Книги в моем переводе

Мертвая душа: о русских террористах, немецкой поэзии и отличнике Вральмане

В. Мершавка, В. Орлов

В 1924 году один не очень умный и не очень здоровый, зато очень преданный делу Ленина и телу Лили Брик, певец революции и всего, что с ней было связано, писал:

 

И тогда

       сказал

             Ильич семнадцатигодовый, –

это слово

         крепче клятв

                    солдатом поднятой руки:

– Брат,

       мы здесь

              тебя сменить готовы,

победим,

        но мы

             пойдем путем другим!

                        В. Маяковский. «Владимир Ильич Ленин»

 

Однако судьба распорядилась иначе. Маяковский не «сменил» на виселице Александра Ульянова, хоть и на словах порывался это сделать. В этом смысле он «сменил» другого члена так называемой «Террористической фракции “Народная воля”», который, как раз выдал заговорщиков полиции и тем самым предотвратил гибель многих людей. Этого человека звали Василий Канчер, учитывая его раскаяние, его не повесили, а присудили большой срок каторжных работ. Через четыре года после суда там же, на каторге, он застрелился – сам, или с помощью «добрых людей», – об этом мы уже никогда не узнаем. Но волею судьбы «агитатора, горлана главаря» ждала та же участь, что и «предателя террористов» или «спасителя нескольких десятков жизней» Василия Никитовича Канчера. Жизнь часто распоряжается по своему: с одной стороны, желание человека или людей исполняется, а с другой, не совсем так, как ему или им бы хотелось.

В этой статье мы постараемся понять психологию террориста Александра Ульянова, а также причины, по которой некоторые люди, в том числе и литераторы, по-прежнему считают его героем или, по крайней мере, добрым человеком, который неправильными методами боролся с деспотизмом за «народное счастье». Мы не ставим целью никого ни в чем разубеждать, а просто предлагаем свою версию психологических мотивов ключевых фигурантов этого покушения: Ореста Говорухина и Александра Ульянова.

В своем исследовании мы в основном опирались на материалы, изложенные в работе М. Хейфеца «Он не мог поступить иначе» [1].  Во-первых, она претендует на психологическое исследование участия Александра Ульянова в организации покушения на царя, во-вторых, некоторые факты, которые в ней указаны, не совпадают с фактами, изложенными в других источниках, но при этом служат основой для очень важных выводов и утверждений автора. И, наконец, в третьих, этот материал является первым, свободным от коммунистической цензуры материалом^ писалась она "в стол", была запрещена к публикации в годы "торжества идеи коммунизма" в России, а значит, по привычке мы бессознательно п редполагаем наличие в ней какой-то запрещенной истины, которая, наконец, увидела свет. Есть и другие, не менее важные причины, но мы не будем их перечислять, ибо все-таки пишем статью не о М. Хейфеце, а об Александре Ульянове.

В своем исследовании мы в основном опирались на материалы, изложенные в работе М. Хейфеца «Он не мог поступить иначе» [1].  Во-первых, она претендует на психологическое исследование участия Александра Ульянова в организации покушения на царя, во-вторых, некоторые факты, которые в ней указаны, не совпадают с фактами, изложенными в других источниках, но при этом служат основой для очень важных выводов и утверждений автора. И, наконец, в третьих, этот материал является первым, свободным от коммунистической цензуры материалом^ писалась она "в стол", была запрещена к публикации в годы "торжества идеи коммунизма" в России, а значит, по привычке мы бессознательно п редполагаем наличие в ней какой-то запрещенной истины, которая, наконец, увидела свет.

 

Сначала немного сухого справочного материала. Организация «Террористическая фракция “Народной воли”» была основана в декабре 1886 в Петербурге. Организаторы и руководители П. Я. Шевырев и А. И. Ульянов. Объединяла главным образом студентов университета (П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, О. М. Говорухин, Ю. Лукашевич, В. С. Осипанов, Н. А. Рудевич и др.). Среди членов организации был и Бронислав Пилсудский – брат Юзефа Пилсудского.

Попытка «Террористической фракции» осуществить 1 (13) марта 1887 г. в Петербурге покушение на императора Александра III («Второе 1 марта») окончилась арестами и разгромом организации. Участники и организаторы покушения (15 человек) были судимы 15–19 апреля, в Особом присутствии Правительствующего Сената. 8 (20) мая 1887 г. Ульянов, Андреюшкин, Генералов, Осипанов и Шевырёв повешены в Шлиссельбургской крепости, остальным первоначально был также вынесен смертный приговор, но заменён на различные сроки каторги и ссылку в Сибирь [2].

Начнем с фактически финального эпизода, который, на наш взгляд, нам очень поможет понять психологию Александра Ульянова: перед казнью он попросил у матери принести ему томик стихов Гейне. Зачем Александру Ульянову потребовалось обращаться к Гейне перед смертью? Этот вопрос ставит и М. Хейфец, и сам же дает ему объяснение:

Когда мать спросила у сына, какова его последняя просьба, он внезапно захотел почитать Гейне. Мать растерялась: где достать нужную книжку, город-то ей чужой? Но прокурор помог, сам съездил в магазин Мелье и достал для Александра томик на немецком языке (с русским изданием как раз были какие-то сложности).

Почему его последней просьбой стало почитать книжку стихов Гейне? Не Пушкин почему-то, не Некрасов… Почему русский юноша перед смертью читал германского поэта? «Что составляет душу поэзии Гейне? – спрашивал в ту эпоху сам себя историк Василий Ключевский. – Чем он так неотразимо действует на нас?.. Говорят, есть яды с чрезвычайно сладким вкусом. В поэзии Гейне есть такой яд… Но, может быть, потому, что Гейне с такой ужасной силой вылил в свой мятежный стих эти задушевные впечатления нашего времени, его и спешит забыть человечество. Оно спешит отвернуться, увидав в нем, как в зеркале, свой ужасный, безобразный облик» [1]

Об этом же пишет и Д. Волкогонов [3]:

Поведение Александра было в высшей степени мужественным. Его последним желанием, высказанным матери, была просьба: дать что-нибудь почитать из Гейне. Князев помог найти томик сочинений, и великий немецкий поэт последние дни жизни Александра на этой земле был его душеприказчиком и духовником... Ожидая рокового, последнего грохота запора камеры каземата, Александр мог шептать слова поэта:

 

В часах песочная струя

Иссякла понемногу...

 

При этом он цитирует одну из ламентаций Гейне из сборника «Романсеро», с видимой симпатией относясь к террористу:

 

В часах песочная струя

Иссякла понемногу.

Сударыня ангел, супруга моя,

То смерть меня гонит в дорогу.

 

Смерть из дому гонит меня, жена,

Тут не поможет сила.

Из тела душу гонит она,

Душа от страха застыла.

 

Не хочет блуждать неведомо где,

С уютным гнездом расставаться,

И мечется, как блоха в решете,

И молит: «Куда ж мне деваться?»

 

Увы, не поможешь слезой да мольбой,

Хоть плачь, хоть ломай себе руки!

Ни телу с душой, ни мужу с женой

Ничем не спастись от разлуки. [4]

 

В предисловии к своей статье М. Хейфец пишет о разнице, которую он видит между терроризмом XIX века и современным терроризмом:

 

Рис. 1. Михаил Рувимович Хейфец

Мне видится, что главная специфика современного терроризма заключается в том, что в XIX веке убивали врагов как бы на войне – и платили за свой акт своими жизнями, как положено на войне. А сегодня убивают всякого, кто подвернется под руку, убивают каждого, даже не имеющего абсолютно никакого отношения к политике (например, стариков, собиравшихся на празднование Пасхального седера в гостинице в Нетании)… И если политическую цель можно было достигнуть без войны, террористы распускали боевиков и приступали к обычной политический работе [1].

Будем надеяться на то, что это написано искренне: наверное, из Израиля террор видится совершенно иначе, чем из Москвы, Волгодонска, Буденновска, Моздока, Владикавказа, Беслана, Чечни, Ингушетии, Дагестана, – вообще из России. Здесь люди смотрят на террор иначе. Во всяком случае, в своем большинстве они не называют «карателями» израильтян, которые в ответ на террористические акты палестинцев вводят танки в сектор Газа, хотя, быть может, их назвать карателями уместнее, чем, например, русского царя, на которого совершалось покушение и чей отец погиб от руки террористов.  Может быть, М. Хейфецу действительно неизвестно, что война бывает внутренняя и внешняя, и что внутренняя война направлена на подрыв государства изнутри и что она, как, например, в случае Александра Ульянова и многих других террористических организаций середины XIX – начала ХХ века, да конца ХХ века, в России оплачивалась извне Тогда, во времена террориста Ульянова, да и раньше ее оплачивали крупнейшие американские банки, японская и английская разведка, немецкое государство, чему существуют неопровержимые доказательства. Но несмотря на такую кардинальную разницу во взглядах, мы благодарны М. Хейфецу за его статью: за то, что он поставил в ней чрезвычайно острые вопросы, и за то, что теперь он, став гражданином Израиля, теперь тоже не любит террор. Хотя бы на территории Израиля. 

Слово terror означает ужас, однокоренное с ним слово terra означает земля. Террористическое крыло распавшейся революционно-террористической организации «Земля (terra) и воля (terror – для тех, кого она сочтет своими врагами)» образовало новую организацию «Народная воля», а крыло, оставшееся верным чисто народническим тенденциям, – общество «Черный передел». То есть произошло чисто фиктивное разделение terra и terror. Поэтому «чисто народническим» эту организацию тоже трудно назвать. Как и старые народники, члены этой организации придавали огромное положительное значение русской общине и видели в ней исходную точку социалистического развития; они верили, что «экспроприация крупных поземельных собственников» поведёт в России, благодаря общине, «к замене индивидуального владения коллективным, то есть обусловит торжество высшего принципа имущественных отношений. Такой именно смысл имеют живущие в русском народе ожидания чёрного передела» («Чёрный Передел», № 1). Конституция у нас, по их мнению, могла бы обеспечить только торжество буржуазии; однако, они восставали против политической борьбы не безусловно, а ставили её «в зависимость от предварительной революционной работы в народе» (следовательно, отодвигали её на многие годы); к террору чёрнопередельцы относились с решительным осуждением, хотя все организаторы «Черного передела» имели неприятности с законом, а Вера Засулич просто была террористкой [5]. 

История (и не только нашей страны) показывает, что между землей (территорирей) и террором (подавлением политических противников насильственными методами и политикой устрашения или же убийствами, похищениями, диверсиями как средством достижения каких-либо целей существует сущностная связь, а этимология – всего лишь средство выражения этой сущностной связи. А войны, как внешние, так и внутренние, практически всегда ведутся за территории. Поэтому между терроризмом и войной фактически нет никакой разницы. Утверждение М. Хейфеца, что Александр Ульянов стремился убить деспота-царя (военного врага), а не мирное население, нам представляется, мягко говоря, спорным. И мы постараемся доказать, что по своему замыслу это была война: но не с русским царем, а с русским народом.

Но – обо всем по порядку. Сначала все же подправим вранье одного из главных авторов коммунистических фантазий об Александре Ульянове (особенно хорошо ему удается описание снов террориста, но об этом как-нибудь в другой раз). Речь идет о В. Осипове. Так, в обоих своих опусов (один из них для детей – то есть, для коммунистического воспитания террористов) он пишет:

Отец. Строгое сосредоточенное лицо, высокий лоб, плотно сжатые губы… От отца впервые были услышаны имена Добролюбова, Чернышевского, Писарева, отец выписывал все передовые журналы, читал детям стихи Рылеева и Некрасова. Неужели отец не понял бы тех причин, по которым он, Саша, оказался здесь, в камере Петропавловской крепости? [6, 7]

Как мог отец, Илья Николаевич Ульянов, глубоко верующий человек, рассказывать детям о Писареве, для которого не было вообще ничего святого? К тому же его сочинения были запрещены. Вряд ли он мог вообще упоминать это имя, чтобы случайно не породить у детей любопытство и не навлечь на них беду. Совершенно очевидно, что тексты Писарева в дом Ульяновых принес кто-то другой. Так кто же? – Ответ на этот вопрос находим в воспоминаниях Анны Ульяновой:

«Брали мы Писарева, запрещенного в библиотеках, – писала Анна Ильинична, – у одного знакомого врача, имевшего полное собрание его сочинений. Это было первое из запрещенных сочинений, прочитанное нами. [8, с. 199]

Личность этого «знакомого врача» сейчас бойко обсуждается в литературе, но здесь мы не будем на него отвлекаться, удовлетворившись той ролью проповедника произведений Писарева, которую он, очевидно, играл для детей Ульяновых, разумеется, не без ведома их матери, Марии Александровны Ульяновой-Бланк.

Итак, на формирование взглядов Александра Ульянова, безусловно, повлияли тексты Писарева, взятые у «знакомого» доктора. Чтобы понять, что они там могли прочитать, кроме неприятия Пушкина, вкратце обозначим его биографию и ту, статью, за которую он

Дмитрий Иванович Писарев (1840 – 1868) — русский публицист и литературный критик, революционный демократ.

Окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета (1861).

В 1861– 1866 г. был ведущим критиком и идейным руководителем журнала «Русское слово». За нелегальную статью-прокламацию «О брошюре Шедо-Ферроти», содержавшую призыв к свержению самодержавия, с июля 1862 по ноябрь 1866 отбывал заключение в Петропавловской крепости. С августа 1863 ему было разрешено продолжить литературные занятия.

Рис. 2. Дмитрий Иванович Писарев

В 1867– 1868 г. сотрудничал в журнале «Дело» и «Отечественные записки». В статьях о художественной литературе в развитие «реальной критики» Н. А. Добролюбова трактовал художественные образы как объективное изображение социальных типов (статья «Базаров» о романе И. С. Тургенева «Отцы и дети», 1862; «Борьба за жизнь» о романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», 1867, и другие). Вёл борьбу с эстетством и эстетикой (статьи «Реалисты», 1864; «Пушкин и Белинский», «Разрушение эстетики», «Посмотрим!», 1865) как врагами «разумного прогресса».

Отрицал значение творчества Пушкина.

Перевёл на русский язык 11-ю песнь «Мессиады» Ф. Г. Клопштока, поэму Генриха Гейне «Атта Тролль».

Летом 1868 Писарев с троюродной сестрой Марией Маркович, новым объектом своей страсти, и ее сыном отправился к Рижскому заливу на морские купания и 4 (16) июля 1868 утонул в Дуббельне (Дубулты). Похоронен в Санкт-Петербурге [9].

Остановимся на минуту на том самом тексте Писарева «Статья-прокламация против Шедо-Ферроти», за который он отбывал заключение и посмотрим, что в нем крамольного. В частности, там есть такой пассаж:

Посмотрите, русские люди, что делается вокруг нас, и  подумайте, можем ли мы дольше терпеть насилие, прикрывающееся устарелою формою  божественного права. Посмотрите, где наша литература, где народное  образование,  где все добрые начинания общества и  молодежи.  Придравшись  к  двум-трем случайным пожарам, правительство все поглотило; оно  будет глотать все: деньги, идеи, людей, будет глотать до тех пор, пока масса проглоченного не разорвет это  безобразное  чудовище.  Воскресные  школы  закрыты, народные читальни закрыты, два журнала закрыты, тюрьмы набиты честными  юношами, любящими народ и  идею.  Петербург  поставлен  на  военное  положение,  правительство намерено действовать с нами, как с непримиримыми врагами. Оно не  ошибается: примирения нет. На стороне правительства стоят только негодяи,  подкупленные теми деньгами, которые обманом и насилием выжимаются из бедного  народа. На стороне народа стоит все, что молодо и свежо, все, что  способно мыслить и действовать.

Династия Романовых и петербургская бюрократия должны погибнуть. Их не спасут ни министры, подобные Валуеву, ни литераторы, подобные Шедо-Ферроти.

То, что мертво и гнило, должно само собой свалиться в могилу. Нам остается только дать им последний толчок и забросать  грязью  их  смердящие трупы [10].

Эта статья была предназначена для печати в подпольной типографии и, соответственно, для подпольного распространения. Разумеется, статья революционная, и мы во всяком случае не можем судить, насколько Писарев был прав. Скорее всего, как всегда: в чем-то прав, в чем-то нет. У многих людей, в том числе и наших современников, есть веские основания быть недовольными своими правительствами. Единственное, что режет слух и что никак не хочет принимать ни ум, ни сердце, – это последний пассаж о трупах – скорее всего потому, что брат любителя Писарева Александра Ульянова Владимир, тоже большой его любитель, в России превратил эту жуткую фантазию в реальность. Впрочем, и старший брат, разумеется, хотел того же самого. Но, к счастью, у него это не вышло.

Короче говоря, здесь было что запрещать и за что сажать. Так что спасибо «знакомому доктору».

Посмотрим, что же еще могло повлиять на мировоззрение будущего молодого террориста. Вот еще одно воспоминание Анны Ульяновой:

[Девятилетний Саша и одиннадцатилетняя Аня] забежали в избу хорошо знакомого Ульяновым охотника и рыболова Карпея. «Это был талантливый самородок с речью, блещущей остроумием и меткими сравнениями, – писала Анна Ильинична. – Но особенно запомнила я нашу беседу с ним в этот раз… Он рассказывал нам, как по царскому приказу гнали через Казанскую губернию в Сибирь «жиденят». Этот рассказ очевидца был ярок и произвел на нас сильное впечатление» [8, с. 189].

Это воспоминание очень живо перекликается с чтением детьми Ульяновых Герцена. В одной из очень немногочисленных книг, посвященных семье Ульяновых, в главе об Александре Ульянове, в частности, есть такой пассаж:

Насколько глубоко он запал в детские души, можно понять из того, что через десяток лет, читая «Былое и думы» Герцена Александр и Анна живо вспомнили охотника Карпея. Тогдашняя детская печаль и жалость сменились негодованием. Герцен, встретив по дороге в собственную ссылку этих восьми-девятилетних еврейских ребятишек, оторванных от родителей, бредущих из последних сил неизвестно куда и зачем и умирающих по дороге от этапа к этапу, – сам Герцен глотал слезы бессильной ярости: «Какие чудовищные преступления безвестно схоронены в архивах злодейского, безнравственного царствования Николая!» [8, с. 189].

Итак, теперь обратимся к Герцену, а точнее – к его влиянию на детей Ульяновых. Вот эпизод, который заставил Герцена «глотать слезы бессильной ярости», и сменить «печаль и жалость» «негодованием» у его юных читателей:

Пожилых лет, небольшой ростом офицер, с лицом, выражавшим много перенесенных забот, мелких нужд, страха перед начальством, встретил меня со всем радушием мертвящей скуки. Это был один из тех недальних, добродушных служак, тянувший лет  двадцать пять свою лямку и затянувшийся, без рассуждений, без повышений, в том роде, как служат старые лошади, полагая, вероятно, что так и надобно на рассвете надеть хомут и что-нибудь тащить.

– Кого и куда вы ведете?

– И не спрашивайте, индо сердце надрывается; ну, да про то знают першие, наше дело исполнять приказания, не мы в ответе; а по-человеческому некрасиво.

– Да в чем дело-то?

– Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего возраста. Во флот, что ли, набирают – не знаю. Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена, гоним в Казань. Я их принял верст за  сто; офицер, что сдавал, говорил: «Беда да и только, треть осталась на дороге» (и офицер показал пальцем в землю).  Половина не  дойдет до назначения, – прибавил он.

– Повальные болезни, что ли? – спросил я, потрясенный до внутренности.

– Нет, не то, чтоб повальные, а так, мрут, как мухи;  жиденок,  знаете, эдакой чахлый, тщедушный, словно кошка ободранная, не  привык  часов десять месить грязь да есть сухари – опять чужие  люди, ни отца, ни  матери, и баловства; ну, покашляет, покашляет да и в Могилев. И  скажите, сделайте милость, что это им далось, что можно с ребятишками делать?

Я молчал.

– Вы когда выступаете?

– Да пора бы давно, дождь был уже больно  силен...  Эй  ты,  служба, вели-ка мелюзгу собрать!

Привели малюток и построили в правильный фронт; это было одно из самых ужасных зрелищ, которые я видал, – бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати, тринадцати лет еще кой-как держались, но малютки восьми, десяти  лет... Ни одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холст.

Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых солдатских шинелях с стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат,  грубо ровнявших их; белые губы, синие круги под глазами – показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети без уходу, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого моря, шли в могилу.

И притом заметьте, что их вел добряк-офицер, которому явно было жаль детей. Ну, а если б попался военно-политический эконом?

Я взял офицера за руку и, сказав: «оберегите их» бросился в  коляску; не хотелось рыдать, я чувствовал, что не удержусь...

Какие чудовищные преступления безвестно схоронены в архивах злодейского, безнравственного царствования Николая! Мы к ним привыкли, они делались обыденно, делались как ни в чем не бывало, никем не замеченные, потерянные за страшной далью,  беззвучно  заморенные  в  немых  канцелярских омутах или задержанные полицейской цензурой.

Разве мы не видали своими глазами семьи голодных псковских мужиков, переселяемых насильственно в Тобольскую губернию и кочевавших  без корма и ночлегов по Тверской площади в Москве до тех пор, пока князь Д.  В.  Голицын на свои деньги велел их презреть? [11]

 

Рис. 3. Александр Иванович Герцен

 

Очевидно, в этом отрывке идет речь о еврейских подростках из черты оседлости, которые по существующим тогда законам попали в число тех, кому пришлось наравне с другими российскими подданными отбывать воинскую повинность. Вот что об этом пишет А. И. Солженицын: 

Об усилении рекрутской повинности для евреев сравнительно с остальным населением Гессен пишет, что это было «кричащ[ей] аномали[ей]» в российском законодательстве, ибо вообще в России «законодательство о евреях было чуждо тенденции возлагать на них большие повинности, чем на остальных подданных».

 А прямолинейный ум Николая I, склонный к начертанию легко проглядываемых перспектив (как, по легенде, и железная дорога Петербург-Москва проведена линейкою), все в том же настоянии преобразовывать обособленных евреев в обычных российских подданных, а если удалось бы – то и в православных, – продолжил идею еврейского рекрутства в идею еврейских кантонистов. «Кантонисты» (название с 1805) был институт содержания несовершеннолетних солдатских сыновей (в облегчение 25-летней службы отцов), он продолжал «военно-сиротские отделения», созданные при Петре, – своего рода школы, содержимые государством и дающие воспитанникам знания для дальнейшей технической службы в армии (что теперь показалось чиновному мышлению вполне пригодным и для еврейских мальчиков, желательным – для раннего и долгого их отрыва от еврейского окружения). Имея в виду путь через кантонисты, указом 1827 года «еврейским обществами было предоставлено по своему усмотрению сдавать вместо одного взрослого – одного малолетнего», с 12 лет19 (то есть еще не брачного еврейского возраста). Новая Еврейская энциклопедия называет эту меру «самым тяжелым ударом». Но разрешено – вовсе не значило обязательного призыва от 12-летнего возраста, это именно не было «введение[м] рекрутской повинности для еврейских мальчиков», как неверно пишет Энциклопедия и как утвердилось в литературе о евреях в России, затем и в общественной памяти. Кагалы нашли такую замену удобной для себя и пользовались ею, широко сдавая – «сирот, детей вдов (порой в обход закона – единственных сыновей), бедняков» – часто «в счет семьи богача».

 Дальше, с 18 лет, кантонисты переходили в обычную солдатскую службу, столь долголетнюю тогда, – но не следует забывать, что она не была чисто-казарменной, солдаты женились, жили с семьями, приобретали и иные занятия, а по окончании воинской службы, где оно застанет, получали право на оседлость во внутренних губерниях Империи. Однако, несомненно, для солдат-евреев, сохраняющих верность иудейскому вероисповеданию, его обрядам, мучительно было нарушение субботы и законов о пище.

 Евреям же малолетним, попавшим в кантонисты, оторванным от родной среды, разумеется, нелегко было устоять под давлением воспитателей (еще и наградами заинтересованных в успешном обращении воспитанников), при уроках, кроме русской грамоты и счета, – «закона Божьего», при наградах и самим обратившимся, и при обиде подростков на свою общину, сдавшую их в рекруты. Но в противовес выстаивали упорство еврейского характера и природная верность своей религии с малолетства. – Нечего и говорить, что такие меры обращения в христианство были нехристианскими, да и не вели к цели. Однако и рассказы о жестоко насильственных обращениях в православие, с угрозами смерти кантонисту, и даже с массовым потоплением в реке отказавшихся креститься, – рассказы, получившие хождение в публичности последующих десятилетий, – принадлежат к числу выдумок. Как пишет старая Еврейская энциклопедия, эта «народная легенда» о якобы потоплении нескольких сотен евреев-кантонистов родилась из сообщения немецкой газеты, «что когда однажды 800 кантонистов были погнаны в воду для крещения, двое из них утопились».

 По статистическим данным военно-учетного архива Главного штаба, в 1847-1854, годах наибольшего набора евреев-кантонистов, они составляли в среднем 2,4% ото всех кантонистов в России, то есть доля их не превышала пропорциональной доли еврейского населения в стране, даже по заниженным кагалами данным для тогдашних переписей.

 Очевидно, был расчет и самим крестившимся, позже, в оправдание перед соплеменниками, преувеличить степень испытанного ими насилия при обращении в христианство, тем более, что после перехода они получали некоторые льготы по службе. Впрочем, «многие из обращенных кантонистов [оставались] втайне верными прежней религии, а некоторые позже вновь перешли в еврейство» [12].

В этой, довольно объемной цитате из одного из последних, но очень важных трудов А. С. Солженицына можно найти объяснение не только тому, что увидел А. И. Герцен, но и реакции самого Герцена, и, конечно же, реакции Анны и Александра Ульяновых, прочитавших его воспоминания. То, что именно этот отрывок так глубоко тронул и запал в душу детям Ульяновых, несомненно, свидетельствует об их идентификации с еврейскими детьми. То есть, гипотетически Саша мог оказаться на месте кого-то из них, если бы жил чуть раньше, если бы его дед не принял христианство и если бы он был не надворным советником, а намного ниже уровнем. Но с учетом пояснения Солженицына и воспоминаний Анны Ильиничны можно с большой степенью вероятности утверждать: еврейская идентичность у Александра Ильича Ульянова была очень выражена.

Коли зашла речь о Герцене, уместно вспомнить, что в том же произведении, «Былое и думы», которым зачитывались Анна и Александр Ульяновы, можно найти очень интересную и весьма едкую оценку еврейско-немецкого поэта Гейне, который так нравился Александру Ульянову, что он чуть ли не отправился с книгой Гейне на эшафот (к этому мы еще вернемся):

Гейне  подчас  бунтовал  против  архивного воздуха и аналитического наслаждения, хотел чего-то другого, а письма его – совершенно немецкие письма, того немецкого периода, на первой странице которого Беттина-дитя, а на последней Рахель-еврейка. Мы свежее  дышим,  встречая в его письмах страстные порывы юдаизма, тут Гейне в самом деле увлекающийся человек – но он тотчас стынет, холодеет к юдаизму и сердится на него за свою собственную, далеко не бескорыстную измену.

Революция 1830 и потом переезд Гейне в Париж сильно двинули его. «Der Pan ist gestorben!» – говорит он с восторгом и торопится туда – туда, куда и я некогда торопился так болезненно страстно – в Париж; он хочет видеть «великий народ» и «седого Лафайета, разъезжающего на  серой  лошади».

Но литература вскоре берет верх, наружно и внутренне письма наполняются литературными сплетнями, личностями впересыпочку с жалобами на судьбу, на здоровье, на нервы, на худое расположение духа, сквозь которого просвечивает безмерное, оскорбительное самолюбие. И тут же Гейне берет фальшивую ноту. Холодно вздутый риторический бонапартизм его становится так же противен, как брезгливый ужас гамбургского хорошо вымытого жида перед народными  трибунами не в книгах, а на самом деле. Он не мог переварить, что рабочьи сходки не представлялись в чопорной  обстановке  кабинета и салона Варнгагена, «фарфорового» Варнгагена фон Энзе, как он его сам назвал.

Чистотой рук и отсутствием табачного запаха, впрочем, и ограничивается чувство его собственного достоинства. За это винить его трудно. Чувство это не немецкое, не еврейское и, по несчастию, тоже не русское.

Гейне кокетничает с прусским правительством, заискивает в нем через посла, через Варнгагена и ругает его. Кокетничает с баварским королем и осыпает его сарказмами, больше чем кокетничает с «высокой» германской диетой и выкупает свое дрянное поведение перед ней едкими насмешками.

Все это не объясняет ли, отчего учено-революционная вспышка в  Германии так быстро лопнула в 1848 году? Она тоже принадлежала литературе и  исчезла, как ракета, пущенная в Крольгардене; она имела  своих  вождей-профессоров и своих генералов от филологии, она имела свой народ в ботфортах и беретах, народ-студентов, изменивших революционному делу, как только оно перешло из метафизической отваги и литературной удали на площадь.

Кроме несколько забежавших или завлеченных работников, народ не шел за этими бледными фюрерами, они ему так и остались посторонними [13].

Однако в этом, критическом, контексте по отношению к поэзии Гейне Герцен не упоминается. Видимо, авторитет этого поэта был в семье очень высоким, а отношение к его поэзии слишком интимным, чтобы о ней можно было рассуждать критически.

«Помню до сих пор, – писал Говорухин в 1927 году, – как мы читали о еврейском вопросе и о философии права Гегеля, и Александр Ильич с восторгом следил за блестящей диалектикой Маркса и бурно выражал свой восторг…» [8, с. 193].

В отношении идентичности Александра Ульянова, похоже, сказано достаточно. Заодно мы несколько продвинулись в ответе на вопрос, поставленный М. Хейфецем: «Мог ли он поступить иначе?». Теперь попытаемся ответить на еще один важный вопрос: почему Александр Ульянов три года усердно занимался естественными науками, не вступая ни в какие революционные и тем более террористические организации, а на четвертый год его словно прорвало: осенью 1886 года он начинает участвовать в протестных выступлениях университетской молодежи, в декабре организует террористическую группу, а 1 марта 1887 года его уже задерживают в связи с подготовкой и попыткой покушения на царя. Почему раньше он был столь инертен, или наоборот, почему вдруг он столь стремительно ринулся организовывать и осуществлять убийство?

Если мы правильно ответим на этот вопрос, то поймем многие особенности психологии Александра Ульянова.

12 января 1886 года умирает его отец. Александр не приезжает на его похороны, мотивируя свое отсутствие подготовкой к важному сочинению по биологии, за которое он получил золотую медаль. Казалось бы, в этом поступке явно просматривается черствость Александра по отношению к отцу, несмотря на то, что между ними, в общем, не было близких отношений. Во-первых, Илья Николаевич, бы верующим человеком, о чем свидетельствуют воспоминания его старшей дочери, Анны Ильиничны:

Отец наш был искренне и глубоко верующим человеком и воспитывал в этом духе детей. Но его религиозное чувство было, так сказать, совсем «истым», чуждым всякой партийности и какой-либо приспособляемости к тому, что «принято». Это было религиозным чувством Жуковского, поэта любимого отцом, религиозным чувством гораздо более любимого Некрасова… которого отец любил цитировать, – …где говорится о храме божием, пахнувшем на поэта «детски-чистым чувством веры» [14].

Тогда как его старший сын, был явно неверующим. Тому тоже есть свидетельство:

…Когда к ним [Владимиру и Александру] в комнату приходил кто-нибудь из многочисленных двоюродных братьев, у них была любимая фраза: «Осчастливьте нас своим отсутствием». Александр Ильич усиленно читал Писарева, который увлекал его своими статьями по естествознанию, в корне порывавшими религиозные воззрения. Писарев тогда был запрещен. Читал Писарева и Владимир Ильич, когда ему было еще лет 14-15. Надо сказать, что даже Добролюбов в 1856 году не порвал окончательно с религией, а Илья Николаевич так и остался верующим до конца жизни… Его волновало, что его сыновья перестают верить. Александр Ильич, главным образом, под влиянием Писарева перестал ходить в церковь. Анна Ильинична вспоминает, что одно время Илья Николаевич спрашивал за обедом Сашу: «Ты нынче ко всенощной пойдешь?», тот отвечал кратко и твердо: «Нет». И вопросы эти перестали повторяться. А Ильич рассказывал, что, когда ему было лет пятнадцать, у отца раз сидел какой-то педагог, с которым Илья Николаевич говорил о том, что дети его плохо посещают церковь. Владимира Ильича, присутствовавшего при начале разговора, отец услал с каким-то поручением. И когда, выполнив его, Ильич проходил потом мимо, гость с улыбкой посмотрел на Ильича и сказал: «Сечь, сечь надо». Возмущенный Ильич решил порвать с религией, порвать окончательно; выбежав на двор, он сорвал с шеи крест, который носил еще, и бросил его на землю [15].

В этом воспоминании Крупской нам бы хотелось обратить внимание не столько на эксцентричный поступок недоросля Володи, сколько на замкнутость братьев на их нежелание общаться со своими сверстниками. И, конечно же, на твердо негативное отношение старшего сына Ульянова к Православию. Таким образом, пропасть между отцом и старшим сыном уже существует, просто отец не знает (а быть может, и не хочет знать), насколько она глубока.

Тем не менее, отец однозначно возлагает на старших детей, и в первую очередь, на старшего сына ответственность за заботу о младших:

Илья Николаевич, говоря со старшими детьми об их долге по отношению к младшим, имел в виду главным образом Александра, на которого привык полагаться во всем. Вообще, удивительным было положение Саши в кругу семьи. У всех детей, включая и Анну, он пользовался непререкаемым авторитетом. Володю даже вышучивал за то, что он на любой вопрос о своих желаниях много лет отвечал одними и теми же словами: «Я – как Саша».

Вот почему, задумываясь о старости, о преждевременной смерти, Илья Николаевич видел в Александре такую семейную опору, на которую можно было бы спокойно положиться. Как же отнесся бы он теперь к сыну после его безрассудного и ужасного решения? Об этом тоже мучительно было думать [8, с. 202].

Этот же вопрос, о резкой смене деятельности Александра Ульянова ставит и М. Хейфец. И сам же отвечает на него так:

По всей вероятности, жизнь отца как-то удерживала от убийств его старшего сына. В течение первых трех курсов учебы в Санкт-Петербургском университете (до смерти отца) Александр «не участвовал ни в революционных кружках, ни в кружках самообразования. Он до такой степени был погружен в университетские занятия, – вспоминал о нем близкий друг тех лет Орест Говорухин, – мне первое время казалось, что он ничем другим не интересуется»… «С осени 1886 года я заметила, что Саша стал вести более общественную жизнь», – пишет его сестра Анна. Значит, только на четвертом курсе, после смерти отца летом 1886 года… А всего через несколько месяцев он уже возглавлял «террористическую фракцию партии „Народная воля”»! [1]

Здесь мы можем согласиться с М. Хейфецем: «жизнь отца как-то удерживала от убийств его старшего сына». Осталось только ответить на вопрос: как? Ответ нам поможет найти сам М. Хейфец, приводя воспоминания о поведении Александра Ульянова до его участия в террористической организации:

Любители теории «живого человека»,.. найдут в мемуарах его современников одну деталь, способную их успокоить. Ибо, по словам близкого друга студенческих лет Ореста Говорухина, «Александр обычно был печален». Попадая в компанию, «чтобы не смущать товарищей» своим грустным видом, он пробовал как-то себя развеселить, а для этого много, по-русски, пил, «но веселым не становился, а только быстро напивался» (реферат О. Говорухина хранится в ЦГИАЛе, ф. 1606, оп. 1, ед. хр. 3). Но и эта деликатность непривычного к алкогольным возлияниям юноши только увеличивает симпатию к нему [1].

 Почему же пил Александр Ульянов? Думается, ответ на этот вопрос столь же простой, сколь неприятный: он ждал смерти своего отца, и как только она наступила, он стал действовать. Дело вот в чем: если бы покушение на царя или попытка покушения на царя совершились при жизни его отца, тот обязательно бы лишился и своей должности, и пенсии. Таким образом его младшие братья и никогда не зарабатывавшая мать были фактически лишены средств к существованию. И это случилось бы только по его вине. Разумеется, он не испытывал никакой ответственности перед отцом, но в глазах матери и младших детей он не хотел выглядеть «героем», оставившим семью без государственного попечительства (хотя это не мешало ему покушаться на главу этого государства). Александр Ульянов был очень расчетлив: 1200 рублей в год пенсии немало, и тогда он может снять с себя все обязательства перед семьей – во имя «великого дела». Поэтому он был очень грустен и много пил, ожидая смерти отца, мешавшего ему осуществить задуманные планы. И вот она, долгожданная смерть отца! Какие там похороны! Надо заработать медаль – в таком деле она обязательно пригодится. И ведь действительно пригодилась.

Мог ли он поступить иначе? – Конечно, нет.

Теперь проследим, как быстро уже свободный от обязательств перед своей семьей Ульянов пришел к необходимости убийства людей (подчеркиваем – не царя, а людей). Обратимся к материалу, опубликованному М. Хейфецем:

Во всяком случае, осенью 1886 года он, Александр, предложил своему кружку повторить опыт «общественной панихиды» и на этот раз отслужить в день 25-летия со дня смерти Добролюбова. И на кладбище по его призыву явилось тогда почти полторы тысячи человек! Число громадное; если напомнить вам, они знали, что идут на «антиправительственное мероприятие», да в пору реакции, когда нельзя надеяться не то что на победу, но даже на милость врага-победителя. Идут только потому, что так велит совесть. Полиция, «получив сведения из агентурных источников» (так тогда выражались), заперла ворота кладбища и рассыпала наряды городовых между могилами… После долгих переговоров к месту погребения Добролюбова пропустили небольшую депутацию с венками — остальные пели «Вечную память» за оградой. «Безобразие! У нас в России на позволяют свободно даже Богу молиться!» – кричал какой-то студент. «Эх, господин! – не выдержал старый городовой. – Вам ли о Боге говорить!» Конечно, до Бога студенту вряд ли было много дела, но возмущал его, как и всех собравшихся, полицейский запрет на действие, легально разрешенное, законное, то есть на право помолиться возле церкви, хотя бы и за Добролюбова. «Когда мы спросили господина Грессера, – особо подчеркнул Александр Ульянов в прокламации, выпущенной им на следующий день, – можно ли молиться и исполнять христианские обряды без разрешения полиции, господин Грессер отвечал: „нельзя”» [1].

Эта «панихида» сама по себе является провокацией: безбожники протестуют, что им не дают молиться за упокой безбожника. Вряд ли такая провокация – плод самостоятельной изощренной мысли «честного» безбожника Ульянова. Он обладал изощренным умом, и воспевания его честности и прямоты коммунистической печатью – это, мягко говоря, небылицы. По сути он все время был провокатором. Это начинает просматриваться уже в начале его кровавого пути, на «панихиде», а дальше его провокационная деятельность становится просто запредельной по своей изощренности. Продолжим вдумчиво читать очень интересный материал в изложении М. Хейфеца:

Возмущенная молодежь все-таки решила «доказать свое», и демонстрация отправилась с кладбища на Невский проспект. Но возле Николаевского вокзала дорогу снова преградил Грессер с казаками, оцепившими толпу. В ответ молодежь запела революционные гимны, раздались приветствия в честь вождей подполья…

«Точно электрическим током пронизало всего Ульянова при виде ненавистной фигуры Грессера… – вспоминал студент-участник (Брагинский). – С криком «Вперед!», увлекая за собой других и пролагая себе путь сквозь гущу демонстрантов, устремился он навстречу… градоначальнику».

На другое утро Александр по решению товарищей сочинил прокламацию с описанием вчерашних событий. Немедленно, будто из-под земли, нашелся у кого-то гектограф. Другой принес бумагу. Наборщики, помощники… «Всякое чествование сколько-нибудь прогрессивных литературных и общественных деятелей, – говорилось в этом первом революционном документе, вышедшем из-под пера Ульянова, — всякое заявление уважения и благодарности им, даже над их гробом, есть оскорбление и враждебная демонстрация правительству. Все, что так дорого для каждого сколько-нибудь образованного русского, что составляет истинную славу и торжество нашей родины, –всего этого не существует для русского правительства».

…Самое поразительное, что молодые люди, затратив на изготовление этой листовки массу сил, средств, рабочего времени, наивно распространяли ее… по почте!...

«М. г. Петр Николаевич,

имею честь препроводить при сем к Вашему превосходительству найденные сегодня на почте 85 кувертов с прокламацией под названием «7 ноября в Петербурге». Примите, м. г., и проч. К. Вейсман».

«М. г. Петр Николаевич» носил фамилию Дурново и служил директором Департамента государственной полиции Министерства внутренних дел. К. Вейсман в том же министерстве считался куратором по делам “черного кабинета” Петербургского почтамта.

За все на свете приходится платить. Через три дня участники демонстрации расплатились с судьбой за ощущение счастья тем вечером 17 ноября.

«Имею честь доложить Вашему превосходительству, что в силу состоявшегося распоряжения 28 лиц — участников демонстрации 17 ноября — высланы на места родины” (“Красный архив”, 1936, № 2, с. 164).

После высылки «двадцати восьми» собрали новую сходку. Предлагали тут многое: провести еще демонстрацию, бросить бомбу в градоначальство, даже убить Грессера. Особенно остро переживал расправу над товарищами как раз главный зачинщик всех «мирных методов» – Александр Ульянов. По справедливости, как ему виделось, он и был виноват более всех, он и готовился принять на себя ответственность за дело и пострадать… А пострадали как раз те, кто откликнулся на его призыв, причем даже не самые первые! Он как бы подвел товарищей и подруг в ссылку, а сам остался блестящим петербургским кандидатом в профессора! Что делать? Заметался. «Пока я буду готовиться, – говорил ближайшему другу той поры Оресту Говорухину, поднадзорному студенту из казаков. – Вопросов, вопросов масса, а не разрешив вопросов, безнравственно браться за дело – например, за террор». Но в ответ Говорухин без ошибки бил его в уязвимое место: «Как? Даже и теперь, Ильич, ты твердишь то же самое, что и год назад? Теперь, когда правительство хватает за горло твоих товарищей, да и до тебя самого добирается? Ты и теперь будешь объективно решать задачу, что тебе делать? По-моему, так теперь безнравственно не браться за дело, безнравственно не протестовать против деспотизма. Вопрос только в том, какая форма борьбы… наиболее продуктивна! Я думаю – террор. Ну, придумай лучшую форму борьбы». Итак, безнравственно ли взяться за дело? Что он мог на это возражать? Придумай лучшую форму борьбы! Он стал размышлять над террором [1].

Как-то странно получается! Во-первых, выслали 28 человек, а Александра Ульянова – организатора «общественной панихиды», демонстрации и автора прокламации не тронули! За что такая милость? Наверное, за какие-то заслуги. Не иначе.

Во-вторых, почему же у самого Ульянова не возник вопрос: «Как получилось, что в списке 28 на первом месте не значится его фамилия – организатора «панихиды», демонстрации и автора прокламации»? Забыли? Или власти ведут с ним какую-то игру? Как мы выясним чуть позже, конечно вели. И не только власти. 

В-третьих, в изложении М. Хейфеца к террору, и к дальнейшему позору и проклятиям фактически его потащил Говорухин. Но доподлинно известно, что Говорухин был не согласен с тем, что делает Ульянов. Поэтому накануне Ульянов заложил свою золотую медаль, и на полученные деньги Говорухин уехал за границу и не попал под репрессии. Видимо, между ним и Ульяновым была договоренность, что тот обеспечивает Говорухину отъезд. В обмен на что? Скорее всего, на явки и связи в Вильно – об этом мы поговорим чуть позже. Но в таком случае инициатором создания террористической группы и покушения на царя выступает сам Ульянов, а отнюдь не Говорухин. Так что литературный вымысел М. Хейфеца об инициативе Говорухина как-то дурно пахнет:  «Как? Даже и теперь, Ильич, ты твердишь то же самое, что и год назад? Теперь, когда правительство хватает за горло твоих товарищей, да и до тебя самого добирается?... Я думаю – террор. Ну, придумай лучшую форму борьбы».

Рис. 4. Медаль, которой в России награждали в XIX веке за заслуги в учебе

 

О чем это мы? – Ведь М. Хейфец написал художественное произведение. Да, это так. Только это художественное произведение грешит против психологической истины. В его представлении Говорухин был провокатором, который втянул прямого и честного Ульянова в террористическую организацию, а потом на его деньги заблаговременно эмигрировал из России. То есть один – сатана-искуситель, другой ангел-идеалист и террорист по совместительству. Нам в это не верится. Повторяем: на наш взгляд, все было с точностью до наоборот. Ульянов шел к убийству людей, использовал бывшие связи Говорухина и за это дал ему возможность уехать из России. Неслучайно создалась прямая связь Ульянов – Канчер – Вильно. А чтобы стало ясно, что Орест Говорухин обладал такими связями, скажем несколько слов о нем самом:

Орест Макарович Говорухин (10 (22) декабря 1864, станица Усть-Хоперская, ныне Волгоградской области, – год и место смерти неизвестны) – русский революционер.

Родился в семье казака. В 1886–87 студент физико-математического факультета Петербургского университета, входил в революционный «Кружок кубанцев и донцов» и другие студенческие организации. Был связан с группой Д. Благоева. 5 апреля 1886 года арестован; 22 апреля освобожден под надзор полиции. Участвовал в подготовке покушения на Александра III в марте 1887 (группа А. И. Ульянова – П. Я. Шевырева). В конце февраля 1887, скрываясь от полиции, эмигрировал. Жил в Швейцарии. В Цюрихе Говорухин был одним из основателей «Социалистического литературного фонда». В Женеве работал в типографии группы «Освобождение труда». В 1895 году переехал в Болгарию. В 1925 году вернулся в Москву [16].   

Суховато, но информации можно почерпнуть немало. Во-первых, после возвращения в 1925 году в СССР тот самый Орест Говорухин, который вдохновил Александра Ульянова стать во главе террористической группы, делать бомбы с ядом и совершить массовое убийство, просто неизвестно куда исчез и неизвестно как и неизвестно где умер. При этом он спокойно и безбоязненно до 1925 года жил за границей. Вернулся в Россию, видимо, думая, что здесь ему ничего не грозит. Скорее всего, период с 5 по 22 апреля, который он находился под арестом, сыграл ключевую роль в его жизни, и он решил не вступать в активную террористическую деятельность. Выполнив свою договоренность по отношению к Александру Ульянову, он эмигрировал заграницу и впоследствии стал в Болгарии первым профессором русской литературы Софийского университета. Видимо, помогли связи с Благоевым [17].  

Здесь обязательно нужно сказать несколько слов о личности Благоева:

Димитр Благоев Николов – Дядото (болг. Димитър Благоев Николов –Дядото; 1856 – 1924) – политический деятель, положивший начало распространению марксизма в Болгарии, основатель Коммунистической партии Болгарии.

С 1881 учился в Петербургском университете. Тогда же сблизился с «Народной волей» и активно включился в её работу, однако вскоре отошёл от народовольцев и взялся за изучение марксистской теории. В конце 1883 организовал один из первых в России марксистских кружков, известный как «Группа Благоева», который объединял около 30 человек (преимущественно студентов) и поддерживал связь с женевской группой «Освобождение труда». После разгрома «Группы Благоева» полицией в 1885 арестован за создание подпольной типографии, посажен в тюрьму, позже выслан на родину – в Болгарию [18].

Таким образом, Говорухин наверняка мог знать выходы на «Народную волю» и адреса в Вильне, которые так нужны были Ульянову. Александр Ульянов лез из кожи вон, чтобы осуществить этот чудовищный теракт. Покажем, что среди всей террористической группы именно Ульянов (через Василия Канчера) имел выход на Вильну. Вот что пишет М. Хейфец:

На квартиры задержанных немедленно послали засады. Проведенные обыски не дали никаких результатов (конечно, молодые люди и подготовились к возможному обыску, «почистились», выходя на «акт»). Но к вечеру того же дня на квартиру Генералова пришел и был арестован еще один студент, оказавшийся, как показало следствие, главарем заговорщиков, – студент университета Александр Ульянов. Почему он пошел на квартиру исчезнувшего товарища, хотя достаточно было переждать одну ночь, чтобы все понять и узнать и успеть скрыться за границу (нужный контакт у группы, как мы теперь знаем, имелся), – еще одна из вечных загадок «отработанной темы» [1].

А вот что написано в книге, вышедшей в советское время:

Александр Ульянов идет по улицам вечернего Петербурга.

Он еще не знает, что Канчер на первом же допросе сознался во всем.

А он идет как раз на квартиру Канчера.

Полицейская засада. Арест. Проверка документов. Установление личности в участке по месту проживания [6].

Так где же арестовали Ульянова: на квартире Генералова или на квартире Канчера? – Конечно, на квартире Канчера, так как именно он ездил в Вильну за азотной кислотой, деньгами и стрихнином, и Ульянову прежде всего нужно было знать, взяли Канчера или нет. Именно у него были все адреса и явки в Вильне, именно Канчер был тем человеком, у которого могли быть вещественные доказательства. Так что снова передергивает М. Хейфец, и как нам кажется, делает это совсем не случайно. Вот, например, о чем мог думать между допросами Ульянов:

Что знает Канчер? Вильна. Азотная кислота. Я сам встречал Канчера на вокзале, когда он привез из Вильны чемодан с азотной кислотой. Значит, можно предположить, что адреса в Вильне Канчер уже назвал [6].

К тому же надо иметь хотя бы приблизительное представление о Вильне того времени. Его можно найти в той же книге А. С. Солженицына:

Но уже в начале 70-х [XIX века] важную роль для российского революционного движения начал играть кружок молодых евреев в Вильне, вокруг виленского раввинского училища. (Среди них цитируемый нами в дальнейшем В. Иохельсон, будущий видный террорист А. Зунделевич – оба успешно учились, считались уже раввинистами; будущий издатель венской «Правды» А. Либерман, а также Анна Эпштейн, Максим Ромм, Финкельштейн.) Кружок важный тем, что он был тесно и успешно связан с еврейскими же контрабандистами, и так текла через границу нелегальная литература и сами нелегалы.

Не случайно Бунд создался именно в Вильне. Вильна была – «Литовский Иерусалим», Вильна всегда имела значительную еврейскую интеллигенцию, через Вильну же текли с Запада и все транспорты нелегальной литературы в Петербург и в Москву [12].

А что делал Канчер в Вильно, известно из другой книги:

Кружок сначала занимался рассылкой прокламаций, потом все чаще возникали разговоры о реальной борьбе. При этом Александр Ульянов настаивал на вооружённой борьбе. Решено было организовать террористическую группу. Планом покушения на царя занялся Шевырев, привлёк к этому делу студентов университета Генералова и Андреюшкина. В квартире последнего под руководством Ульянова начали изготавливать азотную кислоту и металлические части снарядов. Но за неумением все продвигалось медленно. Тогда Канчер отправился в Вильно, и там польские революционеры поделились с ним азотной кислотой и прочим. Приехавший в Вильно из-за границы Исаак Дембо вручил новой террористической группе деньги.

Между тем Ульянов готовил в Парголове и динамит. Они с Лукашевичем наполнили им два метательных снаряда. Канчер отнёс эти бомбы Андреюшкину. Он, Генералов и Осипанов были определены метателями [19].

 

         Рис. 5. Исаак Дембо

 

Итак, из-за границы приехал Исаак Дембо и вручил новой террористической группе деньги. От кого? – Об этом чуть позже, а пока скажем несколько слов о самом Исааке Дембо:

Дембо, Исаак (Ицик) Вульфович, еврей, поневежский мещанин. Родился в 1865 в г. Поневеже (Ковенской губернии). Учился до 5-го класса в Петербургской пятой гимназии, потом стал аптекарским учеником. В 1884 задержан вместе с А. Лейбович в снятой Надеждой Воронцовой для устройства вечеринок квартире, куда был приглашен Ан. Лейбович; был знаком и с Розой Гершкович, привлеченной к делу рабочей группы «Народной. Воли». Ввиду этих знакомств привлечен к дознанию при Петербургском жандармском управлении по обвинению в участии в рабочей группе парт. «Народная Воля». С 18 по 24 ноября 1884 содержался под стражей; освобожден под особый надзор полиции. По соглашению министров юстиции и внутренних дел (до 24 янв. 1886) дело о нем прекращено. Подчинен негласному надзору полиции по распоряжению департамента полиции от 27 февраля 1886 с воспрещением жительства в Петербурге и Петербургской губернии. После этого жил в Вильно, где в 1886–1887 гг. вместе с Ан. Гнатовским организовал большой народовольческий кружок, поддерживавший через Ноткина связи с Петербургским революционным кружком донцов и кубанцев; в кружок входили: Т. Пашковский, братья Пилсудские, А. Лейбович, М. Беркович и др. Оказывал помощь организации А. Ульянова, В. Андреюшкина и др. в приготовлении разрывных снарядов, доставая в Вильно азотную кислоту, стрихнин и пр. При его посредстве произошло знакомство в конце января 1887 в Вильно Канчера с А. Гнатовским. Привлечен к дознанию при Петербургском жандармском управлении по делу Гамолицкого и других лиц, прикосновенных к делу 1 марта 1887, но еще до привлечения скрылся 6 марта 1887 за границу. Па соглашению министров внутренних дел и юстиции (до 8 апр. 1887) дело о нем приостановлено впредь до явки или задержания.

Поселился в Цюрихе под фамилией Бринштейна и стал одним из самых энергичных организаторов русск. студенчества и эмигрантов в Швейцарии: принимал деятельности участие в Русской читальне, которая под его влиянием получила революционное направление; был членом вспомогательной кассы; стоял во главе одной части «социалистического фонда»; играл руководящую роль в революционных кружках «Освобожденцев», «Народовольцев», «Пролетариата», «Социалистического клуба», старался вовлекать молодежь в революционную работу, заводил связи с Россией. Зимою в 1887–1888 гг. во время трений между социал-демократами и народовольцами стремился примирить оба течения. К обширному кругу его знакомых принадлежали Ант. Гнатовский, Н. Рудевич, Орест Говорухин, Map. Гинсбург, Г. Прокофьев; и др. В 1888 вошел в организовавшийся в Цюрихе и Париже «Союзный террористический кружок». В 1889 вместе с Ал. Дембским, Map. Гинсбург и другими занимался изготовлением метательных разрывных снарядов для предстоящего покушения на Александра III. При опытах с ними в местечке Петерстобель близ Цюриха 22 февраля (6 марта н. ст.) 1889 смертельно ранен осколком бомбы и умер 23 февраля 1889 года [20].

Как нам кажется, здесь можно закрыть вопрос об Оресте Говорухине как о провокаторе, толкавшего Александра Ульянова к террористической деятельности. Серебряники у Исаака Дембо брал не Говорухин, а Канчер, которого послал Ульянов. Фантазии М. Хейфеца, наверное, вполне приемлемы для израильской публики, но их вряд ли примет на веру вдумчивый российский читатель. Чем дальше читаешь сочинение М. Хейфеца, тем более дурно оно пахнет.

Теперь выясним, откуда Исаак Дембо брал деньги. Не приходится сомневаться, что источник у них был тот же самый, что и у денег, которые получал известнейший российский террорист Борис Савинков. Вот что он пишет в своих воспоминаниях:

Член финской партии Активного Сопротивления журналист Жонни Циллиакус сообщил центральнoмy комитету, что через него поступило на русскую революцию пожертвование от американских миллионеров в размере миллиона франков, причем американцы ставят условием, чтобы деньги эти, во-первых, пошли на вооружение народа и, во-вторых, были распределены между всеми революционными партиями без различия программ (впоследствии в «Новом Времени» появилось известие, что пожертвование это было сделано не американцами, а японским правительством. Жонни Циллиакус опровергал это, и центральный комитет не имел оснований отнестись с недоверием к его словам).

Центральный комитет принял пожертвование на этих условиях, за вычетом 100 тысяч франков, которые деньгами поступили в боевую организацию [21, с. 144].

 

Рис. 6. Борис Савинков

 

И далее:

Шпайзман, как и все члены организации, перевозил динамит через границу под платьем. В Александрове, когда он стоял в таможенном зале, к нему подошел чиновник и неожиданно попросил его в отдельную комнату для подробного обыска. При обыске был найден динамит, зашитый пачками в холщевый мешок. Найден был также револьвер. На вопрос таможенного чиновника, что именно заключается в мешке, Шпайзман ответил, что он фармацевт, везет с собой камфору и, не желая платить пошлину, скрыл ее на себе. Ему поверили, но пригласили жандармского офицера. Офицер, осмотрев динамит, тоже принял его за лекарство. Шпайзману предложили уплатить 60 руб. пошлины, отобрали у него револьвер, составили протокол и отпустили. Из Александрова он приехал в Вильно, ждал меня несколько дней и, боясь обыска, уничтожил динамит. Не дождавшись меня, он уехал к Школьник в Друскеники. Накануне моего приезда он снова уехал в Вильно за деньгами [21, с. 157].

Итак, оказывается, что на русскую революцию, а в нашем случае – на динамит, азотную кислоту и стрихнин шли пожертвования «пожертвование от американских миллионеров». Кто, как не американские миллионеры были всегда, а тогда – особенно заинтересованы в ослаблении России. Знал ли Ульянов, от кого он берет деньги? – Безусловно, знал – ему об этом сказал Говорухин. Мог ли он поступить иначе и не взять серебряники за убийство русских людей? – Безусловно, нет. По одной причине: потому что это был нелюдь и провокатор.

И, отвечая за свои слова, что это был нелюдь и провокатор, снова обратимся к М. Хейфецу:

Вспомним реестр этой борьбы при Александре III. Первый год царствования – 1881-й: процесс цареубийц-первомартовцев, пять виселиц на Семеновском плацу. Второй год –1882-й: «процесс двадцати» членов и агентов исполнительного комитета «Народной воли». Третий год – 1883-й: «процесс семнадцати» членов нового исполнительного комитета во главе с Верой Фигнер. 1884 год: арест и процесс возрожденного исполнительного комитета во главе с Германом Лопатиным. 1885 год: арест и процессы «Молодой “Народной воли”». 1886 год: разгром южнорусской организации «Народной воли», нового центра партии (Б. Оржих, В. Богораз), новой военной организации партии. И, подводя итог всей кампании непрерывных арестов и процессов, МВД торжествующе доложило императору в годовом «Обзоре важнейших дознаний»: с врагом внутренним покончено. Если и есть остатки крамолы в империи, то они порождены иноверческими интригами: без евреев российской революции придет конец. «И если бы розыски Схария Когана, Захара Васильева, Раисы Крацфельд, Леона Ясевича и Абрама Баха… увенчались успехом, то можно с уверенностью сказать, что преступное сообщество в данное время не нашло бы в своей среде лиц, способных заменить утраченные в лице названных агитаторов силы».

И вся мощь великодержавной дипломатии была брошена на то, чтоб вытащить из заграницы незаменимого врага Схария Когана (и добыли-таки его! Еще бы… Александр лично наседал на царственного кузена!). Когда же в лице этого Когана российской крамоле нанесли, можно сказать, роковой удар, в те самые месяцы императора едва не прикончили на главной улице его столицы, и злодеи-то оказались русскими и украинцами, православными, более того, главные действующие лица драмы были казаками, а заправлял всем дворянин, сын действительного статского советника и кавалера ордена святого Станислава 1-й степени. Ласкающая имперское сознание иллюзия иноверческой интриги была сметена фактами полицейского следствия [1].

Вот теперь роль Ульянова-провокатора, не без помощи М. Хейфеца, вырисовывается до того четко и ясно, что возникает ощущение жуткой пустоты. Злодеи-то оказались русскими и украинцами, православными, более того, главные действующие лица драмы были казаками, а заправлял всем дворянин, сын действительного статского советника и кавалера ордена святого Станислава 1-й степени. Здесь мы больше ничего не будем комментировать, ибо создается такое впечатление, что нас втягивает в полемику не израильский писатель, а организатор террористической группы. А чтобы лучше понять всю подлость этой провокации, предоставим слово одному из самых известных террористов XIX-XX века Борису Савинкову:

С наличными силами организации, из которых было четыре женщины, мы не считали возможным приступить к покушению на Трепова. Поэтому я взял на себя покушение на Клейгельса, давно признанное необходимым и окончившееся у Боришанского неудачей. В мое распоряжение поступали Зильберберг, Школьник и Шпайзман, причем Зильберберг не должен был принимать непосредственного участия в деле: организация была слаба, и в Зильберберге мы видели единственную ее крупную силу, единственного человека, способного впоследствии заменить нас. Школьник и Шпайзману, как евреям, было неудобно выступать с бомбой в руках в Петербурге. Наоборот, в Киеве их еврейское происхождение только могло подчеркнуть, что убийство генерал-губернатора вызвано отчасти еврейским погромом. Ксения Зильберберг и Рашель Лурье должны были хранить динамит на одесских лиманах. Азеф брал на себя более трудное: подбор людей для основного кадра боевой организации, того кадра, который должен был убить Трепова. Предполагалось действовать и в Киеве, и в Петербурге прежним методом – путем уличного наблюдения. Шпайзман должен был торговать папиросами. Школьник – цветами [21].

Но и это еще не все. Создавалась провокация, которая по силе своего воздействия и по своему цинизму до сих пор не имела аналогов даже у таких серийных убийц, как Савинков:

Из Обвинительного акта:

... По осмотру означенных снарядов оказалось:

1) что два из них, отобранные у Генералова и Андреюшкина, имеют вид цилиндров с эллиптическим основанием. Наружная оболочка обоих снарядов состоит из папки, оклеенной черным коленкором. ...Третий снаряд, с которым задержан Осипанов, имеет наружный вид книги...

2) что промежутки между папками и жестяными цилиндрами и коробкою во всех трех снарядах наполнены свинцовыми жеребейками кубической формы, имеющими вид коробочек, в количестве 251 в одном, 204 – в другом и 86 – в третьем снаряде, имеющем вид книги; эти жеребейки наполнены беловатого цвета веществом.

По исследовании затем составных частей этих снарядов эксперт профессор Михайловского артиллерийской академии генерал-майор Федоров заключил:

1) что все эти снаряды одинакового устройства; находящиеся внутри этих снарядов жестяные цилиндры и жестяная коробка (в снаряде в виде книги) представляют собою вполне приготовленные метательные разрывные снаряды;

2) что по разряжении и взвешивании этих снарядов, в них оказалось: в одном - 5 фунтов серого кремнистого динамита, в другом – 4 фунта белого магнезиального динамита и в третьем снаряде в виде книги – 3 фунта белого магнезиального динамита;

3) что находящееся внутри жеребеек беловатое вещество есть азотно-кислый стрихнин;

4) что все эти снаряды годны к действию и динамит в них не испорчен, и

5) что сфера безусловно смертельного действия, не считая разлета жеребеек, цилиндрических снарядов была бы не менее двух сажен в диаметре, а снаряда в виде книги – не менее 1,5 сажен; разлет жеребеек мог быть саженей на 10 во все стороны, причем самое незначительное поранение, нанесенное означенными отравленными жеребейками, повлекло бы за собой смерть...

 

То есть, они вышли на Невский проспект, их же задержали одного у Адмиралтейства, двух других – у Казанского собора, это людные места. И там они собирались бросить три бомбы с отравленными стрихнином поражающими элементами, с радиусом действия в 10 саженей каждая, это около 20 метров во все стороны. То есть это не только глупый теракт – в смысле политической перспективы. Это еще и чрезвычайно подлый, мерзкий замысел. Кажется, самый гадкий за всю историю революционного движения, потому что я не помню, чтобы еще кто-то начинял бомбы отравленными пулями. И собирался бросить их на людной улице [17].

Несомненно, таких убийц вообще нельзя называть людьми. Александр Ульянов – нелюдь. Как ни отвратителен сам по себе терроризм, но и там были свои грани, через которые многие из террористов не могли перейти и не переходили. Чтобы это понять, я приведу эпизод из воспоминаний Бориса Савинкова об одном неудавшемся покушении на великого князя Сергея Александровича:

Был сильный мороз, подымалась вьюга. Каляев стоял в тени крыльца думы, на пустынной и темной площади. В начале девятого часа от Никольских ворот показалась карета великого князя. Каляев тотчас узнал ее по белым и ярким огням ее фонарей. Карета свернула на Воскресенскую площадь, и в темноте Каляеву показалось, что он узнает кучера Рудинкина, всегда возившего именно великого князя. Тогда, не колеблясь, Каляев бросился навстречу наперерез карете. Он уже поднял руку, чтобы бросить снаряд. Но, кроме великого князя Сергея, он неожиданно увидал еще великую княгиню Елизавету и детей великого князя Павла – Марию и Дмитрия. Он опустил свою бомбу и отошел. Карета остановилась у подъезда Большого театра.

Каляев прошел в Александровский сад. Подойдя ко мне, он сказал:

– Я думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?..

От волнения он не мог продолжать. Он понимал, как много он своей властью поставил на карту, пропустив такой единственный для убийства случай: он не только рискнул собой, – он рискнул всей организацией. Его могли арестовать с бомбой в руках у кареты, и тогда покушение откладывалось бы надолго. Я сказал ему, однако, что не только не осуждаю, но и высоко ценю его поступок [21, сс. 117-118].

 

Рис. 7. Иван Каляев. Фотография сделана сразу после теракта. Вся поддёвка моя была истыкана кусками дерева, висели клочья, и она вся обгорела. С лица обильно лилась кровь, и я понял, что мне не уйти, хотя было несколько долгих мгновений, когда никого не было вокруг

 

Больше всего известна «Молитва» Каляева:

Христос, Христос! Слепит нас жизни мгла.

Ты нам открыл все небо, ночь рассеяв,

Но храм опять во власти фарисеев.

Мессии нет – Иудам нет числа…

Мы жить хотим! Над нами ночь висит.

О, неужель вновь нужно искупленье,

И только крест нам возвестит спасенье?..

Христос, Христос!..

Но все кругом молчит.

Мы приводим эти стихи террориста и убийцы Кааляева, которого тоже повесили, как и Александра Ульянова, чтобы впоследствии, когда мы приведем стихи любимого поэта Ульянова можно было почувствовать разницу между этими двумя убийцами.

Ульянов начинял бомбы стрихнином. Так о чем речь, товарищ М. Хейфец, если в серийном политическом убийце Савинкове, который в 1925 году бросился в пролет лестницы в застенках ГПУ, которые построил родной брат этого нелюдя – Владимир Ленин («самый человечный человек») и убийце Каляеве оказалось больше человечности, чем в честном и прямом золотом медалисте Александре Ульянове? Кто рискнет назвать этого нелюдя русским человеком по духу, хотя бы таким же, как Савинков и Каляев?

Так была задумана страшная провокация. Но единственный «злодей», который все понимал, который получал серебряники и сознательно их отрабатывал, – это Александр Ульянов – главарь террористов. Правда, он был не русским, не украинцем, не православным, а евреем (по еврейским законам – его была мать еврейкой). Но что верно, то верно: он был потомственный дворянином, отличником учебы, сыном действительного статского советника, кавалера ордена святого Станислава 1-й степени (который никогда не любившая мужа вдова взять отказалась, сославшись на бедность – за него ей пришлось бы заплатить более сотни рублей, а ее в родной семье ее учили быть экономной). Правда, потом ей пришлось немного поиздержаться: оплатить все судопроизводство и казнь воспитанного ею старшего сына. Так что она хорошо сэкономила на ордене. На воспитание детей у отца, действительного статского советника, времени не было. Он был постоянно на работе в разъездах, зарабатывал детям на образование. А в результате получился нелюдь, и – воплотись в жизнь его планы, весь мир увидел бы, какими жестокими, подлыми и чудовищными могут быть русские террористы. Кого можно поставить рядом с Александром Ульяновым? – Разве что Шамиля Басаева.

 

Рис. 8. Шамиль Басаев 

Рис. 9. Александр Ульянов 

 

Любопытная закономерность: в записной книжке Ульянова был найден адрес человека, на квартире которого изготовлял бомбы в Петербурге. Это был Бронислав Пилсудский, брат Юзефа Пилсудского – будущего первого главы возрождённого Польского государства, основателя польской армии, Маршала Польши. По официальной версии Бронислав Пилсудский покончил жизнь самоубийством – утонул, купаясь в Сене в мае 1918 г. Михаил Канчер, рассказавший следствию о заговоре, застрелился на каторге в 1981 году.  Откуда у него на каторге взялся пистолет – нетрудно догадаться: помогли добрые люди, ибо он слишком много знал. А Орест Говорухин, ближайший друг Александра Ульянова, толкнувший его на совершение жуткого и страшного преступления, после возвращения в Россию в 1925 году просто канул в небытие.

Остальные первомартовцы 1887 г. пережили каторгу, ссылку, тюрьму. Канчер на сахалинской каторге в 1891 г. застрелился. Четверо (Лукашевич, Новорусский, и Шмидова) дожили до победы Советской власти. Шмидова погибла (по некоторым данным, была повешена фашистами) в декабре 1942 г. в оккупированном Харькове. Иосиф Лукашевич – человек, с которым Александр Ульянов изготовлял бомбу, впоследствии стал профессором химии в Вильно после освобождения. То есть, никто из них снова не встал на стезю террора.

Но из тех, кто остался в живых, больше никто не вернулся к революционной деятельности. Быть может, одумались бы и те четыре юнца, которых вовлек в свою террористическую деятельность провокатор Ульянов. Но судьба не дала им такого шанса.

 

Теперь настала пора вернуться к томику стихов Гейне, которые Ульянов попросил у матери перед казнью.

Как пишет М. Хейфец, «с русским изданием были какие-то сложности», и сам прокурор купил ему томик Гейне на немецком. «Какие-то сложности» скорее всего, были связаны с тем, что самую крупную вещь Гейне «Атта Тролль» перевел на русский язык тот самый запрещенный Д. И. Писарев, запрещенные сочинения которого Ульяновым приносил «семейный доктор»: чтением Писарева упивались и сам Александр Ульянов, и его младший брат Владимир. А поскольку Саша Ульянов очень любил ребусы и головоломки, то не исключено, что в этой просьбе матери была зашифрована какая-то информация, известная только ему и ей. Например, это могло значить, чтобы она как можно оперативнее спрятала Писарева, или чтобы она предупредила «семейного доктора» – все может быть.

С точки зрения, такая гипотезы вполне соответствует интересам Александра Ульянова в более раннем возрасте:

Саша был всегда инициатором наших детских игр, и его участие придавало им наибольший интерес. Особенно яркое впечатление оставила одна его затея: выпускать еженедельный журнал, редактором которого он взялся быть. Журнал этот получил название «Субботник», потому что должен был появляться по субботам…

Вообще Саша – серьезный и замкнутый Саша – проявлялся в этом журнале как веселый шутник, и его безобидная ласковая шутка особенно сближала нас и придавала оживление всему предприятию. Он взял себе последний отдел: задач, ребусов, и выдумал подходящий к юмористике и так не подходящий ему вообще псевдоним – Вральман [22].

Или, когда он уже учился в Петербурге:

Из письма к родителям. «Нот, о которых просила меня Оля, я не мог купить, так как не нашел их нигде у букинистов. Посылаю папе брошюрку «Математические софизмы», которые он желал иметь» [8].

А вот здесь, на допросе, следователь, очевидно, хочет узнать от него об Исааке Дымбо, которому, как нам уже известно, удалось скрыться, но Ульянов прекрасно понимает, куда ведет ниточка от Исаака Дембо, и не выдает спонсоров терроризма в России, которые в советской книжке стыдливо прячут под названием «старой Народной Воли». Дознание действительно хотело выйти на спонсоров и организаторов бесконечной череды убийств российских должностных лиц, но целый хор советских и просоветских авторов просто млеет от софизмов и ребусов провокатора-террориста:

– Видите ли, Александр Ильич, сравнивая вашу историю с предыдущем делом о цареубийстве (делом Желябова, например), нельзя не обратить внимания на некоторые странности. Прежняя «Народная воля» была действительно партией – с десятками членов, с оружием, типографиями, огромными средствами… Ваша группа выглядит, мягко говоря, менее значительной. Всего полтора десятка активных членов, три бомбы, один револьвер… Но тем не менее называете вы себя фракцией целой партии. Здесь есть два варианта: или вы переоцениваете, завышаете роль своей группы, совершенно необоснованно называя ее фракцией целой партии, или мы имеем дело пока еще только с незначительной ее частью… Государь и все наблюдающие за дознанием лица склонны предполагать, что ваша фракция, сплошь состоящая, кстати сказать, из студентов, не является самостоятельной, а тесно связана со старым народовольческим подпольем и действовала под его непосредственным руководством…

– …если бы у нашей группы действительно были связи со старой «Народной волей», то вам было бы уже известно об этом из показаний Канчера, Горкуна или Волохова. И ставя этот вопрос передо мной, вы обязательно дали бы мне понять, что ответ вам на него частично уже известен. Логично?

– Ульянов, а вам не жаль уносить с собой в могилу ваши способности почти нераскрытыми? Ведь у вас, черт возьми, действительно есть очень большие наклонности к логическому размышлению! И вы могли бы употребить их в гораздо более серьезном и полезном для отечества деле, чем этот легкомысленный мальчишеский заговор [6].

Но вполне возможно, что Ульянов перед казнью действительно читал стихи Гейне – поэта, которого он очень любил. И с этой точки зрения тоже, поэма «Атта Тролль» заслуживает того, чтобы обратить на нее внимание.

Вкратце ее содержание таково:

Эта поэма Генриха Гейне повествует о медведе по имени Атта Тролль. Действие начинается в 1841 г. в небольшом курортном городке Котэрэ в Пиренеях, где лирический герой отдыхал вместе со своей женой Матильдой, которую он ласково называет Джульеттой. Их балкон выходил как раз на городскую площадь, и они каждый день могли наблюдать за тем, как на цепи у медвежатника танцуют два медведя – Атта Тролль и его жена Мумма.

Но так продолжалось недолго. В один прекрасный день медведь Атта Тролль сорвался с цепи и убежал в горы, в берлогу к своим медвежатам — четырем сыновьям и двум дочкам. Он рассказал им о своей актерской жизни и о том, какие плохие все люди. Однажды Атта Тролль привел своего младшего сына к Камню Крови — древнему алтарю друидов, и там взял с него клятву вечной ненависти к людям.

Но тем временем лирический герой собирается на охоту за медведем вместе с неким Ласкаро – сыном ведьмы Ураки, который на самом-то деле давно уже умер, но ведьма вселила в его мертвое тело видимость жизни. Странствуя несколько дней по горам, они добрались до хижины Ураки, которая стоит на круче, над «Ущельем духов». Официально считалось, что Урака занималась продажей горных трав и чучел птиц. В лачуге стоял смрад от трав, а головы мертвых птиц на стенах наводили на лирического героя ужас. И ночью, чтобы избавиться от этого ужаса, он открыл окно, потому что хотел подышать свежим воздухом. И что же он увидел?

Было полнолуние, ночь святого Иоанна, когда духи мчатся по ущелью на охоту. Эту картину и наблюдал лирический герой из окна. В кавалькаде он увидел трех красавиц: богиню-охотницу Диану, фею Севера Абунду и жену царя Ирода Иродиаду с головой Иоанна Крестителя на блюде. Иродиада больше всех понравилась лирическому герою, потому что, пролетая мимо него, посмотрела на него томно и вдруг кивнула. Трижды кавалькада пролетала мимо него по ущелью, и трижды ему кивнула Иродиада. Знать неспроста! А потом лирический герой заснул на соломе, потому что в доме у ведьмы не было перин.

Наутро лирический герой вместе с Ласкаро пошел прогуляться в долину, и, пока Ласкаро изучал следы медведя, сам он был погружен в думы о трех ночных красавицах. Целый день блуждали они по горам, словно аргонавты без Арго. Начался страшный ливень, и ночью, усталые и злые, вернулись они в дом Ураки. Она, сидя у огня, чесала мопса, но тут же перестала это делать, только лишь увидала изнемогших путников. Она раздела лирического героя и уложила его спать на солому, а затем она раздела своего сына Ласкаро и положила его, полуголого, к себе на колени. Перед ней стоял на задних лапах мопс и держал в передних горшочек с зельем. Из горшочка взяла Урака жир и намазала сыну грудь и ребра. А лирический герой опять испугался мертвого Ласкаро, запаха зелий и чучел птиц, развешанных тут и там по стенам. От страха он уснул. И приснился ему бал медведей и привидений.

Проснулся он в полдень. Урака и Ласкаро ушли на охоту на медведя, и лирический герой остался в хижине один с толстым мопсом. Мопс стоял на задних лапах у очага и что-то варил в котелке, а потом заговорил сам с собой на швабском языке. Он рассказывал сам себе о том, что на самом деле он — несчастный швабский поэт, заколдованный ведьмой. Услыхав об этом, лирический герой спросил его, как могло случиться такое, что ведьма заколдовала его. Оказалось, что, прогуливаясь по горам, он случайно попал в лачугу к ведьме, которая сразу влюбилась в него, а когда поняла, что он не отвечает на её чувства из-за своей пресловутой швабской нравственности, тут же превратила его в мопса. Но его можно расколдовать в случае, если какая-нибудь девственница сможет в новогоднюю ночь в одиночку прочитать стихи швабского поэта Густава Пфицера и не заснуть. Лирический герой сказал мопсу, что это невозможно. В это же самое время, когда лирический герой вел беседу с мопсом, Атта Тролль спал в своей берлоге среди детей. Внезапно он проснулся, предчувствуя свою скорую гибель, и рассказал о ней своим детям. Вдруг услышал он голос своей любимой жены Муммы и побежал на её зов. Тут-то и подстрелил его спрятавшийся невдалеке Ласкаро. Дело в том, что ведьма выманила медведя из берлоги, очень искусно имитируя ворчанье медведицы, Так погиб Атта Тролль, и последний вздох его был о Мумме.

Тело медведя приволокли к городской ратуше, где выступил помощник мэра. Он поведал собравшимся о проблемах свекловицы, а также вознес хвалы героизму Ласкаро, отчего мертвый Ласкаро даже покраснел и улыбнулся.

А с медведя сняли шкуру, и однажды её купила жена лирического героя Матильда, которую он ласково называет Джульеттой. Сам же герой ночью часто ходит по шкуре босиком.

Что же касается медведицы Муммы, она живет теперь в Парижском зоопарке, где без конца предается любовным утехам со здоровенным сибирским медведем.

Чтобы с самого начала было понятно, имя Атта в переводе с готского означает «отец», «Мумма» – мать. Согласно одной из таких версий имя Аттила – готского происхождения и означает «батюшка» (atta – «отец» + уменьшительно-ласкательный суффикс -ila). Что же касается слова «тролль» (швед. Troll, мн. ч. Trollen) – то это существа из скандинавской мифологии, фигурирующие во многих сказках. Тролли представляют собой горных духов, ассоциируемых с камнем, обычно враждебных человеку [23].

А теперь обратимся к тексту: выборочно рассмотрим наиболее интересные строфы. Начнем с того, что у поэмы есть подзаголовок: «Сон в летнюю ночь» и следующий эпиграф:

Раскрыв свой мерцающий белый шатер,

Царь мавров выходит на бранный спор...

Так месяц, мерцая сквозь облачный флер,

Выходит из мглы на широкий простор.

 

Фердинанд Фрей ли грат.

Мавританский царь [24]

 

В подписи к эпиграфу есть прямой намек на немецкого поэта Германа Фердинанда Фрейлиграта (1810 – 1876) – немецкого поэта, переводчика и выдающегося представителя революционной поэзии 1848 г. [25]

 

Рис. 10. Герман Фердинанд Фрейлиграт

 

В стихотворениях его романтического периода сказывается характерное для романтика стремление бежать от действительности в мир фантазии, упиваться красками экзотической природы, выдумывать яркий, сказочный Восток, ничего общего с действительным не имеющий. Характерные черты экзотической лирики Фрейлиграта заключаются в пестроте красок, в искании всякого рода контрастов, как внешних, так и внутренних (бедуину показывают в пустыне газету, или среди пирушки в военном лагере раздаются звуки церковного хорала). Больше всего Фрейлиграт любит контрасты красок (на черной руке мавра блестит золотое запястье и т. п.), во всём видно стремление к антитезам и к яркости фантастических красок и бушующих страстей ко всему, что заставляет забыть о серости жизни. Пальмы и львы постоянные аксессуары поэзии Фрейлиграта этого периода; такое прославление Востока потеряло своё обаяние с падением романтизма.

В двух словах скажем об игре слов, которой пользуется Гейне. Немецкое слово frei означает свободный, независимый. Немецкое слово Grat  означает острый край, заусенец. Gratfrei (нем.) гладкий, свободный от заусенцев. К тому же заметим, что Фрей (выделенное Гейне) – это имя скандинавского бога плодородия, мира и процветания. И, наконец, совсем нелишне вспомнить, что Фрей – один из партийных псевдонимов Владимира Ульянова, который исследователь жизни и деятельности Владимира Ульянова называет «замысловатым» [26]. Что было в голове у Владимира Ульянова, когда он выбирал себе такой псевдоним (вообще у него их было более 150), сказать трудно. Больше всего подходит «свободный скандинавский бог мира и процветания». В таком случае, он был недалек от истины: Скандинавия сейчас процветает, и в этом есть и его немалая заслуга.

А еще нетрудно догадаться, что он, конечно же, читал «Атту Тролля», как и его старший брат, и если провести тщательное исследование, когда Владимир Ульянов использовал этот псевдоним, то вполне возможно, мы найдем или месть за брата, или что-то совсем интимное, связанное со столь любимыми им Германией и Швецией. Но об этом как-нибудь потом.

Что касается «Мавританского царя», здесь можно сказать следующее: «маврос» (μα?ρος) по-гречески значит «чёрный». Сегодня греки называют так негров, а иногда и арабов.

В классической русской литературе и художественных переводах классической зарубежной литературы, выполненных в XIX – начале XX веков, маврами часто называли негров. Поговорка «Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти» также интерпретирует термин «мавр» аналогично термину «негр», т. к. относительно негров похожие поговорки существуют, а относительно мусульман – нет. Смешение понятий «мавр»-мусульманин и «мавр»-негр связано с тем, что в Северной Африке проживает большое количество мулатов, разговаривающих на арабском или берберском языке и исповедующих ислам. Возможно, что тождество понятий «мавр» и «негр» связано с «Отелло» Шекспира, в котором чернокожий Отелло называется мавром.

В современной Испании «маврами» (moros) пренебрежительно называют всех мигрантов из арабских стран (преимущественно – Марокко).

 

А теперь посмотрим на самые интересные строфы «Атта Тролля», которые, на мой взгляд, могли привлечь к себе внимание Александра Ульянова, да и других Ульяновых тоже.

 

Атта Тролль – когда-то гордый

Царь лесов и гор свободных! –

Он теперь в долине пляшет

Пред людской вульгарной чернью.

 

О человеконенавистническом имени «папаши Тролля» я уже писал. В этой строфе мы еще раз убеждаемся, что Гейне слов на ветер не бросает.

 

Ад и смерть! На нас, животных,

Эти грош-аристократы,

Эти горе-венценосцы

Нагло смотрят сверху вниз.

 

Жен, детей у нас воруют,

Бьют нас и сажают на цепь,

Убивают, чтоб присвоить

Наши шкуры и тела.

 

 И себя считают вправе

 Так преступно издеваться

 Над медведем – это, мол,

 Человеческое право!

 

 Человеческое право!

 Кто им дал его? Природа?

 Естество? Но это было б

 Неестественно и дико.

 

Что за кодекс привилегий?

Кто их выдумал, – рассудок?

Но тогда он безрассудно

Сам себе противоречил!

 

Люди, чем вы лучше нас?

Тем, что вы едите мясо

Жареным или вареным?

Правда, мы едим сырое,

 

Но ведь результат такой же!

Благородство не в еде!

Благороден тот, кто в чувствах

И в поступках благороден.

 

Люди, чем вы лучше нас?

Тем, что вам легко даются

Все искусства и науки?

Но и мы не остолопы!

 

Эти строфы, пожалуй, можно оставить без комментариев. В дальнейшем их смысл станет более понятным.

 

Я не стану сообщать вам,

Как еще медведь-философ

В жажде равенства безумной

Клеветал на человека.

 

Я ведь сам в конце концов

Человек, и не к лицу мне

Повторять пустые бредни,

Наглые в конечном счете.

 

Да, я человек, я тоже

Лучше прочих позвоночных;

И сословных интересов

Предавать не собираюсь.

 

И в борьбе с другим зверьем

Свято защищать я буду

Человечество, святое

Человеческое право.

 

Можно себе представить, как эти строки отзывались у дворян-Ульяновых, особенно, у Александра.

 

Впрочем, людям, этим высшим

Представителям скотины,

Может быть, небесполезно

Знать, о чем в низах толкуют –

 

Средь четвероногой братьи,

Средь плебеев – в низших сферах

Общества, где обитают

Гордость, нищета и гнев.

 

Все, что нам дала природа,

Что внесли тысячелетья,

Все, что освятил обычай,

Оскверняют дерзким рылом.

 

От отцов к сынам и внукам

Переходит злая ересь,

Угрожающая смертью

Гуманизму и культуре.

 

«Дети! – воет Тролль, катаясь

И ворочаясь на ложе,

Не украшенном коврами, –

Дети! Будущее – наше!

 

Здесь Гейне уже более конкретен. И чем дальше – тем больше.

 

Единенье! Единенье –

Наша главная потребность!

В одиночку мы рабы,

Вместе мы сильней тирана.

 

Единенье! Единенье!

Свергнем власть монополиста,

Установим в мире царство

Справедливости звериной.

 

Основным его законом

Будет равенство и братство

Божьих тварей, без различья

Веры, запаха и шкуры.

 

Даже нехристям-евреям

Мы дадим права гражданства

И с любым другим животным

Уравним их пред законом.

 

Только танцы на базарах

Запретим еврейской расе, –

Но уж этого хочу я

Ради моего искусства.

 

Ибо нет у этой расы

Строгой пластики движений,

Чувства стиля, – их манеры

Публике испортят вкус».

 

«Люди! Хитрые канальи!

Смейтесь, – от улыбки вашей

И от вашей тирании

Нас великий день избавит.

 

Мне всего обидней в мире

Кисло-сладкая гримаса

Вкруг их пасти, – не терплю я

Человеческой улыбки.

 

Чуть, бывало, я замечу

Рожу белую с улыбкой,

У меня кишки от гнева

Выворачивает в брюхе.

 

Ведь еще наглей, чем в слове,

Раскрывается в их смехе

Глубочайшая преступность

Человеческого сердца.

 

Я – медведь, одетый в шкуру

Неубитого медведя,

Я – Михайло неуклюжий,

Над которым вы смеетесь.

 

Я – мишень острот, насмешек.

Я – чудовище, которым

Вы стращаете ночами

Невоспитанных детей.

 

Я – предмет издевки грубой

Ваших басен, ваших сказок,

Ныне вам кричу я громко

В ваш людской, проклятый мир:

 

Знайте, знайте, я – медведь!

Не стыжусь происхожденья,

Им я горд, как если б дедом

Был мне Мозес Мендельсон».

 

Рис. 11. Генрих Гейне

 

Вот здесь, собственно, и кроется истинная причина «добролюба» Ульянова: борьба за равноправие евреев в царской России и отмену черты оседлости. Таким образом, Александр Ульянов действительно шел убивать одних людей во имя других людей. Вся подлость заключается в том, что люди, которые умерли с ним на эшафоте, не знали, за кого они умирали. Об этом знал только сам Ульянов, те, кто платили ему деньги и, возможно, Орест Говорухин, которого они нашли и доконали в России после 1925 года.

В этой поэме есть еще одна тема, которая очень нравится Гейне. Наверное, она нравилась и Ульяновым тоже:

 

И в руках она доныне

Держит блюдо с головою

Иоанна и безумно

Эту голову целует.

 

Ведь она его любила.

Библия молчит об этом,

Но хранит народ преданье

О ее любви кровавой.

 

Рассердилась отчего-то,

Вот и голову срубила,

Но едва лишь увидала

Эту голову на блюде –

 

И она, держа, как прежде,

Блюдо с головой кровавой,

Ночью скачет на охоту,

Забавляясь тем, что в воздух

 

Эту голову бросает,

И, как мяч, проворно ловит,

И смеется детским смехом

Женски-дикому капризу.

 

Разумеется речь идет о Царе Ироде, который для танцующей Саломеи отрубил голову Иоанну-Крестителю. Кстати говоря, этот мотив Саломеи с отрубленной головой Иоанна Крестителя встречается и в других стихотворениях Гейне. Так тешил себя поэт-человеконенавистник, любимый поэт другого человеконенавистника – Александра Ульянова. В частности, в стихотворении «Помарэ» из цикла «Романсеро» можно прочитать:

 

Танцует. Как она стройна!

Как изгибается она!

Прыжок, еще прыжок... о боже!

Готова вырваться из кожи.

 

Танцует. Руки вдруг сплела

И закружилась, как юла,

И замерла, как дух бескрылый...

О господи, пошли мне силы

 

Танцует. Смолкло все кругом...

Так перед: Иродом-царем

Плясала дочь Иродиады,

И мы напрасно ждем пощады.

 

Танцует. Гнется до земли.

Что сделать мне? Скажи! Вели!

Казнить Крестителя! Скорее!

И голову дать Саломее!

 

Или в стихотворении «Мушкер» этого же цикла:

 

Там голову Крестителя несут

И пляшет пред царем Иродиада;

Здесь Петр-ключарь, и рай, и Страшный суд,

И сатана над черной бездной ада.

 

 

 

Рис. 12. Голова Иоанна Крестителя в римской базилике Сан-Сльвестро-ин-Капите. Церковь была построена на руинах античного храма Солнца в VIII веке. Название «Капите» происходит от латинского Caput – «голова»: по хранящейся в храме реликвии – часть головы Иоанна Крестителя.

 

Но лучше всего тема притесняемых христианами евреев выражена в стихотворении «Диспут»:

 

Как от Иродовой казни

Иисус бежал в Египет,

Как позднее горький кубок

Крестной смерти был им выпит;

 

Как при Понтии Пилате

Подписали осужденье –

Под влияньем фарисеев

И евреев, без сомненья.

 

Говорит монах про бога,

Что немедля гроб оставил

И на третий день блаженно

Путь свой на небо направил.

 

Но когда настанет время,

Он на землю возвратится, –

И никто, никто из смертных

От суда не уклонится.

 

«О, дрожите, иудеи!.. –

Говорит монах. – Поверьте,

Нет прощенья вам, кто гнал

Бога к месту крестной смерти.

 

Вы убийцы, иудеи,

О народ – жестокий мститель!

Тот, кто вами был замучен,

К нам явился как Спаситель.

 

Весь твой род еврейский – плевел,

И в тебе ютятся бесы.

А твои тела – обитель,

Где свершают черти мессы.

 

Так сказал Фома Аквинский,

Он недаром «бык ученья»,

Как зовут его за то, что

Он лампада просвещенья.

 

О евреи, вы – гиены,

Кровожадные волчицы,

Разрываете могилу,

Чтобы трупом насладиться.

 

О евреи – павианы

И сычи ночного мира,

Вы страшнее носорогов,

Вы – подобие вампира.

 

Вы мышей летучих стая,

Вы вороны и химеры,

Филины и василиски,

Тварь ночная, изуверы.

 

Вы гадюки и медянки,

Жабы, крысы, совы, змеи!

И суровый гнев господень

Покарает вас, злодеи!

 

Но, быть может, вы- решите

Обрести спасенье ныне

И от злобной синагоги

Обратите взор к святыне,

 

Где собор любви обильной

И отеческих объятий,

Вы убийцы, иудеи,

О народ – жестокий мститель!

Тот, кто вами был замучен,

К нам явился как Спаситель.

 

Весь твой род еврейский – плевел,

И в тебе ютятся бесы.

А твои тела – обитель,

Где свершают черти мессы.

 

Так сказал Фома Аквинский,

Он недаром «бык ученья»,

Как зовут его за то, что

Он лампада просвещенья.

 

О евреи, вы – гиены,

Кровожадные волчицы,

Разрываете могилу,

Чтобы трупом насладиться.

 

О евреи – павианы

И сычи ночного мира,

Вы страшнее носорогов,

Вы – подобие вампира.

 

Вы мышей летучих стая,

Вы вороны и химеры,

Филины и василиски,

Тварь ночная, изуверы.

 

Вы гадюки и медянки,

Жабы, крысы, совы, змеи!

И суровый гнев господень

Покарает вас, злодеи!

 

Но, быть может, вы- решите

Обрести спасенье ныне

И от злобной синагоги

Обратите взор к святыне,

 

Где собор любви обильной

И отеческих объятий,

Где святые благовонный

Льют источник благодати;

 

Сбросьте ветхого Адама,

Отрешась от злобы старой,

И с сердец сотрите плесень,

Что грозит небесной карой.

 

Вы внемлите гласу бога,

Не к себе ль зовет он разве?

На груди Христа забудьте

О своей греховной язве.

 

Наш Христос – любви обитель,

Он подобие барашка, –

Чтоб грехи простились наши,

На кресте страдал он тяжко.

 

Наш Христос – любви обитель,

Иисусом он зовется,

И его святая кротость

Нам всегда передается.

 

Потому мы тоже кротки,

Добродушны и спокойны,

По примеру Иисуса –

Ненавидим даже войны.

 

Попадем за то на небо,

Чистых ангелов белее,

Будем там бродить блаженно

И в руках держать лилеи…

 

И т.д., и т.п.

Видимо, и эти стихи тоже Александр Ульянов читал перед казнью на немецком языке. Вообще-то у Гейне не так уж много стихотворений.

Основными признаками национальной идентичности в то время считались язык и вероисповедание. В бога Александр Ульянов не верил. Перед казнью читал стихи немецкого еврейского поэта Гейне на немецком языке. А казнили его за то, что он приготовил бомбы с ядом на деньги американских банкиров, чтобы убить как можно больше русских людей. И сделал все для того, чтобы думали, что это сделали русские террористы. Может быть, после этого, у кого-то повернется язык назвать его русским. У меня – нет. И его брата Володю – тоже.

 

В тот небольшой период, пока в семье Ульяновых еще не родился второй сын, Володя, Мария Александровна играла со своими детьми в такую игру:

Мать сдвинула стулья, на передний стул взобрался с кнутиком Саша за ямщика, он погонял два опрокинутых толстых кресла по их бахромчатым бокам и кричал: «Ни-о! Но-но-но!». А они с мамой сели в платках на стулья сзади него, и это была большая дорожная почтовая колымага с ящиком под сиденьем, с буферным отделением, с ножками, ложками и вилками, бутербродами в бумажке – из вкусного ситного хлеба с маслом и бутылкой теплого молочка. Едут они, а мама рассказывает:

– Вот бежит, бежит дорога, версты по сторонам, въехали в густой-густой лес. Солнце не светит сквозь лес, стволы стоят белые, и ветви поникли, и сумрак внизу, между стволами, – это буковый лес. Вдалеке трясет бородой седой старик, он едет медленно, борода его вьется между стволами, на голове корона, глаза, как у филина, горят – гони, гони, Сашенька, это царь лесных гномов, он гонится за нами, он вытянул руку, но… – Аня хохочет, жмется к матери, а другой рукой крепко хватает Сашу за пояс, – но он нас не тронет… [27]

Так Сашина мама, переиначив «Лесного царя» Гете, играла в него с маленьким сыном, ободряя его и настраивая на то, что конец обязательно будет счастливым. Но, как известно, в балладе Гете конец совсем иной:

 

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок погоняет, ездок доскакал...

В руках его мертвый младенец лежал. [28]

 

Эпилог

Так получилось, что много лет спустя 11 сентября 2001 года, в совершенно другом месте – в американском городе Нью-Йорке, был совершен беспрецедентный по своим масштабам и дерзости террористический акт: 18 террористов-смертников, захватив гражданские самолеты, направили их на военные и гражданские объекты США. В результате погибло несколько десятков тысяч человек, подавляющее большинство из которых были ни в чем не повинные люди.

Непосредственного лидера, который тоже находился среди этих 18 смертников, звали  Мохаммед Атта. 

 

Рис. 13. Мохаммед Атта

 

Мохаммед Атта (1968 –11 сентября 2001) – по официальной версии непосредственный лидер 18 смертников, осуществивший террористический акт 11 сентября 2001 г. Атта родился в египетском городе Кафр-эш-Шейхе, в семье юриста. Учился в каирском университете на архитектурном факультете. С 1992 года Мохаммед Атта занимался в Гамбургском техническом университете, проходил подготовку в тренировочных лагерях «Аль-Каиды» в Афганистане в 1999-2000. Около 6 часов утра 11 сентября 2001 года Мохаммед Атта вылетел из аэропорта Портленда (штат Мэн) в Бостон. В 8.45 утра 11 сентября Атта направил захваченный самолет в северную башню Всемирного торгового центра [29].

Наверное, он тоже не мог поступить иначе.

 

Литература:

  1. М. Хейфец. Он не мог поступить иначе? «Нева №3-4, 2004.
  2. Ульянов, Александр Ильич. http://ru.wikipedia.org/wiki
  3. Д. Волкогонов, «Ленин», Книга I, «Вожди». Изд.: АСТ и Новости, Москва, 1999.
  4. Г. Гейне. Романсеро. «В часах песочная струя…» в сб. Генрих Гейне. Стихотворения. Поэмы. М., Правда, 1984.
  5. Чёрный Передел. http://ru.wikipedia.org/wiki
  6. В. Осипов, Река рождается ручьями. Повесть об Александре Ульянове. с. 67. Серия «Пламенные революционеры», М., Политиздат, 1978.
  7. В. Осипов, Апрель. Повесть, М., «Историко-революционная библиотека», Детская литература, 1974.
  8. В. Сутырин. Александр Ульянов, в сб. «Семья Ульяновых», М., Издательство политической литературы, 1987 г.   
  9. Писарев, Дмитрий Иванович. http://ru.wikipedia.org/wiki
  10. Д. И. Писарев, Статья-прокламация против Шедо-Ферроти, «Художественная литература», М., 1940. http://az.lib.ru/p/pisarew_d/text_0300.shtml
  11. А. И. Герцен, Былое и думы. Часть вторая, сс. в 4-х т. М., Правда, 1988.
  12. А. С. Солженицын, Двести лет вместе. Часть I. M., «Русский путь», 2001.
  13. А. И. Герцен, Былое и думы. Часть восьмая, сс. в 4-х т. М., Правда, 1988.
  14. А. И. Ульянова-Елизарова, Журнал «Детские и юношеские годы Владимира Ильича», с. 16, примечание, в сб. Рассказы о Ленине. Сборник воспоминаний. М., Детская литература, 1977.
  15. Н. К. Крупская, Детство и ранняя юность Ильича, с. 40-41, в сб. Рассказы о Ленине. Сборник воспоминаний. М., Детская литература, 1977.
  16. Орест Говорухин. http://ru.wikipedia.org/wiki
  17. Неудавшееся покушение на Александра Третьего 1 марта 1887 года. Радио «Свобода», передача 10 марта 2007 г.
  18. Дмитр Благоев, http://ru.wikipedia.org/wiki
  19. П. Кошель, История сыска в России, кн. 1. Мн. Литература, 1996.
  20. Деятели революционного движения в России. Яндекс-словари. http://slovari.yandex.ru/dict/revoluc/article/re8/re8-1022.htm
  21. Б. Савинков. Воспоминания, М., Московский рабочий, 1990.
  22. А. И. Ульянова-Елизарова, Журнал «Субботник», с. 22-24, в сб. Рассказы о Ленине. Сборник воспоминаний. М., Детская литература, 1977.
  23. Тролль. http://ru.wikipedia.org/wiki
  24. Атта Тролль, в сб. Генрих Гейне. Стихотворения. Поэмы. М., Правда, 1984.
  25. Герман Фердинанд Фрейлиграт. http://ru.wikipedia.org/wiki
  26. Е. Данилов, Тайна российского сфинкса. Документальный роман-расследование, с. 105, М. КНОРУС, 2004.
  27. М. Шагинян. Семья Ульяновых. Роман-хроника в двух частях, с. 91. Изд. «Художественная литература», М., 1969.
  28. Лесной царь, в сб. Гете, Стихотворения, Фауст, с. 66., М. РИПОЛ-КЛАССИК, 1997. Пер. В. Жуковского.
  29. Мохаммед Атта. http://ru.wikipedia.org/wiki