуждал, был исполнителен, трудолюбив, искателен и туповат.[75]

3 мая 1929 года Михаилу Афанасьевичу Булгакову исполнилось ровно 38 лет. Заменив в фамилии Корейко латинское «р» на русское («п») Получим фамилию Копейко – подпольного миллионера, “одного из ничтожнейших служащих «Геркулеса»”. Что и говорить, добрые ребята работали в «тресте цветных металлов».

О «белых глазах», точнее, о выцветших синих, мы уже сказали…

«Я узнал и проклятого Кондюкова, которого стошнило на автомобильной выставке…»

кундель (укр.) вівчарка, то есть овчарка

«…и тех двух, которые подрались на Шан-Зелизе…» Очевидно, здесь Булгаков обыгрывает отчество Алексея «Елисеевича», но в совершенно ином ракурсе:

Шан-Зелизе Елисейские Поля или Шанз-Элизе? (фр. avenue des Champs-Élyséesили просто les Champs-Élysées, даже очень просто les Champs)– одна из главных магистралей Парижа. Название происходит от Элизиума в греческой мифологии.[76] Элизиум – в античной мифологии страна блаженных, находится далеко на западе, в которой царит вечная весна. В Элизиуме без печали и забот проводят время выдающиеся герои древности, а так же люди, которые вели праведный образ жизни. Царствует в Элизиуме бог Кронос, а помогает ему сын Миноса Радамант. Иногда Элизиум размещают в подземном царстве.[77]

« …(один был, оказывается, Помадкин, другой Шерстяников)…»

Что касается Помадкина, то здесь присутствует прямая ассоциация с разорившимся «кондитером», но не только. Вспомним еще раз о Климе Чугункине:

Клим Григорьевич Чугункин, 25 лет, холост. Беспартийный, сочувствующий. Судился 3 раза и оправдан: в первый раз благодаря недостатку улик, второй раз происхождение спасло, в третий раз – условно каторга на 15 лет. Кражи. Профессия – игра на балалайке по трактирам.

Маленького роста, плохо сложен. Печень расширена (алкоголь). Причина смерти – удар ножом в сердце в пивной («стоп-сигнал», у Преображенской заставы).[78]

В данном случае Булгаков использует в полном смысле слова аналитический прием: фамилия Помадкин взята не только в качестве прямой ассоциации с кондитером, но и для того, чтобы подчеркнуть полную противоположность «кондитера» донору гипофиза и яичек («помадка» – «чугун») – кстати говоря, иную, в отличие от «треста цветных металлов». Таким образом, фамилия по своему смыслу является полной противоположностью фамилии Чугункин. Ни одна фило-«логическая» наука не позволяет сделать такой вывод, но в аналитической психологии наличие противоположностей не только подразумевается, но и постулируется. А в данном случае у психолога возникает ощущение сопричастности творчеству гения.

Что же касается Шерстяникова, здесь в общем-то все ясно:

Лабораторная собака приблизительно двух лет от роду. Самец. Порода дворняжка. Кличка – Шарик. Шерсть жидкая, кустами, буроватая, с подпалинами. Хвост цвета топленого молока. На правом боку следы совершенно зажившего ожога. Питание до поступления к профессору плохое, после недельного пребывания – крайне упитанный. Вес 8 кг (знак восклицат.). Сердце, легкие, желудок, температура...[79]

Затем торжественно распахнулись двери и Борменталь по приглашению Филиппа Филипповича ввел Шарикова. Тот бегал глазами, и шерсть на голове у него возвышалась, как щетка.[80]

А вот под «подрались» имеется в виду полная неудача рискованной операции по омоложению:

Пес собрал остаток сил и в безумии пополз из подворотни на тротуар. Вьюга захлопала из ружья над головой, взметнула громадные буквы полотняного плаката «Возможно ли омоложение?».

Натурально, возможно. Запах омолодил меня, поднял с брюха, жгучими волнами стеснил двое суток пустующий желудок, запах, победивший больницу, райский запах рубленой кобылы с чесноком и перцем. Чувствую, знаю – в правом кармане шубы у него колбаса. Он надо мной. О, мой властитель! Глянь на меня. Я умираю. Рабская наша душа, подлая доля![81]

Показание к операции: постановка опыта Преображенского с комбинированной пересадкой гипофиза и яичек для выяснения вопроса о приживаемости гипофиза, а в дальнейшем и о его влиянии на омоложение организма у людей.[82]

 

Поздним вечером поставили диагноз. Филипп Филиппович, как истый ученый, признал свою ошибку – перемена гипофиза дает не омоложение, а полное очеловечение (подчеркнуто три раза). От этого его изумительное, потрясающее открытие не становится ничуть меньше.[83]

 

Я не могу удержаться от нескольких гипотез: к чертям омоложение пока что. Другое неизмеримо более важное: изумительный опыт проф. Преображенского раскрыл одну из тайн человеческого мозга. Отныне загадочная функция гипофиза – мозгового придатка – разъяснена. Он определяет человеческий облик.[84]

 

– Но кто он – Клим, Клим, – крикнул профессор, – Клим Чугунов (Борменталь открыл рот) – вот что-с: две судимости, алкоголизм, «все поделить», шапка и два червонца пропали (тут Филипп Филиппович вспомнил юбилейную палку и побагровел) – хам и свинья... Ну, эту палку я найду. Одним словом, гипофиз – закрытая камера, определяющая человеческое данное лицо. Данное! «От Севильи до Гренады...» – Свирепо вращая глазами, кричал Филипп Филиппович, – а не общечеловеческое. Это – в миниатюре – сам мозг. И мне он совершенно не нужен, ну его ко всем свиньям. Я заботился совсем о другом, об евгенике, об улучшении человеческой породы. И вот на омоложении нарвался. Неужели вы думаете, что из-за денег произвожу их? Ведь я же все-таки ученый.[85]

Еще раз вспомним о том, что Элизиум – в античной мифологии страна блаженных, находится далеко на западе, в которой царит вечная весна. Таким образом, у нас начинают сходиться концы с концами, и нам видна истинная глубина Булгаковской мысли.

Теперь о «…скандалисте, показавшем кукиш…»:

Шариков сам пригласил свою смерть. Он поднял левую руку и показал Филиппу Филипповичу обкусанный с нестерпимым кошачьим запахом – шиш. А затем правой рукой по адресу опасного Борменталя из кармана вынул револьвер. Папироса Борменталя упала падучей звездой, а через несколько секунд прыгающий по битым стеклам Филипп Филиппович в ужасе метался от шкафа к кушетке. На ней распростертый и хрипящий лежал заведующий подотделом очистки, а на груди у него помещался хирург Борменталь и душил его беленькой малой подушкой.[86]

«…в Гранд-Опера'…»

Что касается «Гранд-Опера'». В повести «Собачье сердце» слово «óпера» не встречается ни разу, зато 20 раз встречается слово «операция» (операционная) и еще столько же раз слово «оперировать».

Но и это еще не все. Это блуждающее «з» в «Шан-Зелизе» всплывает совершенно в иных и очень неожиданных местах.

Во-первых, на советской сцене опера «Аида» была впервые поставлена 6 октября 1922 в Москве, в Большом театре). В роли Аиды– выступала известная оперная певица Ксения Георгиевна Держинская[87]. Как мы видим, ее фамилия отличается от фамилии «великого опера» Феликса Дзержинского лишь одной буквой «з».

Во-вторых, мы утверждаем, что эта строка из арии «К берегам священным Нила» тоже вставлена Булгаковым далеко не случайно. Поясним о чем идет речь.

Дело в том, что в 1923 году датский физик, в будущем лауреат Нобелевской премии и один из создателей современной физики, Нильс Хенрик Давид Бор (1885–1962)сформулировал количественно т.н. принцип соответствия, указывающий, когда именно существенны эти квантовые ограничения, а когда достаточна классическая физика (т.е. "священные берега Нила и опять беглая «з» или «с»”). [Повесть Булгакова «Собачье сердце» была написана в 1925 году.] В том же году Бору впервые удалось дать на основе своей модели атома объяснение периодической системы элементов Менделеева. Однако теория Бора содержала внутреннее противоречие в своей основе, поскольку она механически объединяла классические понятия и законы с квантовыми условиями, и не могла считаться удовлетворительной. Кроме того, она была неполной, недостаточно универсальной, так как не могла быть использована для количественного объяснения всего многообразия явлений атомного мира. Такой теорией явилась квантовая механика– теория движения микрочастиц. Бор создал первую квантовую теорию атома, а затем участвовал в разработке основ квантовой механики. Внёс также значительный вклад в развитие теории атомного ядра и ядерных реакций, процессов взаимодействия элементарных частиц со средой.[88]

Таким образом, вне всякого сомнения, Борменталь «Бор-менталь», «Бор в области мозга и психики» – фамилия говорящая. В повести Булгакова профессор Преображенский, совершив рискованную операцию, подошел к тем же «берегам священным Нильса», к которым подошел сам Нильс Бор в области ядерной и квантовой физики. Таков уровень острот Булгакова, но не двух, и не трех одесских «шуткарей з пид Одессы» .

Рис. 19. Оригинальная обложка
работы Юрия Анненкова

Рис. 20. Нильс Хенрик Давид Бор

Тем не менее фамилия Борменталь имеет и другой, прямо противоположный смысл, если вспомнить о том, что у доктора и у Ильфа было одинаковое и довольно редкое отчество – Арнольдович. Тогда, принимая во внимание, что бор – это «стальное сверло различной формы с насечками, приводимое во вращение бормашиной в зубоврачебной практике», то Бор-менталь – это, грубо говоря, Долбо..б. Судя по всему «Измаиловичи» так ее и прочли, о чем говорит сконструированная ими фамилия «Синдик…».

И, наконец, в-третьих. Кличка пса Шарик, и фамилия будущего «первочеловека» Шариков, казалось бы, вполне народны и взяты из воздуха. Но Булгакову, который очень любил играть на бильярде ­– играл даже с Маяковским, которого не мог терпеть, удалось совместить народное с образом и даже символом бильярдного шара, который неумелые игроки (Шарик «на воле») молотят кием, не умея загнать его в лузу. Тогда как опытному игроку ­– мастеру, творцу, каким были и Булгаков и его главный герой, профессор Преображенский, казалось бы, достаточно одного удара, чтобы шар оказался в лузе (Шариков после операции). Теперь самое время вспомнить о том самом сне из «Дьяволиады», который мы интерпретировали «как бильярдный шар на зеленом столе».

Борменталь, вытянувшись на цыпочках, стоял в глубокой луже, на паркете передней, и вел переговоры через чуть приоткрытую дверь на цепочке.[89]

На сей раз в лузе (луже) оказался не шар (Шариков), а кий (Бор-менталь). Это случилось, после того, как Шариков сорвал кран в туалете, погнавшись за котом. И снова эта беглая буква «з» в сочетании «луза» – «лужа».

Так «каламбурят» гении.

Что же касается имени Шарикова – Полиграф Полиграфович – оно тоже имеет свои корни, поэтому на нем мы остановимся подробнее. Снова обратимся к повести Булгакова:

Я – красавец. Быть может, неизвестный собачий принц-инкогнито, размышлял пес, глядя на лохматого кофейного пса с довольной мордой, разгуливающего в зеркальных далях. –Очень возможно, что бабушка моя согрешила с водолазом. То-то я смотрю – у меня на морде – белое пятно.

Откуда оно, спрашивается? Филипп Филиппович – человек с большим вкусом – не возьмет он первого попавшегося пса-дворнягу.[90]

Вы ведь, так сказать, – неожиданно явившееся существо, лабораторное. – Филипп Филиппович говорил все менее уверенно.

Человек победоносно молчал.

– Отлично-с. Что же, в конце концов, нужно, чтобы вас прописать и вообще устроить все по плану этого вашего домкома? Ведь у вас же нет ни имени, ни фамилии.

– Это вы несправедливо. Имя я себе совершенно спокойно могу избрать.

Пропечатал в газете и шабаш.

– Как же вам угодно именоваться?

Человек поправил галстук и ответил:

Полиграф Полиграфович.

– Не валяйте дурака, – хмуро отозвался Филипп Филиппович, – я с вами серьезно говорю.

Язвительная усмешка искривила усишки человека.

– Что-то не пойму я, – заговорил он весело и осмысленно. – Мне по матушке нельзя. Плевать – нельзя. А от вас только и слышу: «дурак, дурак». Видно только профессорам разрешается ругаться в ресефесере.

Филипп Филиппович налился кровью и, наполняя стакан, разбил его. Напившись из другого, подумал: «еще немного, он меня учить станет и будет совершенно прав. В руках не могу держать себя».

Он повернулся на стуле, преувеличенно вежливо склонил стан и с железной твердостью произнес:

– Из-вините. У меня расстроены нервы. Ваше имя показалось мне странным. Где вы, интересно знать, откопали себе такое?

– Домком посоветовал. По календарю искали – какое тебе, говорят? Я и выбрал.

– Ни в каком календаре ничего подобного быть не может.

– Довольно удивительно, – человек усмехнулся, – когда у вас в смотровой висит.

Филипп Филиппович, не вставая, закинулся к кнопке на обоях, и на звонок явилась Зина.

– Календарь из смотровой.

Протекла пауза. Когда Зина вернулась с календарем, Филипп Филиппович спросил:

– Где?

– 4-го марта празднуется.

– Покажите... Гм... Черт... В печку его, Зина, сейчас же.

Зина, испуганно тараща глаза, ушла с календарем, а человек покачал укоризненно головою.[91]

Что же такого мог прочитать в календаре 4 марта Филипп Флиппович, что просто взбеленился, а не просто вышел из себя. Заглянем в «энциклопедический» календарь четвертого марта:

4 марта 1918г. Центральная Рада приняла постановление о регистрации гражданства Украины.

Православные именины Агафона, Георгия и др.[92]

Агафон (Агатон) – персонаж древнегреческой мифологии, сын Приама от наложницы. Имя a-ka-to[93]

Приа?м (лат.Priamus, греч. Πρ?αμος) – персонаж древнегреческой мифологии, последний троянский царь, шестой по счёту царь Трои; правил 40 лет. «Имя Приама – это достоверно эпитет хетто-лувийского происхождения со значением «первый», «лучший».[94]

Вряд ли все это побудило Филиппа Филипповича сжечь календарь:

«День советской печати» – 5 мая – был приурочен к выходу первого номера большевистской газеты «Правда». [95]

Рис. 21. Заголовок газеты «Правда» в наше время

6-я Всероссийская (Пражская) конференция РСДРП(б) приняла по инициативе В.И.Ленина решение о выпуске массовой рабочей большевистской ежедневной газеты и 22 апреля (5 мая) 1912г. вышел первый номер «Правды».

Дело в том, что 22 апреля – день рождения Ульянова-Бланка-Ленина.

С одной стороны, – прямой намек на идентичность Ульянова–Бланка–Ленина и Полиграфа Полиграфовича (кстати говоря, в русском языке слово «бланк» имеет и полиграфический смысл. Бланк – это 1. Лист бумаги с частично напечатанным стандартным текстом (включая заголовок), предназначенный для единообразного оформления документов, сообщений и т.п. 2. Документ, подписанный выдавшим его лицом, но не заполненным текстом.). Так что эта идентичность весьма прочная. А с другой – с точки зрения игры слов – Поли-граф Поли-графович (т.е. Много-граф Много-графович) – что не менее серьезно – Ульянов–Бланк–Ленин, как и Шариков, является потомственными дворнягами, дворнягами, по крайней мере, во втором поколении, а отнюдь не дворянами… Что же касается «бабушки», согрешившей с «водолазом», точнее «матери ­ – Марии Бланк», об этом как-нибудь в другой раз, в другой статье…

http://www.animalist.ru/images/bakhtin/13112008085825.jpg

 

Рис. 22. В.И.Ленин в гриме и парике 1917 г.[98]

 

Рис. 23. «Вечно ваш Шариков»[96],
рисунок Виктора Бахтина

 

Рис. 24. Владимир Татлин[97]

 

По поразительному стечению обстоятельств (или иронии судьбы) Всемирный день свободы печати (на других официальных языках ООН: англ. World Press Freedom Day, исп. Día Mundial de la Libertad de Prensa, фр. Journée internationale de la liberté de la presse ) – отмечается ежегодно 3 мая начиная с 1994 года. Провозглашен Генеральной Ассамблеей ООН в специальной резолюции от 20 декабря 1993 года (Резолюция № A/DEC/48/432). [99]

Дело в том, что 3 мая 1891 года родился Михаил Афанасьевич Булгаков.

Можно бесконечно спорить о том, существует или нет коллективное бессознательное, но на наш взгляд, Генеральная Ассамблея ООН не могла сделать лучшего подарка Михаилу Афанасьевичу, в особенности, с учетом того, о чем мы писали выше.

Наверное, в том и состоит особенность гениального писателя, чтобы использовать народные выражения и «простые» имена, чтобы одним их использованием усилить глубину своей мысли…

 

А теперь поговорим о еще одном блестящем ходе Булгакова. Мы знаем, что профессор Филипп Филиппович Преображенский постоянно напевает арию из оперы Джузеппе Верди «Аида»:

Вечерами пречистенская звезда скрывалась за тяжкими шторами и, если в Большом театре не было «Аиды» и не было заседания всероссийского хирургического общества, божество помещалось в кабинете в глубоком кресле. Огней под потолком не было. Горела только одна зеленая лампа на столе. Шарик лежал на ковре в тени и, не отрываясь, глядел на ужасные дела. В отвратительной едкой и мутной жиже в стеклянных сосудах лежали человеческие мозги. Руки божества, обнаженные по локоть, были в рыжих резиновых перчатках, и скользкие тупые пальцы копошились в извилинах. Временами божество вооружалось маленьким сверкающим ножиком и тихонько резало желтые упругие мозги.

– «К берегам священным Нила», – тихонько напевало божество, закусывая губы и вспоминая золотую внутренность большого театра.[100]

А также серенаду Дон Жуана из поэмы Алексея Константиновича Толстого«Дон Жуан» (Часть 1, сцена «Ночь. Гулянье у фонтана»):

– Так растрогали, так растрогали... Спасибо вам, – говорил Филипп Филиппович, – голубчик, я иногда на вас ору на операциях. Уж простите стариковскую вспыльчивость. В сущности ведь я так одинок... «От Севильи до Гренады...»

 

Серенада Дон Жуана

Гаснут дальней Альпухарры
Золотистые края,
На призывный звон гитары
Выйди, милая моя!
Всех, кто скажет, что другая
Здесь равняется с тобой,
Всех, любовию сгорая,
Всех зову на смертный бой!

От лунного света зардел небосклон,
О, выйди, Нисета, скорей на балкон!

От Севильи до Гренады
В тихом сумраке ночей
Раздаются серенады,
Раздается стук мечей;
Много крови, много песен
Для прелестных льется дам -
Я же той, кто всех прелестней,
Песнь и кровь мою отдам!

От лунного света горит небосклон,
О, выйди, Нисета, скорей на балкон![101]

Кстати говоря, эту поэму А. К. Толстой посвятил памяти Йоганна Хризостома Вольфганга Теофила Моцарта, известного как Вольфганг Амадей Моцарт и Эрнста Теодора Вильгельма Амадея Гофмана.

Здесь интересно то, что имя Амадей (Amadeus) и великий композитор (Моцарт), и великий писатель и музыкант (Гофман) присвоили себе сами, оно не было дано им от рождения. Причем Гофман взял это имя, подражая Моцарту. В таком случае особенно и интересно, что оно значит. Вот все слова, близкие по звучанию и, возможно, по смыслу, которые нам удалось найти:

amadou (фр.) трут

amadouer (фр.) задабривать, умасливать, улещивать

amado (исп.) любимый, возлюбленный

Здесь мы не будем ни делать далеко идущих выводов, ни проводить дальнейших исследований: мы и так уже отклонились от темы. Однако эпиграф, взятый А. К. Толстым к своей поэме, заслуживает того, чтобы его привести полностью:

Но таково несчастное последствие грехопадения, что враг получил силу подстерегать человека и ставить ему злые ловушки даже в его стремлении к высшему, в котором сказывается его божественная природа. Это столкновение божественных и демонических сил обуславливает понятие земной жизни, точно также, как одержанная победа – понятие жизни неземной.

Э. Т. А. Гофман.[102]

Что же касается оперы Верди «Аида», то в данном случае скорее всего речь идет не о сюжете, так как он довольно прост. Действие происходит в Мемфисе и Фивах во времена владычества фараонов. В опере повествуется о несчастной любви предводителя египетских войск Радамеса и эфиопской рабыни Аиды – дочери эфиопского царя, с войсками которого сражаются египтяне.[103] Гораздо больше интереса вызывает само имя Аида:

Это имя было изобретено Огюстом Мариетом для сценария «Аида» Джузеппе Верди. Вероятно, оно образовано от Аиата/Аэта, женского варианта к имени Аэтос (жрец Пта, упоминаемый в надписи на Розеттском камне). В опере Аида– имя эфиопской принцессы.

Кроме того, происхождение имени Аида возводят к африканским языкам: на языке игбо Ада означает «первая дочь», на языке йоруба элемент Adé в именах означает «королевская власть», на языке суахили ada (заимствование из арабского)– «награда».

Арабское имя Аида означает «гостья» или «возвращающаяся»[104]

И, наконец, мы доходим до глубин:

Птах, Пта – один из древнейших богов древнеегипетского пантеона, бог искусств и ремесел, а в мемфисской космогонии – бог-творец. Птах создал мир «сердцем и языком»: он называл имена всех предметов, и те появлялись. Древнеегипетский город Мемфис был одним из центров художественного творчества, которому покровительствовали жрецы храма Птаха. Культ Птаха имел общеегипетский характер, был распространен также в Нубии. Палестине, на Синае. Птах изображался в виде человека в одеянии, плотно облегающем и закрывающем его, кроме кистей рук, держащих посох «уас». Согласно богословским произведениям мемфисских жрецов (т. н. «Памятник мемфисской теологии»), Птах – демиург, создавший первых восемь богов (своих ипостасей – Птахов), мир и все в нем существующее (животных, растения, людей, города, храмы, ремесла, искусства и т. д.) «языком и сердцем», задумав творение в своем сердце и назвав задуманное языком. Он состоит во главе мемфисской эннеады (девятки) богов. Глава гелиопольской эннеады Атум также происходит от Птаха, т. о. к Птаху восходят и девять богов Гелиополя. Птах считался покровителем ремесел (поэтому в Древней Греции он отождествлялся с Гефестом), искусства, а также богом истины и справедливости. Женой Птаха была Сехмет, сыном – Нефертум. В поздний период его сыном называли также Имхотепа (мудреца и врачевателя, обожествленных верхов, сановника фараона Джосера и строителя его пирамиды, 28 в. до н. э.).[105]

Рис. 25. Пта

И здесь мы снова можем оценить ту глубину, в которую ведет нас Булгаков.

Если еще раз вспомнить о пирушке и кондитере, то, кроме сказанного выше, в повести «Собачье сердце» есть фрагмент, который мог вполне побудить авторов из «треста цветных металлов» написать про то и другое.

Кондитер – это профессиональный повар, создающий кондитерские изделия, десерты, и другую запечённую еду. Представителей этой профессии можно встретить в крупных отелях, ресторанах и пекарнях. Реже кондитером называется человек, чей бизнес связан с продажей кондитерских изделий.

Кондитер занимается приготовлением различных видов теста, начинок, кремов по заданной рецептуре. Выпекает и украшает продукцию. Это высококачественные, разнообразного вида, вкуса и аромата пищевые продукты. Большая часть работ выполняется вручную с помощью специальных инструментов, превращая профессию кондитера в искусство.[106]

А вот и сам булгаковский текст:

 

На разрисованных райскими цветами тарелках с черной широкой каймой лежала тонкими ломтиками нарезанная семга, маринованные угри. На тяжелой доске кусок сыра со слезой, и в серебряной кадушке, обложенной снегом, – икра. Меж тарелками несколько тоненьких рюмочек и три хрустальных графинчика с разноцветными водками. Все эти предметы помещались на маленьком мраморном столике, уютно присоединившемся к громадному резного дуба буфету, изрыгающему пучки стеклянного и серебряного света. Посреди комнаты – тяжелый, как гробница, стол, накрытый белой скатертью, а на ней два прибора, салфетки, свернутые в виде папских тиар, и три темных бутылки.

 

– Сюда их, – хищно скомандовал Филипп Филиппович. – Доктор Борменталь, умоляю вас, оставьте икру в покое. И если хотите послушаться доброго совета: налейте не английской, а обыкновенной русской водки.

Красавец тяпнутый – он был уже без халата в приличном черном костюме – передернул широкими плечами, вежливо ухмыльнулся и налил прозрачной.

 

– Ново-благословенная? – осведомился он.

– Бог с вами, голубчик, – отозвался хозяин. – Это спирт. Дарья Петровна сама отлично готовит водку.

– Не скажите, Филипп Филиппович, все утверждают, что очень приличная – 30 градусов.

– А водка должна быть в 40 градусов, а не в 30, это, во-первых, – а во-вторых, – бог их знает, чего они туда плеснули. Вы можете сказать – что им придет в голову?

– Все, что угодно, – уверенно молвил тяпнутый.

– И я того же мнения, – добавил Филипп Филиппович и вышвырнул одним комком содержимое рюмки себе в горло, – ...Мм... Доктор Борменталь, умоляю вас, мгновенно эту штучку, и если вы скажете, что это... Я ваш кровный враг на всю жизнь. «От Севильи до Гренады...».

Сам он с этими словами подцепил на лапчатую серебряную вилку что-то похожее на маленький темный хлебик. Укушенный последовал его примеру. Глаза Филиппа Филипповича засветились.

– Это плохо? – Жуя, спрашивал Филипп Филиппович. – Плохо? Вы ответьте, уважаемый доктор.

– Это бесподобно, – искренно ответил тяпнутый.

– Еще бы... Заметьте, Иван Арнольдович, холодными закусками и супом закусывают только недорезанные большевиками помещики. Мало-мальски уважающий себя человек оперирует закусками горячими. А из горячих московских закусок – это первая. Когда-то их великолепно приготовляли в славянском базаре. На, получай.

 

– Еда, Иван Арнольдович, штука хитрая. Есть нужно уметь, а представьте себе – большинство людей вовсе есть не умеют. Нужно не только знать, что съесть, но и когда и как. (Филипп Филиппович многозначительно потряс ложкой). И что при этом говорить. Да-с. Если вы заботитесь о своем пищеварении, мой добрый совет – не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И – боже вас сохрани – не читайте до обеда советских газет.[107]

Быть может, теперь эта последняя фраза фрагмента стала нам несколько понятнее.

Если хотя бы на короткое время сопоставить уровень даже этой ранней повести Михаила Булгакова с юмористической продукцией «треста цветных металлов» типа «Торговля товарами камвольного треста Б. А. Лейбедев», «Парча и утварь для церквей и клубов» или «Бакалейная лавка X. Робинзон и М. Пьятница»,[108] то оказывается, что все эти Экс-Робинзоны и Пья(т)ницы, Ле(й)бедевы, Кукушкин(д)ы, Галкин-Палкин-Чалкин и Малкин-Залкинды – это просто местечковый жаргон Измаиловичей, и не более того.

Часть 3. О тех, кто был до нас, – тем, кто будет после

И, наконец, нам хочется остановиться еще на одной вещи, которая имеет к Булгакову косвенное отношение. Речь идет о литературоведении, посвященном этому великому русскому писателю. Есть литературоведы и литературоведы (мы себя к таковым не относим). Мы хотим выразить свою благодарность Мариэтте Омаровне Чудаковой за ее огромный труд и, в честности, за книгу «Жизнеописание Михаила Булгакова», которую мы постоянно цитировали и на которую во многом опирались в своих выводах. И если даже М. Чудакова придерживается своих прежних взглядов на «выдающегося большевика» Якуба Ганецкого, то это никак не умаляет значения ее титанического труда, результатами которого, мы уверены, будут пользоваться еще многие поколения людей, не равнодушных к судьбе и творчеству великого русского писателя.

Есть другие булгаковеды, например, Тартусской школы. К ним мы относим прежде всего, И. Белобровцеву и С. Кульюс, которых мы, наверное тоже будем цитировать, если будем писать о главном «закатном романе Булгакова». Что же касается таких работ, как статья А. Данилевского «Толстые в “Собачьем сердце”»[109], то несмотря на все остроумие ее темы, и, соответственно, названия статьи, эта работа носит поисковый характер, и, по нашему совсем не профессионально-литературоведческому мнению, скорее эта тема овладела автором, чем он ею.

Разумеется, мы с должным вниманием относимся к творчеству Б. Соколова и еще ряда литературоведов, без которых нам очень трудно будет писать что-либо о Булгакове, если даже мы не во всем или во всем не согласны с ними.

Есть еще одна категория литературоведов, которые что-то пишут о творчестве Булгакова из конъюнктурных, в особенности, «научных» побуждений. Мы понимаем их мотивы и относимся к их текстам так же правильно, сколь правильны сами их тексты.

И, наконец, есть еще одна категория «литературоведов», мотивация которых тоже вполне понятна, которых обязательно нужно цитировать, но о которых не хочется говорить, но придется. Как и сначала, вспомним Александра Галича:

«Даже киевские письмэнники на поминки его поспели». – Речь пойдет о Лидии Яновской и ее книге «Записки о Михаиле Булгакове».[110]

Рис. 26. Яновская Лидия Марковна

Литературовед. Текстолог.
Первоисследователь творчества И.Ильфа
и Е.Петрова и Михаила Булгакова. [111]

Мы постараемся комментировать как можно меньше, а сначала приведем из этой книги несколько цитат, а в самом конце кое-что добавим от себя:

Тогда, в начале 80-х, меня уже занимала эта тема – Булгаков и Маяковский. Но когда я взяла в руки снимок – а добрейший Лаврентьев мне его, конечно же, подарил, – меня поразило совсем другое.

Собственно, снимков было два. Тускло отпечатанные, с плохо проработанным фоном, они были сделаны 17 апреля 1930 года, в день похорон Маяковского, на подворье Клуба писателей на улице Воровского в Москве. («А откуда известно, что подворье Клуба писателей?» – с профессиональной придирчивостью спрашивала я, вглядываясь в туманные пятна фона. «Не сомневайтесь, это оно» – отвечал Лаврентьев со столь же профессиональной уверенностью знатока фотографии и Москвы.)

На одном из снимков большая группа: художник М. А. Файнзильберг, Евгений Петров, Валентин Катаев, Серафима Суок-Нарбут, Юрий Олеша, Иосиф Уткин.

На другом трое: Валентин Катаев, Михаил Булгаков, Юрий Олеша.

Снимки сделаны явно одним аппаратом, с одной точки, с промежутком в полминуты-минуту: Серафима Суок отошла, на ее месте подошедший к снимающимся мрачнейший Булгаков.

Странность этих снимков была вот в чем: на них не было Ильи Ильфа. Это ведь его окружение – его брат Михаил Арнольдович Файнзильберг, его соавтор Евгений Петров, его друзья Катаев и Олеша. И Булгаков... Где-то здесь должен быть Ильф!

Может быть, Ильфа не было на похоронах Маяковского? Вспоминаю: был! Есть запись в набросках к «Золотому теленку». Не припомню, почему эта запись не была включена в мою книгу «Почему вы пишите смешно?» (книгу об Ильфе и Петрове), с удовольствием приведу ее здесь:

«Остап на похоронах Маяковского. Начальник милиции, извиняясь за беспорядок: – Не имел опыта в похоронах поэта. Когда другой такой умрет, тогда буду знать, как хоронить.

И одного только не знал начальник милиции – что такой поэт бывает раз в столетье».[112]

В его [Кривоносова] руках оказался конверт с надписью: «Фотографии Ю. К. Олеши в группе с М.А.Булгаковым и В.П.Катаевым на похоронах В.В.Маяковского». Из конверта выскользнули три отпечатка одного и того же снимка. Два отпечатка – явные репродукции – наш исследователь отложил в сторону. В третий впился: снимок был напечатан с оригинального негатива. Та же бумага, что и на снимке, где траурные полотнища и на балконе оркестр. Тот же характер эмульсии, та же «полумягкая» печать, те же мельчайшие белые точки по всему полю... Короче, это была известная нам «выкадровка» с тремя персонажами – Катаев, Булгаков, Олеша, – и сделана она была Ильфом.

Задача была решена. Но судьба – в награду за упорство, должно быть, – выдала исследователю подарок. Перевернув драгоценный листок снимка, Кривоносов увидел на обороте две надписи. Одна, более поздняя, светлыми чернилами: «Похороны Маяковского, 1930 г. Катаев, Булгаков, Олеша». И другая, ранняя, другим почерком, темно-синим карандашом: «Сн/имал/ Ильф».

Снимал Ильф![113]

…Просто кому-то в Москве влепили выговор за издание таких не подходящих советской литературе писателей. Кого-то погнали с работы. Да в печати прошло несколько грязных и бездарно плоских статей. В них фигурировали как бы три писателя: «Ильф и Петров и в особенности Илья Ильф» (Б.Горбатов); указывалось, что эти писатели принадлежали к той «южнорусской школе», которая культивировала «одесский жаргон» и тем нанесла большой ущерб развитию художественного языка советской литературы» (А.Тарасенков); устанавливалось их неуважение к классической, в частности гоголевской, традиции (В.Ермилов) и многое другое, впрочем, столь же неинтересное.

И еще в Киевском университете состоялось совместное заседание ректората, парткома и декана филологического факультета, известного украинского критика. Солидные профессора решали на этом заседании актуальнейший вопрос: что делать со студенткой Лидией Г. (я тогда еще не была Яновской), написавшей, как говорили, ужасно интересную дипломную работу об Ильфе и Петрове. Сразу же, еще до защиты, исключить ее из университета? Или защиту все-таки допустить, а уж потом студентку отдать под суд за что-нибудь такое подходящее? И если отдать под суд; то какой ей дать «срок», чтобы было славно и нравоучительно? (Вопрос о «сроке» тогда решал не суд; это определялось заранее.)

На одно из представительных заседаний вызвали и студентку, и секретарь парткома, маленький и верткий человек, почему-то похожий на Геббельса в карикатурах, резвясь, расспрашивал, почему ее фамилия так похожа, на фамилию только что разоблаченного «космополита», не родня ли она ему и не этим ли объясняется ее странное увлечение такой неподходящей темой, как творчество Ильфа и Петрова. А неподвижные лица преподавателей, еще недавно ставивших пятерки этой самой студентке на экзаменах, были при этом исполнены важности.[114]

Ильф и Петров вернулись в литературу с первыми же проблесками «оттепели» – они были любимыми писателями поколения, так трагически победившего в великой войне. Дипломатичнейший К. М. Симонов, как и полагалось, с множеством оговорок; но тем не менее упорно продвигая свою мысль, высказался в печати о том, что Ильфа и Петрова нужно переиздать. И вскоре, еще в 50-е, их романы были переизданы. Правда, с купюрами. И уже в начале 60-х вышло пятитомное Собрание сочинений. Правда, тоже с купюрами в романах; без фельетона «Их бин с головы до ног», без рассказов о Колоколамске... И моя книга об Ильфе и Петрове тоже вышла – в рубцах купюр, почти лишенная фотографий, но все-таки вышла и даже была переиздана...

Шли бесконечные тиражи «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка», и рынок не насыщался, и реплики из сочинений Ильфа и Петрова звучали в газетах, на телевидении, на улице, дома, входили в язык, звонко, язвительно, радостно украшали живую речь, как до этого в истории русской литературы было только с «Баснями» Крылова и «Горем от ума» Грибоедова...

Я упустила момент, когда все началось снова. Когда это произошло? В самом конце 60-х? Или уже в 70-е? И снова, как обрывки дурного сна, стали всплывать формулы, памятные по 1949 году. Обвинения Ильфа и Петрова в социальной безнравственности (О.Михайлов). Обвинения в засорении языка (М. Чудакова). Какие-то туманные намеки... Какие-то ссылки на неизвестно что... Писали не только О. Михайлов и М. Чудакова. Просто эти имена мелькали особенно часто. И поражала синхронность мысли этих двух властителей дум российской интеллигенции, принадлежавших к столь разным, считалось даже – противоположным, литературным лагерям: за Олегом Михайловым стояли «Литературная Россия» и «Наш современник», за Мариэттой Чудаковой – «Литературная газета» и «Новый мир». И только равная ненависть к покойному Илье Ильфу трогательно объединяла их.

«Новые» были эрудированней и писали эффектней. Куда Борису Горбатову до Олега Михайлова! Или А.Тарасенкову с В.Ермиловым до Мариэтты Чудаковой...

У Горбатова было по-партийному прямо и грубо: дескать, в романах Ильфа и Петрова много «обывательского», много «безыдейного, пустого юмора ради юмора». И все понимали, что это чушь.

А Михайлов писал красиво: «Смех в «Двенадцати стульях» и «Золотом теленке»... это смех неозабоченных людей»; сравнивал Ильфа и Петрова с «бездумным Аркадием Аверченко, смех которого дооктябрьская «Правда» недаром – как уверял Михайлов – назвала сытым». И начинало казаться, что в этом есть какая-то мысль. Хотя и оставалось неясным, почему два тощих журналиста «Гудка», сочинявших по вечерам в прокуренной и опустевшей редакции, за голыми, заляпанными чернилами столами свой смешной роман, были более «сытыми», чем литературный вельможа Олег Михайлов...

И знаменитый Ермилов, вероятно, снял бы шляпу перед Чудаковой, сообщившей в конце концов со страниц «Литературной газеты», что Ильф и Петров просто продались советской власти... с целью разгрома русской классики.

Но... на свете ничего не бывает «снова», и все всегда, повторяясь, происходит иначе. «Иначе» на этот раз заключалось не только в том, что «новые» писали грамотней, но и в том, что вся эта грамотность и пальба уже не имели значения. Статья Чудаковой в «Литературной газете» была всего-навсего статьей Чудаковой, а не «указанием сверху», как появившаяся за сорок лет до того и в той же газете статья А. Тарасенкова.

Да и не читали граждане статьи Чудаковой по причине исключительной скучности этих статей. Ильфа и Петрова читали, потому что в периоды общественных бедствий человеческой душе так нужна хрупкая защита юмора. И по-прежнему шли, не насыщая рынок, тиражи «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка». И все так же дерзко звучали с газетных листов и с телевизионного экрана, в толпе и дома реплики Остапа Бендера, обруганного равно и очень похоже Б.Горбатовым и О.Михайловым.

Поэтому я не слишком близко приняла к сердцу, когда в феврале 1991 года...

В феврале 1991 года ко мне в Харьков позвонили из московского журнала «Октябрь», а потом и приехала очаровательная молодая дама, сотрудница этого журнала. Мир собирался в мае 1991 года отмечать столетие со дня рождения Михаила Булгакова, и «Октябрь», в ту пору самый прогрессивный, самый смелый и, естественно, самый популярный толстый журнал в стране, пожелал украсить свой майский номер главами из моей книги о Булгакове «Треугольник Воланда», которая как раз тогда находилась в лихорадке последней правки.

Польщенная вниманием знаменитого журнала, я, конечно, постаралась выбрать то, что считала лучшим, – уже вычитанные главы о третьей редакции романа «Мастер и Маргарита» и, в связи с этим, об отношениях Булгакова и Ильфа. Здесь была новая информация, новые идеи, никогда не публиковавшиеся фрагменты из рукописей «Мастера и Маргариты» – короче, как раз то, что, по-моему, нужно было журналу.

К моему удивлению, сотрудница журнала мягко, но с профессиональной редакторской непреклонностью предложенные мною главы отвела и выбрала другие, с моей точки зрения еще сыроватые. И по тому, как осторожно она обходила имя Ильфа, было видно, что таково задание редакции.

«Что, у российской общественности опять конфликты с покойным Ильей Ильфом?» – попробовала пошутить я, но молодая дама не улыбнулась.

Гостья спешила. С отобранной пачки листов – это были машинописные черновики, правленные от руки, – знакомый инженер, сунув кому-то бутылку водки, срочно сделал у себя на заводе довольно грязную ксерокопию, радостная дама тут же увезла ее в Москву, и в назначенный срок главы из книги появились в журнале. Те, разумеется, в которых не упоминалось имя Ильфа.

А через короткое время, в июне того же года, прояснилась и таинственная загадка ситуации: другое, еще более прогрессивное, смелое и, соответственно, популярное издание, газета «Московские новости», опубликовало статью авторитетнейшего литературоведа Людмилы Сараскиной «Ф. Толстоевский против Ф.Достоевского», где потрясенному человечеству были открыты наконец глаза на то, что Ильф и Петров были не более чем «наемной литературой», «обслуживавшей режим» и выступавшей против корифеев русской дореволюционной культуры вообще и великого русского писателя Федора Достоевского в частности.

Это была замечательная статья.

Она начиналась с заявления, что Ильф и Петров нарушили «пределы нравственно допустимого в сатире». (И тотчас стукнуло в голове пушкинское – поэзии, которая выше нравственности», и сразу же за этим слова Михаила Булгакова: «Вряд ли найдется в мире хоть один человек, который бы предъявил властям образец сатиры дозволенной».)

Далее в статье шли гневные слова: «издевательство», «комическое осквернение», «комическое передразнивание, призванное снизить бытовой образ писателя», иллюстрируясь бедной подписью отца Федора из «Двенадцати стульев»: «Твой вечно муж Федя».

Оказывается, наглецы-юмористы использовали подпись великого Достоевского, именно так подписывавшего свои письма к жене: «Твой вечно муж Федя»...

(Боже! — опять стукнуло в голове. Хорошо еще, что она забыла: «Грузите апельсины бочках. Братья Карамазовы». И не заметила: «Графиня изменившимся лицом бежит пруду». Какая возможность уличить в нарушении пиетета еще и к Льву Толстому!).

Тут же разоблачался рассказ Евгения Петрова «Идейный Никудыкин», один из самых ранних его рассказов, довольно ехидно высмеявший русских «нудистов», не то всего лишь призывавших раздеться, не то действительно прошедших нагишом по Москве в начале 20-х годов.

Ах, не верьте простодушной интонации двадцатилетнего Е.Петрова! Л. Сараскина обнаружила, что уже этот рассказ самым злостным образом был направлен против писателя Достоевского и даже «ударял по вершинным точкам творчества опального писателя, выявляя тотальную несовместимость его художественной идеологии с господствующим режимом».

(Но позвольте — уже не стукнуло, а только пискнуло в голове, — ведь Достоевский, сколько помнится, к «нудистам» не принадлежал, и в обществе появлялся не иначе как вполне одетым?)

Самый псевдоним Ф. Толстоевский, который сочинили Ильф и Петров после выхода и неожиданного успеха «Двенадцати стульев», псевдоним, полный веселой иронии над самими собой, тоже, как открыла Сараскина, свидетельствовал о злодейском намерении «освободиться от угнетавшего авторитета корифеев».

И т.д. и т.п.

В конце сочинения сообщалось, что полностью «большая статья на эту тему» будет опубликована в журнале «Октябрь».

Что ж, кто любит попа, а кто попадью, не так ли? Одни ценят хороший юмор, другие – так сказать, маленькие «Саванарыло» (использую образ из фельетонов Ильфа и Петрова) юмор на дух не переносят?

Да нет, любят в редакции журнала «Октябрь» Ильфа и Петрова. И у сотрудников «Московских новостей» тоже наверно, стоят на полке, и, может быть, даже прямо в редакции, любимые веселые романы. Просто слишком долгая война с «Молодой гвардией» и «Нашим современником» не прошла даром: известно, что логика и лексика противника прилипчивы, как вирус. И на очередном витке российской нравственности – в который раз! – входило в моду долбать русскоязычного писателя Илью Ильфа и примкнувшего к нему Евгения Петрова. А редакторы престижных изданий, как известно, больше всего на свете боятся отстать от моды.

Я так и не поинтересовалась, опубликовал ли журнал «Октябрь» большую статью «на эту тему» и удалось ли Л. Сараскиной доказать, что Ильф и Петров – не большие писатели, а всего лишь талантливые подонки. Как-то не хотелось этим интересоваться. В «Московские новости» написала, потому что этого требовал долг чести, и редакция, у которой, видимо, было другое представление о чести, сделала вид, что письмо не получила. От всего этого слабо, но тошнотворно пахло 1949 годом, и я подумала, что напрасно не спешу с уже принятым решением о выезде.

На харьковском почтамте висело объявление – приказ министра связи Украины – о том, что в Израиль и США от одного отправителя принимается только одна бандероль весом в 3 кг, «так как функционирование почтовых служб во Всемирном почтовом союзе содействует развитию культурных связей между народами». Стояла тихая очередь с книжками в полиэтиленовых пакетах. Никто не пытался спрашивать, почему «культурные связи между народами» нужно развивать в количестве трех килограммов из одних рук. Примерно у каждого третьего сквозь мутный полиэтилен просвечивали Ильф и Петров... Чтобы отправить «своего» Ильфа и Петрова, пришлось съездить несколько раз. Потом – с Гоголем. Потом – с Булгаковым...

А теперь я хочу посвятить читателя в те вопросы, которые так не подошли очень благожелательному ко мне журналу «Октябрь» в перестроечном 1991 году.

 

Вокруг романа «Мастер и Маргарита», как известно, сложилось множество самых невероятных легенд. В их числе легенда о некой причастности Ильфа и Петрова к трудной судьбе романа.

Впервые и, так сказать, печатно эта история была изложена в книге Олега Михайлова «Верность» (Москва, «Современник», 1974). По этой книге мы ее и процитируем.

«Замечательно, что по свидетельству очевидца И. Ильф и Е. Петров, прочитав роман Булгакова (в одном из ранних вариантов), убеждали автора «исключить все исторические главы» и переделать его в юмористический детектив.

– Тогда мы гарантируем, что он будет напечатан.

Когда они ушли, Булгаков горько сказал:

– Так ничего и не поняли... А ведь это еще лучшие...»

Замечательной в этом трогательном рассказе была ссылка на таинственного «очевидца». И еще замечательней: «Мы гарантируем» – в устах Ильи Ильфа.

Десять лет спустя, в книге «Страницы советской прозы» (Москва, «Современник», 1984), О.Михайлов эту историю повторил, но теперь «очевидец» уже обрел имя: «Характерен эпизод, сообщенный мне Е. С. Булгаковой...» – а далее, как выше.

В третий раз эта история появилась уже в книге Мариэтты Чудаковой «Жизнеописание Михаила Булгакова» (Москва, «Книга», 1988). Поправив: не Ильф и Петров читали, а Булгаков «читал роман (или часть его) И.Ильфу и Е.Петрову», М. Чудакова не преминула подчеркнуть, что не кому-нибудь, а именно ей рассказывала это Елена Сергеевна.

Но самую историю изложила примерно так же: «И едва ли не первой их репликой после чтения была такая: «Уберите «древние» главы – и мы беремся напечатать».

Правда, у Михайлова после этого «Булгаков горько сказал», а у Чудаковой: «Он побледнел».[115]

Можно было бы продолжать и дальше, но не переносить же в статью всю книгу! Мы надеемся, что читателю ясна и общечеловеческая позиция автора, и уровень его профессионализма. Тем не менее, мы все же приведем несколько комментариев к тексту израильского русскоязычного литератора.

С. 42. «И только равная ненависть к покойному Илье Ильфу трогательно объединяла их.» – Положим, ненавидеть его можно только за одну травлю Булгакова, мы уже не говорим о русском языке… – а любить-то его за что?

С. 42. «…Чудаковой, сообщившей в конце концов со страниц «Литературной газеты», что Ильф и Петров просто продались советской власти...» – если Чудакова так писала, то мы с ней не согласны. «Измаиловичи» просто были частью этой самой Советской власти.

С. 45. «Ах, не верьте простодушной интонации двадцатилетнего Е. Петрова! Л. Сараскина обнаружила, что уже этот рассказ самым злостным образом был направлен против писателя Достоевского…» – Прочитав нашу статью, – ах, верьте в простодушие «Измаиловичей» из «треста цветных металлов»!

С. 45-46. «И на очередном витке российской нравственности – в который раз! – входило в моду долбать русскоязычного писателя Илью Ильфа и примкнувшего к нему Евгения Петрова». – В общем, эта мысль была бы близка к действительности, если вместо «входило в моду долбать» написать: «пытаться расшифровать».

С. 45. «Никто не пытался спрашивать, почему «культурные связи между народами» нужно развивать в количестве трех килограммов из одних рук». – С этим трудно поспорить: Украина выжимает деньги, как только может, только мы добавили бы к Израилю и США еще и Россию. Однако, эти связи почему-то односторонние. До сих пор почему-то совсем не бедные «измаиловичи» предпочитают издаваться не в Одессе, и даже не в Киеве, а в Москве. И ведь издаются! Обогащают нас своей культурой, не спросив, хотим мы этого или нет.

С. 45. «…И еще замечательней: «Мы гарантируем» – в устах Ильи Ильфа… Но самую историю [Чудакова] изложила примерно так же: «И едва ли не первой их репликой после чтения была такая: «Уберите «древние» главы – и мы беремся напечатать». – А в чем, собственно вопрос? Вот что пишет дочь И. Ильфа Александра Ильф: В конце XIX века большая семья Файнзильбергов, за исключением Арье Беньяминовича, во главе с бабушкой переселилась в Америку, в Хартфорд (штат Коннектикут), который и по сей день населен «Файнсилверами».[116] Недаром гарантировал напечатать именно он, а не Петров. Или Л. Яновской, ныне живущей в Израиле, здесь что-то непонятно?

С. 45. «Когда они ушли, Булгаков горько сказал: – Так ничего и не поняли... А ведь это еще лучшие...». Конечно, обидно. Но разве «Измаиловичи» были обязаны понимать гения? У них была своя задача, и они предлагали Булгакову сделку. А он проецировал на них свою глубину и свою преданность литературе и любви к истине. Самое страшное для гения – проекция своего «Я» на разных «измаиловичей». Ничего, кроме разочарования и грусти, никогда в результате не получается. Дело в том, что у них полярные системы ценностей… Отсюда и проекции, и вечное одиночество гения.

Мы уже хотели было заканчивать статью, как вдруг взгляд упал на один подзаголовок первой главы в книге Л. Яновской, который называется «Ту-то-ка»[117]. Посмотрев оглавление, мы увидели, что последняя глава называется: «Дайте слово текстологу!»[118] Ни минуты не сомневаясь, мы решили дать ему слово (окончание главки «Ту-то-ка»):

Я поставила чайник. Распаковала угощение. Какие-то обольстительные бутерброды «выбросили» тогда в лотке у гастронома на Арбате – с семгой, с какой-то невиданной колбасой или ветчиной, не то чтобы дешево, но доступно... Немного беспокоилась: что ей [Л. Е. Белозерской] можно? соленое – можно? а сладкое? Оказалось, ей все можно – она слишком ценила вкус жизни и вкус хорошей еды... Она была женою Булгакова, и это осталось с ней навсегда...

Я была с ней знакома тринадцатый год. И были разговоры, живые и важные для нас обеих, и бесконечно набегавшие (даже записанные предварительно — как бы не забыть) вопросы. Например, этот: Ту-то-ка... – Любовь Евгеньевна, что такое Ту-то-ка?

– Ту-то-ка? — блеснула она глазами. Помолчала. И вдруг сказала так: – Спрячьте карандаш. Спрячьте, спрячьте. Я хочу проверить вашу память. Ту-то-ка...

И она произнесла три совершенно неожиданных для меня слова. Конечно, они относились к Булгакову. Но не вязались ни с чем знакомым мне ранее. Я хорошо расслышала их. Уловила их густое, низкое звучание. И... с ужасом почувствовала, как, не останавливаясь, они проходят через мой мозг, проходят насквозь и, проплывая через комнату, уходят в окно...

– Голубушка, Любовь Евгеньевна, – закричала я. – Повторите!

– Нет, – твердо и даже весело сказала она. – Нужно было запомнить.

Так и не повторила. Она не была ни жестокой, ни злой. Она была очень добра ко мне, и ее душевная теплота не раз согревала меня...

Просто она была женою Булгакова!

Она знала вкус розыгрыша и тайны. Почти открытой, почти схваченной и все-таки ускользающей тайны...

Но... Что же такое Ту-то-ка?

 

Мы предоставили слово текстологу. А теперь скажем, что Любовь Евгеньевна действительно не была ни жестокой, ни злой. Она была умной женщиной. Вот, собственно и все.

А насчет Ту-то-ка… Мы ведь уже говорили, что 4 марта – православные именины Агафона (Агатона). Имя a-ka-to. Ничего не напоминает?..

 

Если нет, тогда еще раз обратимся к Булгакову:

 

(В тетради перерыв и дальше, очевидно, по ошибке от волнения написано):

1 декабря. (Перечеркнуто, поправлено) 1 января 1925 г. Фотографирован утром. Счастливо лает «абыр», повторяя это слово громко и как бы радостно. В 3 часа дня (крупными буквами) засмеялся, вызвав обморок горничной Зины.

Вечером произнес 8 раз подряд слово «абыр-валг», «абыр».

(Косыми буквами карандашом): профессор расшифровал слово «абыр-валг», оно означает «главрыба»... Что-то чудовищ...[119]

Теперь понятно. Чтение «на иврите». Но третий слог нужно прочитать «на иврите» еще раз. Либо зеркально отразить относительно третьего слога два первых. Плюс поправки на время и издержки расшифровки со слуха.

«Абыр-валг», «абыр»… Не эти ли три слова сообщила Яновской Любовь Евгеньевна?

Вряд ли это были слова «Полиграф Полиграфович Шариков»… – их бы текстолог запомнила.

А сообщила она их потому, что 4 марта – это тоже розыгрыш. Теперь мы это знаем… Но это как раз тот случай, когда гений непрост.

Зато теперь появились вопросы у нас. Так, почему первым словом, которое произнес «первочеловек», было слово «рыба», вполне понятно, и объясняется родословной Шарика. Из нее нам известно, что его бабушка согрешила с «водолазом». Но остаются еще три вопроса, на которые нужно ответить с учетом того, что Булгаков ничего не пишет «просто так»:

1) почему в памяти Шарика сохранились слова, прочитанные «на иврите»;

2) откуда взялось второе слово «глав»;

3) Почему в дневнике «1 декабря. (Перечеркнуто, поправлено) 1 января 1925 г.»

Операцию над Шариком профессор со священнической фамилией Преображенский делает во второй половине дня 23 декабря, а очеловечивание пса завершается в ночь на 7 января, поскольку последнее упоминание о его собачьем облике в дневнике наблюдений, который ведет ассистент Борменталь, датировано 6 января. Таким образом, весь процесс превращения собаки в человека охватывает период с 24 декабря до б января, от католического до православного сочельника. Происходит Преображение, только не Господне. Новый человек Шариков появляется на свет в ночь с 6-го на 7-е января – в православное Рождество. Но Полиграф Полиграфович – воплощение не Христа, а дьявола, взявший себе имя в честь вымышленного «святого» в новых советских «святцах»… [123]

Очень важная цитата… Только насчет дьявола – вопрос. С точки зрения здравого смысла – видимо, так. Только, вот, Бланк-Ленин, похоже считал иначе…

На эти вопросы сложно ответить, не идентифицируя Шарикова с Бланком (Лениным) а последнего – с Иисусом Христом. Однако мы утверждаем, что такая идентификация существовала, и не только в голове у Булгакова. Вспомним, например, «Двенадцать» А. Блока:

«…в белом венчике из роз. Впереди – Иисус Христос». Образ, знакомый еще со школы.

 

Рис. 25. Рыба-?χθ?ς

 

Рис. 26. ?χθ?ς
(мраморная стела, начало III века)

Рис. 27.
Мария Александровна Бланк
с дочерью Марией на руках[121]

Однако мало ли что может взбрести в голову писателям и поэтам. Поэтому теперь обратимся к мифологии:

В раннехристианские времена часто использовались аллегорические изображения Христа в виде ягнёнка (агнца) (Ин.1:29), пеликана (символ милосердия, разорвал себе грудь, чтобы мясом накормить птенцов), дельфина (спаситель утопающих), пронзенного трезубцем, ягненка под якорем, символизирующим крест, рыбы.[120]

Ихтис (др.-греч. ?χθ?ς– рыба)– древний акроним (монограмма) имени Иисуса Христа, состоящий из начальных букв слов: ?ησο?ς Χριστ?ς Θεo? ?Υι?ς Σωτ?ρ (Иисус Христос Сын Божий Спаситель).

Потом – к здравому смыслу: матерью Владимира Ленина, была еврейка по имени Мария Бланк. В переводе с французского языка слово blanc (blanc (фр.)) означает белый, чистый, непорочный.

Тогда становится понятно, откуда взялось прочтение «на иврите», как появилось слово «главрыба», и почему в дневнике 1 декабря переправлено на 1 января. Конечно, это не Рождество, а Новый год, но эти праздники близки друг к другу, и один из них часто связывают с другим.

В «закатном романе» Булгакова «Мастер и Маргарита» Воланд прямо говорит Бездомному и Берлиозу: «Имейте в виду, что Иисус существовал».[122]

Мы надеемся, что привели достаточно аргументов (хотя далеко не все), что Ленина-Бланка, (как, впрочем, и Гельфанда-Парвуса) не оставляла мысль о том, чтобы стать в России «царем Иудейским». И многие это понимали и знали, особенно служащие «треста цветных металлов».

Поэтому нет смысла обижаться на «измаиловичей»… Нужно только знать про них и про совершенную ими подлость… по отношению к гению, к его языку и к его родине.

«До чего ж мы гордимся, сволочи, что он умер в своей постели!»

 



[1] Е.И. Замятин. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[2] Е. Замятин. «Мы», М., Книга, 1988.

[3] Там же

[4] Там же

[5] Е. Замятин. «Мы», М., Книга, 1988.

[6] Пломбированный вагон. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[7] Ганецкий Яков. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[8] Flower of Life. http://en.wikipedia.org/wiki/Metatron%27s_Cube#Metatron.27s_Cube

[9] Метатрон. http://ru.wikipedia.org/

[10] Flower of Life. http://en.wikipedia.org/wiki/Metatron%27s_Cube#Metatron.27s_Cube

[11] Сайт www.mershavka.ru. Мертвая душа:.. шарашка по Гофману: весну любви один раз ждут…

[12] Гофман Э. Т. А. «Крошка Цахес по прозванию Циннобер». с. 236. М. «Московский рабочий», в сб. Э. Т. А. Гофман, «Новеллы», 1983. Перевод с немецкого А. Морозова

[13] Сайт www.mershavka.ru. Мертвая душа:.. шарашка по Гофману: весну любви один раз ждут…

[14] http://en.wikipedia.org/wiki/Packard

[15] http://en.wikipedia.org/wiki/Packard

[16] М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова, сс. 407 – 410. М., Книга, 1988.

[17] Николай Афанасьевич Булгаков. http://www.bulgakov.ru/b/nabulgakov/

[18] Там же

[19] М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова, с. 403. М., Книга, 1988.

[20] М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова, с. 405. М., Книга, 1988.

[21] М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова, сс. 403 – 416. М., Книга, 1988.

[22] М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова, с. 381. М., Книга, 1988.

[23] М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова, сс. 468 – 470. М., Книга, 1988.

[24] М. Булгаков «Дьяволиада». Глава 2. Продукты производства.

[25] М. Булгаков «Дьяволиада». Глава 3. Лысый появился

[26] М. Булгаков «Дьяволиада». Глава 9. Машинная жуть

[27] Там же.

[28] М. Булгаков «Дьяволиада». Глава 4. Параграф первый – Коротков вылетел.

[29] М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова, сс. 100 – 101. М., Книга, 1988.

[30] Татлин Владимир Евграфович. http://ru.wikipedia.org/wiki

[31] В. П. Катаев. «Алмазный мой венец», «Лумина», Кишинев, 1986

[32] М. Булгаков «Дьяволиада». Глава 9. Машинная жуть

[33] Там же.

[34] Там же.

[35] Там же.

[36] Там же.

[37] М. Булгаков. «Собачье сердце».

[38] М. Булгаков. «Собачье сердце»

[39] М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова, с. 12. М., Книга, 1988.

[40] В. П. Катаев. «Алмазный мой венец», «Лумина», Кишинев, 1986

[41] И. Ильф и Е. Петров. «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска». Интернет-ресурс.

[42] Андрей Белый. http://ru.wikipedia.org/wiki

[43] Синдикат. http://ru.wikipedia.org/wiki

[44] Андрей Белый. http://ru.wikipedia.org/wiki

[45] А. Яворская. Братья Ф. http://www.migdal.ru/times/3/893/

[46] Преображенский Е. А. http://ru.wikipedia.org/wiki

[47] М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова, сс. 120 – 124. М., Книга, 1988.

[48] И. Ильф и Е. Петров. «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска». Интернет-ресурс.

[49] Клятва Гиппократа. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[50] Записки покойника. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[51] М. Булгаков. «Театральный роман» («Записки покойника»). Гл. 14

[52] М. Булгаков. «Театральный роман» («Записки покойника»). Гл. 13.

[53] М. Булгаков. «Собачье сердце».

[54] www.mershavka.ru

[55] И. Ильф и Е. Петров. «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска». Интернет-ресурс.

[56] Склянский Э. М. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[57] Там же.

[58] Гайка. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[59] Гаечный ключ. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[60] В. Г. Сироткин. «Золото и недвижимость России за рубежом». Гл. III. "Ленинское" золото". "Нижегородский клад" уходит на Запад

[61] Там же.

[62] М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова, с. 383. М., Книга, 1988.

[63] И. Ильф, Е. Петров, «Золотой теленок»

[64] М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова, с. 119. М., Книга, 1988.

[65] И. Ильф, Е. Петров. «Золотой теленок». Интернет-ресурс.

[66] http://en.wikipedia.org/wiki/Old_World_monkey

[67] Анубис. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[68] М. Булгаков. «Собачье сердце».

[69] Там же.

[70] М. Булгаков. «Собачье сердце».

[71] М. Булгаков. «Театральный роман» (Записки покойника).

[72] Валентин Катаев. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[73] Катаев Валентин Петрович. http://persona.rin.ru/view/f/0/32275/kataev-valentin-petrovich

[74] Измаил http://ru.wikipedia.org/wiki/

[75] И. Ильф., Е. Петров, «Золотой Теленок». Гл. IV

[76] Елисейские поля. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[77] Элизиум. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[78] М. Булгаков. «Собачье сердце».

[79] М. Булгаков. «Собачье сердце».

[80] Там же

[81] Там же

[82] Там же.

[83] Там же.

[84] Там же.

[85] Там же.

[86] М. Булгаков. «Собачье сердце»

[87] Аида (опера). http://ru.wikipedia.org/wiki/

[88] Нильс Бор. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[89] М. Булгаков. «Собачье сердце»

[90] Там же

[91] Там же

[92] 4 марта. http://ru.wikipedia.org/wiki

[93] Агафон. http://ru.wikipedia.org/wiki

[94] Приам. http://ru.wikipedia.org/wiki

[95] День российской печати. http://ru.wikipedia.org/wiki

[96] Клуб художников-анималистов. http://www.animalist.ru/?action=show_pic&n=13112008085825&artist=bakhtin

[97] Татлин Владимир Евграфович. http://ru.wikipedia.org/wiki

[98] В. И. Ленин. http://www.hrono.info/biograf/lenin.html

[99] Всемирный день свободы печати. http://ru.wikipedia.org/wiki

[100] М. Булгаков. «Собачье сердце»

[101] А. К. Толстой «Дон Жуан», А. К. Толстой, сс. в 4-х томах, т. 4, с. 5. М., «Правда», 1969

[102] Там же.

[103] Аида (опера). http://ru.wikipedia.org/wiki/

[104] Аида (имя). http://ru.wikipedia.org/wiki/

[105] Птах. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[106] Кондитер. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[107] М. Булгаков. «Собачье сердце»

[108] И. Ильф и Е. Петров. «Золотой теленок».

[109] А. Данилевский. «Толстые в “Собачьем сердце”».http://www.ruthenia.ru/document/538993.html

[110] Л. Яновская. «Записки о Михаиле Булгакове», М., Текст, 2007.

[111] Яновская Лидия Марковна. http://tpuh.narod.ru/main_yanovsk.htm

[112] Л. Яновская. «Записки о Михаиле Булгакове», с. 28, М., Текст, 2007.

[113] Там же, с. 33.

[114] Там же, с. 40. 

[115] Там же, с. 47.

[116] А. Ильф. «Вскрываем корни» Ильи Ильфа. http://www.lechaim.ru/ARHIV/165/ilf.htm

[117] Л. Яновская. «Записки о Михаиле Булгакове», с. 35, М., Текст, 2007.

[118] Там же, с. 319.

[119] М. Булгаков. «Собачье сердце»

[120] Иконография Иисуса Христа. http://ru.wikipedia.org/wiki/

[121] Семья Ульяновых. http://man-with-dogs.livejournal.com/605444.html

[122] М. Булгаков «Мастер и Маргарита».

[123] Б. Соколов. Михаил Булгаков. Загадки творчества., сс. 51-52. М., Вагриус, 2008.