Книги в моем переводе

Фемининность в волшебных сказках

Автор:
Мария-Луиза фон Франц

Объем: 252 стр.

Посмотреть все книги

Мертвая душа: творческая психопатология Гоголя. Психологический анализ повести «Вий»

 

Краткое предисловие к этой части статьи.

 

Этот, сравнительно объемный текст, является второй частью еще более объемной статьи, посвященной психологическому анализу повести Гоголя «Вий». Но перечитав внимательно, что получилось, я увидел, что ее можно читать и как относительно завершенную работу, понимая, в чем именно заключается ее назначение. Поэтому я рискну представить ее вниманию читателей отдельно, сопроводив небольшим пояснением, в чем заключается ее назначение.

Специалисты в области литературоведения хорошо знают (или легко могут заметить), что повесть Гоголя «Вий» по существу представляет собой три сшитых между собой, подогнанных друг к другу сказочных сюжета. Само по себе такое обращение к архетипическим текстам - нередкое явление. Но в данном случае мне показалось особенно интересным исследовать изменения, которые внес Гоголь в архетипические мотивы и по ним постараться выявить характерные особенности психологии и психопатологии автора. В качестве инструментов исследования я использую современный психоанализ и в особенности - аналитическую психологию Юнга. Поэтому в понимании современной научной психологии и литературоведения эта работа никак не может называться «научной статьей». С другой стороны, методы, которые здесь используются, уже больше века помогают десяткам и сотням тысяч людей излечивать свои психологические травмы и улучшать свои отношения с другими людьми. Они были использованы для написания нескольких сотен очень важных книг, позволяющих понять психологию творчества. Поэтому «науке» все сложнее и сложнее их не замечать или делать вид, что их нет. Эти методы есть, и работают очень эффективно. В частности какое-то представление об эффективности работы психоаналитических методов как инструментов психологического исследования текстов можно получить, прочитав эту часть статьи.

В этой статье идет речь только о психологическом исследовании только первой архетипической сказочной структуры, точнее, об исследовании изменений, которые внес в нее Гоголь. Это исследование получилось довольно подробным, и я постарался соблюдать максимальную объективность при интерпретации материала, который пришлось собирать буквально по крохам. Один простой пример: цитаты из тома В. Вересаева, которые, с моей точки зрения являются очень убедительными свидетельствами в пользу моей гипотезы, отсутствуют в тексте этого тома, находящегося на сайте, посвященном творчеству Гоголя. Это лишний раз свидетельствует о том, что у читателя стремятся сформировать однобокое, а значит ложное представление о Гоголе. В противовес ему приводятся только совершенно бездоказательные утверждения, которые не могут служить серьезными аргументами. Своей статьей я хочу постараться восполнить этот пробел в интеллектуальном осознании личности Гоголя, который возник и продолжает оставаться.  Это происходит как в результате умышленного замалчивания отдельных деталей поведения Гоголя, так и в результате отсутствия квалифицированного психоаналитического исследования. Я не знаю, когда у меня получится написать остальные части, и будут ли они написаны вообще. Работа переводчика отнимает очень много времени, и если эта работа не вызовет у читателей интереса, значит, наверное, и не стоит ее продолжать. Но интерес читателей к моим интерпретациям «Колобка» вызвал у меня оптимизм написать нечто, гораздо более серьезное. И я буду рад, если эта работа тоже не останется без внимания читателей. Я буду крайне признателен любым, по возможности, аргументированным отзывам об этом тексте.

 

 

Часть 2. Скачки на выбывание. Заплата первая.

 

В этой части статьи мы рассмотрим обработку Гоголем первого архетипического фрагмента, который в собрании русских народных сказок можно найти в одном из «Рассказов о ведьмах»[1]:

 

Вот приходит солдат домой, поздоровался с родными и крепко обрадовался, что всех их застал в добром здоровье. Был у него старый дедушка, белый как лунь, лет сто с хвостиком прожил. Стал ему солдат рассказывать: «И шел я, дедушка, домой, и попалась мне навстречу знатная девица; я - грешный человек - так и так посмеялся над ней, а она мне сказала: бог знает, служивый: либо ты меня объездишь, либо я тебя!» - «Ах, батюшки! Что ж ты наделал; ведь это дочь нашего купца - страшная ведьма! Не одного мо?лодца свела она с белого свету». - «Ну, я и сам не робкого десятку! Меня не скоро напугаешь; еще поглядим: что бог даст?» - «Нет, внучек, - говорит дед, - если не станешь меня слушать, тебе завтра живому не быть». - «Вот еще беда!» - «Да такая беда, что ты этакой страсти и на службе не видывал...» - «Что ж мне делать, дедушка?» - «А вот что: приготовь узду да возьми толстое осиновое полено и сиди в избе - никуда не ходи; ночью она прибежит сюда, и если успеет прежде тебя сказать: стой, мой конь! - в ту ж минуту оборотишься ты жеребцом; она сядет на тебя верхом и до тех пор будет гонять, пока не заездит тебя до смерти. А если ты успеешь наперед сказать: «тпрру! стой, моя кляча!», то она сама сделается кобылою, тогда зануздай ее и садись верхом. Она понесет тебя по горам, по долам, а ты знай свое - бей ее осиновым поленом в голову, и до тех пор бей, пока не убьешь до? смерти!»

Не чаял солдат такой службы, а нечего делать - послушался деда: приготовил узду и осиновое полено, сел в углу и дожидается, что-то будет. В глухую полночь скрипнула дверь в сенях, и послышались шаги - идет ведьма; только отворила дверь в избу, он тотчас и вымолвил: «Тпрру! стой, моя кляча!» Ведьма оборотилась кобылою; солдат зануздал ее, вывел на двор и вскочил верхом. Понесла его кобыла по горам, по долам, по оврагам и все норовит, как бы сбить седока долой; да нет! Солдат твердо сидит да то и дело по голове ее осиновым поленом осаживает; до тех пор угощал ее поленом, покудова с ног сбил, а после накинулся на лежачую, хватил еще разов пять и убил ее до? смерти. Стало светать, он домой пришел. «Ну, друг, как твое дело?» - спрашивает старик. «Слава богу, дедушка, убил ее до? смерти». - «Ладно! Теперь ложись спать». Солдат лег и заснул крепким сном.

 

А теперь не поленимся и прочитаем аналогичный фрагмент сюжета из Вия, опуская все художественные изыски и обращая внимание только на ключевые различия в сюжете:

 

...Но старуха не говорила ни слова и хватала его  руками.  Он  вскочил  на ноги, с намерением бежать, но старуха стала  в  дверях  и  вперила  на  него сверкающие глаза и снова начала подходить к нему.

Философ хотел оттолкнуть ее руками, но, к удивлению, заметил, что  руки его не могут приподняться, ноги не двигались; и он с ужасом увидел, что даже голос не звучал из уст его: слова без звука шевелились на губах. Он слышал только, как билось его сердце; он видел, как старуха подошла к нему, сложила ему руки, нагнула ему голову, вскочила с быстротою кошки к  нему  на  спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих.  Все  это  случилось  так  быстро,  что  философ  едва  мог опомниться и схватил обеими руками себя за колени, желая удержать  ноги;  но они, к величайшему изумлению  его,  подымались  против  воли  и  производили скачки быстрее черкесского бегуна. Когда уже минули они хутор и  перед  ними открылась ровная лощина, а в стороне потянулся черный, как уголь, лес, тогда только сказал он сам в себе: "Эге, да это ведьма".

     Обращенный месячный серп светлел на небе. Робкое полночное сияние,  как сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось на земле. Леса, луга,  небо, долины - все, казалось, как будто спало с открытыми глазами. Ветер хоть бы раз вспорхнул где-нибудь. В ночной свежести было что-то влажно-теплое. Тениот дерев и кустов, как кометы, острыми клинами падали  на  отлогую  равнину. Такая была ночь, когда философ Хома Брут скакал с  непонятным  всадником  на спине. Он чувствовал какое-то томительное,  неприятное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его сердцу. Он опустил голову вниз и видел, что трава, бывшая почти под ногами его, казалось, росла глубоко и далеко  и  что сверх ее находилась прозрачная, как горный ключ, вода, и трава казалась дном какого-то светлого, прозрачного до самой глубины моря; по крайней  мере, он видел ясно, как он отражался в нем вместе с сидевшею на спине  старухою... 

..."Что это?" - думал философ Хома Брут, глядя вниз, несясь во всю прыть. Пот катился с него  градом. Он  чувствовал  бесовски сладкое чувство, он чувствовал какое-то пронзающее,  какое-то  томительно-страшное  наслаждение. Ему часто казалось, как будто сердца уже вовсе не  было  у  него, и он со страхом  хватался  за  него  рукою. Изнеможденный,  растерянный,  он  начал припоминать все, какие только  знал,  молитвы.  Он  перебирал все заклятья против духов - и вдруг почувствовал какое-то освежение; чувствовал, что шаг его начинал становиться ленивее, ведьма как-то  слабее держалась  на  спине его.  Густая  трава  касалась  его,  и  уже  он  не  видел  в   ней   ничего необыкновенного. Светлый серп светил на небе.

"Хорошо же!" - подумал про  себя  философ  Хома  и  начал  почти  вслух произносить заклятия. Наконец с быстротою молнии выпрыгнул из-под старухи и вскочил, в свою очередь, к ней  на  спину.  Старуха  мелким,  дробным  шагом побежала так быстро, что всадник едва мог переводить дух  свой. Земля чуть мелькала под ним. Все было ясно при месячном, хотя и неполном свете. Долины были гладки, но все от быстроты мелькало неясно и сбивчиво в его глазах. Он схватил лежавшее на дороге полено и начал им со всех сил  колотить  старуху. Дикие вопли  издала  она;  сначала  были  они  сердиты  и  угрожающи, потом становились слабее, приятнее, чаще, и потом  уже  тихо,  едва  звенели, как тонкие  серебряные  колокольчики,  и  заронялись  ему  в  душу;  и  невольно мелькнула в голове мысль: точно ли это старуха?  "Ох,  не  могу  больше!" - произнесла она в изнеможении и упала на землю.  Он стал на ноги и посмотрел ей в очи:  рассвет  загорался,  и  блестели золотые  главы  вдали  киевских  церквей.  Перед  ним  лежала  красавица, с растрепанною  роскошною  косою,   с   длинными, как   стрелы, ресницами. Бесчувственно отбросила она на обе  стороны  белые  нагие  руки и стонала, возведя кверху очи, полные слез.[2]

 

Мы видим, что эти два фрагмента существенно отличаются друг от друга, причем эти отличия являются ключевыми с точки зрения их психологической интерпретации. Первое отличие заключается в том, что в русской народной сказке присутствует мудрый старец, который рассказывает главному герою о том, как правильно себя вести, чтобы остаться в живых. Если перейти на язык юнгианской психологии, речь идет о мудром старце сенексе, в земном образе которого в сказках часто воплощается образ Бога. Более подробно о роли этой фигуры в сказках и повести гоголя мы поговорим в следующей, третьей части статьи. Второе отличие заключается в том, что в сказке сначала ведьмой является молодая девушка, а у Гоголя она сначала является старухой, и превращается в молодую девушку, «панночку» только после смерти. Это различие, привнесенное Гоголем, мы обязательно обсудим несколько позже. Кроме того, мы подробно исследуем еще один, чрезвычайно важный вопрос, связанный с отличием сюжета архетипической сказки от сюжета повести Гоголя, причем это отличие с полной уверенностью можно считать ключевым.

 Нетрудно заметить, что в сказке старик лишь рассказывает главному герою о пагубной для него возможности «быть объезженным» ведьмой. Точнее, ему грозит опасность, что ведьма может заездить его до смерти. В повести Гоголя так и происходит: старуха-ведьма вскакивает на Хому и скачет на нем до тех пор, пока тот, перебирая все заклятия против злых духов, не добился того, что ведьма ослабла, и тогда он сам вскочил на нее, и дальше развитие сюжета «Вия» становится аналогичным развитию сюжета русской сказки.

Естественно, встает вопрос: зачем Гоголю понадобилось таким образом реконструировать сюжет сказки. Естественно, мы задаем этот вопрос не с точки зрения литературоведения, которое может дать на него тысячу ответов, и все они могут быть правильными, и при этом совершенно неудовлетворительными. Мы задаем этот вопрос с точки зрения психологии, а точнее, патопсихологии, ибо только понимая истинную мотивацию писателя, а следовательно, определенные особенности структуры его личности, можно получить более-менее достоверный ответ, как с точки зрения психологии, так и с точки зрения психиатрии.  

Следует сказать, что подробному психологическому анализу личности Гоголя (на основе данных современной психиатрии, современного психоанализа и современного характерологического анализа) будет посвящена четвертая часть данной статьи. Думая над организацией этого богатейшего материала, я сначала хотел сделать второй эту четвертую часть, посвященную анализу психопатологии личности Гоголя, но впоследствии отказался от этой мысли. И вот почему. Тема данной статьи заключается в психологическом анализе художественного произведения «Вий». И логика этого анализа строится в соответствии с развитием сюжета этой повести. При этом в процессе анализа я цитирую авторитетных психологов и психиатров, помогающих прояснить характерные черты личности писателя, побудившие его в той или иной мере изменить структуру архетипических текстов. Однако оказалось, что для понимания общей мотивации Гоголя написания этой повести, а значит, и введения главной фигуры - Вия, нужно иметь максимально полное и подробное представление об особенностях личной патологии автора. Для этого пришлось написать целую четвертую главу, которая почти полностью состоит из цитат современных клинических психологов и психоаналитиков, пользующихся мировой известностью. И, конечно же, я в этой главе я много цитирую книгу известного русского психиатра В. Ф. Чижа, «Болезнь Гоголя», которая до сих пор представляет огромный интерес: и благодаря последовательному и очень подробному описанию симптомов Гоголя, и благодаря их объяснению (разумеется, сделанному на уровне современной автору психиатрии). Однако объяснение этого авторитетного психиатра по-прежнему можно считать его заслугой, хотя развитие современной мировой клинической и характерологической психологии позволяет внести в него ряд существенных поправок.

 

В этой главе в качестве основного инструмента психологического анализа я буду использовать методы юнгианской психологии, в частности, амплификацию и интерпретации некоторых паттернов, которые в мировой психологии уже давно считаются классическими. Но при необходимости, когда речь пойдет о патологических особенностях личности Гоголя, я буду использовать и характерологический подход, позволяющий говорить о психопатологии на более понятном в этом случае клиническом языке. После такого длительного, но весьма полезного, на мой взгляд, вступления, я перейду непосредственно к психологическому анализу текста повести «Вий» и особенностей личности ее автора, Н. В. Гоголя.

 

В письме к Косяровскому Гоголь пишет: «Я знаю кой-какие ремесла. Хороший портной, недурно закрашиваю стены алфрескою живописью, работаю на кухне и кой-чего разумею из поваренного искусства...»[3]

Действительно, с умением и ловкостью, присущим хорошему портному, Гоголь кроит и перекраивает архетипические тексты, ставя на них свои патологические заплаты. Вся моя статья посвящена тому, чтобы последовательно и максимально аргументировано доказать, что все происходит именно так. Я постараюсь делать это последовательно и начну с «заплаты», поставленной Гоголем на первый архетипический сюжет, который он использовал, дополнив его сценой скачки старухи-ведьмы, оседлавшей Хому Брута.

 

Превращение мужчины в коня, и особенно в осла, - один из самых известных мотивов и в мифологии, и в юнгианской психологии. Несомненно, прежде всего здесь идет речь о повести Апулея «Золотой осел» и ее блестящей интерпретации Марией-Луизой фон Франц, ученицей Юнга и признанным классиком в области интерпретации волшебных сказок. Поэтому для того, чтобы как можно глубже понять психологическое содержание поставленной Гоголем «архетипической» заплаты, обратимся к классическому труду М.-Л. фон Франц «Психологическая интерпретация повести Апулея "Золотой Осел"»:

 

Мотив превращения человека в животное неоднозначен, так как сам образ животного может означать нечто позитивное или негативное... В античности превращению человека в осла был присущ особый смысл. Осел считался не символом, а некой аллегорией сладострастия... Кроме того осел считался животным приверженцев Диониса, а следовательно ассоциировался с дионисийским экстазом, сексуальностью и пьянством...

 

С точки зрения современной психологии, если человек ведет себя, как животное, значит, он не может справиться со своими инстинктами... Только человек является животным с расщепленной психикой. Если мы совершили слишком большой перекос в сторону животного паттерна, то отклонились бы от своего, человеческого... Для человека жить, как свинья или как осел, - это подлинная трагедия. Поэтому обычные животные отвергают Луция, ибо он не живет в гармонии с животной природой. Трагедия Луция-Апулея заключается в том, что под ослиной шкурой он по-прежнему ощущает себя человеком. К нему относятся, как к животному, но внутри, на своем субъективном внутреннем уровне, он не является животным. С символической точки зрения это говорит о том, что он живет ниже своего собственного уровня, то есть, этот уровень ниже того, который допустим с точки зрения его внутренней личности.[4]

 

Весьма характерно, что в данном случае, Хома не превращается ни в осла, ни в коня, ни в какое-нибудь другое животное. Он сохраняет человеческий облик, но при этом выполняет функцию коня. Иначе говоря, на полярной шкале «сознание» - «инстинкты» в его состоянии явно преобладают последние. Какие же это инстинкты? Ответить на этот вопрос совсем не просто, учитывая хитрость Гоголя его скрытность и мастерское умение лгать, подражать и выдавать одно за другое. Тем не менее, мы постараемся в нем разобраться, ибо не найдя на него удовлетворительного ответа, а значит, не поняв эту сторону личности автора, мы не можем рассчитывать на удовлетворительный результат психологического анализа всей повести.

Прежде всего заметим, что Гоголь не просто вводит мотив-заплатку в архетипическую ткань сказочной структуры, но и впоследствии повторяет его еще раз, так что не приходится сомневаться в его субъективной важности для автора. Вот соответствующий фрагмент текста «Вия»:

 

- Как только панночка, бывало, взглянет на него, то и повода  из  рук пускает, Разбоя зовет Бровком, спотыкается и невесть что  делает.  Один  раз панночка пришла на конюшню, где он чистил  коня. Дай говорит, Микитка, я положу на тебя свою ножку. А он, дурень, и рад тому: говорит, что не только ножку, но и сама садись на меня. Панночка подняла свою ножку, и как увидел он ее нагую, полную и белую ножку, то, говорит, чара так  и  ошеломила его. Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими руками за нагие ее ножки, пошел скакать, как конь, по всему полю, и  куда  они  ездили,  он  ничего  не  мог сказать; только воротился едва живой, и с той поры иссохнул весь, как щепка; и когда раз пришли на конюшню, то вместо его  лежала  только  куча  золы  да пустое ведро: сгорел совсем; сгорел сам собою. А такой был псарь, какого  на всем свете не можно найти.[5]

 

В данном случае не приходится сомневаться, что речь идет о сексуальном инстинкте, а точнее о сексуальном влечении мужчине к женщине, точнее о сексуальном соблазнении женщиной мужчины. И в этом отношении «конь Микитка» Гоголя в точности аналогичен «ослу Луцию» Апулея. Действительно, давайте снова обратимся к фон Франц:

 

Таким образом, мы можем интерпретировать превращение Луция в осла или поверхностно... в том, что у него снизился уровень мышления и потому он оказался в полной власти сексуального влечения, то есть стал совершенно бессознательным, а потому превратился в осла. Либо мы должны интерпретировать это превращение на более глубоком уровне и задаться вопросом: что Луций в себе подавил. Он явно не подавил свое сексуальное влечение, но он точно в той или иной мере подавил свое стремление к власти... [6]

 

Но Гоголь очень хитер. В первом случае, в эпизоде с Хомой, он заменяет молодую ведьму на старуху, которую тот просто боится. Старуха-ведьма силой заставляет Хому исполнять роль коня и хочет загнать его до полного истощения, как это делает  ведьма-панночка в приведенном выше эпизоде. Казалось бы, два совершенно разных мотива (правда, впоследствии оказывается, что старуха-ведьма идентична молодой сексуальной ведьме). Но потом, во втором эпизоде, все становится предельно ясно: сексуальные отношения с женщиной, во-первых, превращают мужчину в животное, во-вторых, истощают его до смерти.  

В таком случае мы вправе поставить вопрос, который уже стал притчей во языцех - вопрос о сексуальной ориентации Гоголя. Анализируя текст мы доказали то, что и так было известно: Гоголь не испытывал ни полового, ни чувственного отношения к женщинам. На эту тему существует много разных рассуждений, и я не совершенно ставлю перед собой задачу воспроизводить их, так как тема данной статьи заключается не столько в психопатологии Гоголя, в том числе, сексуальной, сколько в том, как его психопатология отразилась в его творчестве, а точнее - в его повести «Вий». Поэтому я лишь упомяну о том, что практически во всем творчестве писателя образ и роль женщины, в особенности ее сексуальность, обесценивается, очерняется, оскверняется и лишается здоровой жизненной силы и самой жизни. Главный герой от них убегает, отказываясь жениться («Ревизор», «Женитьба»), женщина оказывается мертвой или ведьмой («Вечера на хуторе близ Диканьки», «Вий»), пособницей врага, заставившей мужчину предать мужское братство («Тарас Бульба»), или в лучшем случае, глупой скупой старухой («Мертвые души»). Так что позитивного чувственного и сексуального отношения к женщинам у Гоголя не было в его жизни, а потому оно и не нашло отражения в его творчестве. Этот вопрос можно закрыть и больше к нему не возвращаться.

Вернемся к нашей задаче, психологическому анализу повести «Вий», и зададим вопрос: зачем в первом случае Гоголь превратил красивую молодую ведьму в старуху, хотя потом не выдержал и все-таки выразил свое отношение к женской сексуальности. Стоит ли рассматривать замену этого образа как простую маскировку или за этим образом несексуальной старухи, истощающей до смерти молодого человека, скрывается какая-то особенная важная патологическая черта Гоголя? Попробуем в этом разобраться.

Формальный ответ, который дает юнгианская психология, напрашивается сам собой. Вряд ли этот эпизод можно интерпретировать иначе как доминирование пожирающего материнского комплекса. Кстати говоря, такое доминирование лишает юношу нормального проявления сексуальности. Все было бы в порядке, если бы при этом у Гоголя была строгая властная мать. Но его мать была совсем иной. Вот, что пишет о ней психиатр В. Ф. Чиж:

 

Марии Ивановне было 15 лет, когда она родила Гоголя

 

М.И. Гоголь была наделена нервной, патологической организацией... это не была вполне здоровая, нормальная или обыкновенная женщина,.. Нельзя не обратить внимания неустойчивость и резкие смены ее настроения и зависящего от настроения поведения; то она не сходя с места, не меняя позы, целые часы думала неизвестно о чем, причем лицо ее становилось безжизненным, то была оживлена, весела и подвижна... У М.И. Гоголь неподвижность и мечтательность достигали до такой степени, что обращали на себя внимание лиц ее знавших. Очевидно, что в этом отношении она отличалась от большинства... может быть, неподвижная мечтательность Марьи Ивановны зависела от навязчивых идей, может быть от обманов чувств, может быть эти смены настроения и не имели такого тяжелого характера. Бесспорно, что у лиц, наделенных патологической организацией нервной системы, без всякой неизвестной причины происходят резкие колебания настроения: полная апатия сменяется оживлением; вдруг без всякой причины субъект чувствует слабость, общую вялость, полное равнодушие ко всему, ему тяжелы всякое усилие, всякая перемена. Также без внешней причины развивается оживление: субъект чувствует себя хорошо, ему все кажется легким, он становится подвижен, разговорчив, ищет новых впечатлений; оба состояния исчезают также без всякой причины Эта же неустойчивость М.И. Гоголь выражалась и в том, что она типично впадала в отчаяние...

 

...мышление М.И. зависело от чувствований, от непосредственных впечатлений; она не была наделена волей, не управляла в должной мере ходом мышления.

 

М. И. Гоголь была женщиной нервной, натурой неуравновешенной; при большой мягкости сердца, чуткости,... мало была способна к рассудочной деятельности; фантазия у нее была сильно развита. Она казалась странной, прямо-таки ненормальной Данилевскому и Трахимовскому; последний сообщает, что М. И. доходила до крайних пределов, достигала почти болезненного состояния... Гениальный сын... заметил болезненность своей матери и в письме к сестре... от 12.04.1839 г. пишет: «Слава Богу наша маминька физически совершенно здорова. Я разумел душевную и умственную болезнь; о ней была речь» [7]  

 

Налицо типичные симптомы импульсивности, пассивной реактивности, соответствующие промежуточной стадией между психопатией и истерией развитием личности. Разумеется, такой патологии характера присуще практически полное отсутствие воли. Так что на доминирующую мать Мария Иванова, ставшая матерью Гоголя в 15 лет, сама будучи совершенно несформированной и даже патологической личностью, - на доминирующую мать эта женщина совершенно не похожа.

А по мнению другого крупного психиатра, Н. Н. Баженова (1856-1923), «...уже в ранние годы Гоголь был типичным неврастеником с ипохондрическими идеями», страдал от головных болей, приступов тревоги и колебаний настроения и временами совершал странные поступки. Писатель якобы унаследовал это от матери - «женщины несомненно психопатического темперамента» - предрасположенность к душевной болезни».[8]

А теперь приведем описание отца Гоголя, Василия Афанасьевича, взятое из книги профессора В. Ф. Чижа:

 

...В. А. Гоголь был мягкий, добрый хороший человек, любимый своей семьей и своими знакомыми; вместе с тем он не отличался ни трудолюбием, ни энергией, ни настойчивостью, ни деловитостью.

 

...отец был доволен своей жизнью, вполне мирился с окружающей обстановкой. Гениальный сын всегда стремился вперед, никогда не мирился с действительностью; отец был благодушен и любил всех и все, сын был практичен и деловит, насколько это позволяло его слабое здоровье. Отец наслаждался жизнью, как ни скромна была его доля счастья, сын бы мог иметь все в жизни, и не наслаждался никогда жизнью, потому что по своему темпераменту не мог наслаждаться жизнью. Отец провел жизнь как праздник, для гениального сына жизнь была страдание, прерываемое короткими моментами восторгов... Чтобы оценить, насколько сын не походил на отца, необходимо принять во внимание, что отец для своего времени был так же, если не лучше, образован, чем сын.

Позже, в четвертой части статьи, мы убедимся в том, что уровень абстрактного мышления у отца гораздо выше, чем у сына, характерологические особенности личности которого в лучшем случае соответствуют стадии конкретных операций (по классификации Пиаже). В частности это можно видеть по уровню развития когнитивных способностей отца и сына:

 

...отец Н.В. Гоголя был человек обыкновенный... он ничем не выделялся из среды, в которой жил, не достиг совершенства в каком-либо роде деятельности; он не захотел закончить своего образования, пробовал служить, но без успеха, ревностно занимался хозяйством, но хозяином был плохим. Он писал недурные пьесы для театра Трощинского...он писал стихи... говорят, он был хороший рассказчик...

 

Н.В. Гоголя едва ли можно считать хорошим рассказчиком; он был гениальный чтец своих конкретных произведений, неподражаемый рассказчик смешных, по преимуществу «непечатных» анекдотов, но вообще он не обладал выдающимся даром слова и не говорил хорошо ни о чем, кроме той области, которую постигал в совершенстве в силу своей исключительной и односторонней гениальности.[9]

 

В воспоминаниях многих людей отмечается, прежде всего красота Марии Ивановны и ее набожность. Несомненно, чрезвычайная набожность, как и близкая к мистической набожность отца Гоголя, Василия Афанасьевича, наряду с ее склонностью к психопатии, сыграла огромную, если не ключевую, роль в развитии личности будущего писателя. Я приведу только еще одно воспоминание о родителях Гоголя, которое может служить обобщением всех остальных воспоминаний. Оно служит наглядной иллюстрацией правоты обоих маститых психиатров:

 

Мать Гоголя, происходила из помещичьей семьи. По преданию, она была первой красавицей на Полтавщине. Замуж за Василия Афанасьевича она вышла четырнадцати лет. Про свою семейную жизнь Мария Ивановна сообщает: "Жизнь моя была самая спокойная; характер у меня и у мужа был веселый. Мы были окружены добрыми соседями. Но иногда на меня находили мрачные мысли. Я предчувствовала несчастья, верила снам. Сначала меня беспокоила болезнь мужа. До женитьбы у него два года была лихорадка. Потом он был здоров, но мнителен...".

Мария Ивановна отличалась сильно повышенной впечатлительностью, религиозностью и суеверностью. Суеверен был и Василий Афанасьевич. Суеверием дышит его рассказ, как он женился на Марье Ивановне: будто бы во сне явилась ему божья матерь и показала на некое дитя. Позже в Марии Ивановне он и узнал это самое дитя.

Мария Ивановна Гоголь была крайне впечатлительна и подозрительна: бывали дни, недели, целые месяцы, когда впечатлительность доходила до крайних пределов, достигала почти болезненного состояния. Иногда она покупала совершенно ненужные вещи (даже в кредит), которые приходилось отдавать обратно. Шенрок, биограф Гоголя, говорит о ее "болезненной мечтательности" и о странной задумчивости, продолжавшейся часами, причем выражение лица резко изменялось.

Известно также, что мать Гоголя приписывала сыну весь технический прогресс, изобретение телеграфа, железных дорог и пр. и не было никакой возможности разубедить ее в этом.[10]

 

Благодаря сохранившимся воспоминаниям о родителях Гоголя, мы видим, что у будущего писателя не была развита ни маскулинная, ни фемининная сторона его личности. Более того, маскулинность его страдала в силу унаследованной от отца физической слабости, а фемининность - от слишком молодой и слишком набожной матери, к тому же имевшей психопатологические склонности.

Само по себе такое развитие уже патологично. Как правило, бывает, что какая-то одна из этих двух составляющих половой идентичности развивается больше другой. Но в данном случае мы сталкиваемся с совершенно иным феноменом: какую половую идентичность Гоголя можно вообще назвать развитой? Если и дальше использовать юнгианское понятие андрогинности, то в этом смысле Гоголя можно назвать антиандрогином.

 Теперь обратимся к юнгианским аналитикам, и в первую очередь, к М.-Л. фон Франц, чтобы понять, как могло дальше происходить развитие такой личности с фактически неопределенной половой идентичностью:

 

Если мать может оказывать доминирующие влияние на сына, она, как правило, борется с симптомами примитивной маскулинности,.. ибо осознает, что они отдаляют от нее сына и являются основой его независимой личности мужчины. Она дает ему «приличное образование», чтобы он мог не входить в гостиную в грязных ботинках, не плевать на пол, не употреблять бранные слова и не есть, как свинья, и т.д. Любая мать найдет любые подтверждения в правомерности такого воспитания сына, потому что иначе он не будет принят в приличное общество. Разумеется, она совершенно права, но такое воспитание матери можно воспринимать в двух разных аспектах. С одной стороны, можно относиться с симпатией, ко всему, что делает мать, но про себя думать: он же нормальный мальчик, и тогда стараться разумно «срезать все дикие побеги». Другие матери, наоборот, ненавидят эту черту своего сына, чуя в зародыше его независимую маскулинность, и вступают с ней в борьбу. Теоретически чистить ногти перед едой требует от мальчика хорошее образование, но за этим так называемым хорошим образованием скрывается цель кастрации сына, лишая его возможности всякого проявления маскулинности.

Примитивная маскулинность мужчины  материнским комплексом обычно нарушается из-за внедрения в нее материнского Анимуса, и тогда она становится автономной Тенью и создает то, что можно назвать невероятной бесчеловечной грубостью и жестокостью «слабака». Молодой человек с таким материнским комплексом становится «слабаком», а поскольку в нем нет подлинной маскулинности, он становится бесчеловечно жестоким, ожесточенно-холодным в своей бессознательности. Он никогда не отважится прямо заявить как мужчина, что он хочет, а в какой-то мере становится конформистом, или хилым и немощным маменькиным сынком. И тогда время от времени эта Теневая черта прорывается наружу.

 

Мы видим, что с одной стороны, это совсем не относится к Гоголю, ибо, никакой примитивной маскулинности у него нет и в помине. С другой стороны, нельзя сказать, что на нем очень хорошо виден след материнского воспитания и тем более, материнского Анимуса (какой может быть Анимус у такой молодой, не слишком психически здоровой и набожной женщины, кроме религиозного). Но в данном случае его вмешательство действительно сыграло роковую кастрирующую роль. Правда, фрейдисты и поклонники художественного творчества Гоголя могут назвать эту роль сублимирующей, но по существу это ничего не меняет. Можно сказать, что эта кастрация-сублимация доконала хилую маскулинность Гоголя (если та вообще существовала). При этом Гоголь совсем не стал религиозным, наоборот: от ведьмы Хому Брута спасают не молитвы, а магические заклинания, в церкви Хома чертит магические круги, и, наконец, в этой же самой церкви хтонический языческий дьявол Вий одерживает свою триумфальную победу, в том числе и над внешне христианской установкой Хомы. Если же прибавить к религиозности болезненные материнские идеи о величии своего нездорового сына, которые у нее у нее, судя по всему, были давно, то можно понять и то, откуда у писателя с самого детства появилось представление о своей исключительности, которое очень быстро превратилось в патологический нарциссизм.

Снова предоставим слово М.-Л. фон Франц:

 

У маменькиных сынков часто неожиданно возникает порыв что-то сделать, а затем они идут домой к Маме за одобрением, но у них нет ни стратегии, ни планов действия, поэтому все кончается плачевно. Поэтому бессознательный импульс энергии не приносит никакой реальной пользы, если он появляется только от случая к случаю... В данном случае отсутствует самое существенное качество настоящей маскулинности - терпение. Мужчина, которому хватает мужества лишь на то, чтобы подготовиться и что-то начать, который может что-то делать лишь от случая к случаю, - это не мужчина. Такие приступы кипучей деятельности без продолжения или сознательного планирования обречены с самого начала. Они относятся к определенной стадии борьбы мужчины с его материнским комплексом.[11]

 

То есть все характерологические симптомы психопатии в переводе на язык юнгианской психологии.

Однако мы вышли на очень важную тему - тему о половой идентичности Гоголя. Эта тема очень сложная, и любые психологические утверждения требуют серьезной психологической аргументации. Поэтому здесь я не стану спешить с гипотезами, а постараюсь медленно, шаг за шагом, подробно и, по возможности, убедительно проанализировать существующий материал и на основе этого анализа прийти к определенным выводам.

 

Теперь мы переходим к основной гипотезе части статьи, которая объясняет не только особенности текста «Вия», от которого мы уже изрядно отвлеклись, но и особенности якобы «странного» поведения Николая Васильевича. Опираясь на результаты тщательного аналитического исследования материалов, я собираюсь доказать, что Гоголь был гомосексуалистом, причем гомосексуалистом пассивным.

Я хорошо понимаю, что эта гипотеза далеко не оригинальна, и что на тему уже успели обсудить во многих аспектах все, кого она интересовала. Но беру на себя смелость утверждать, что во многих аспектах - не значит во всех. Это во-первых. Во-вторых, сексуальная ориентация Гоголя не заслуживала бы никакого внимания, если бы она не отражалась на его творчестве. Но поставив перед собой цель психологического анализа творчества Гоголя, нельзя обойти стороной и психопатологию его личности, одной из составляющих которой является его гомосексуальность.

А теперь займемся подробным исследованием этой гипотезы. Начнем с обсуждения одной очень важной идеи Юнга в отношении мужского гомосексуализма, которую излагает известный юнгианский аналитик Райс-Минухин:

 

Одна из хорошо известных идей Юнга заключается в том, что почти всегда гомосексуальность почти всегда оказывается результатом особого отношения к фемининности, часто - неразрешенной зависимостью от родной матери. По мнению Юнга, гомосексуалисты отыгрывают идентификацию со своей собственной Анимой и проецируют свою Персону на партнеров того же пола.[12]

 

Что касается Анимы Гоголя, то в повести «Вий», да и не только в ней она предстает в образе ведьмы: старой и молодой, живой и мертвой. Именно с такой Анимой идентифицируется Гоголь, создавая гнетущий, мистический, гибельный фон своего повествования. Так проецируется его Анима на перекраиваемые им архетипические тексты. Далее, патологическая идентификация его нарциссической личности со злом порождает образ воплощения этого зла - Вия (этому посвящена пятая часть статьи). И, самое главное, отыгрывание Гоголем идентификация с собственной Анимой происходит именно в тех двух эпизодах скачек, в которых фемининность как воплощение зла пытается довести его до полного истощения. А разве не то же самое делает с мужчиной женщина с точки зрения пассивного гомосексуалиста? - Но маскулинность одерживает вверх над пожирающей матерью только в русской народной сказке, у Гоголя, как мы видим, все происходит наоборот. Ведьма, живущая у него внутри, периодически становится одержимой, садится на него верхом, и тогда Гоголь надевает свой «причудливый» наряд (в сравнении с тем, как одеваются некоторые современные геи, он, наверное, не показался бы слишком странным):

 

 

Было бы совершенно неправильно считать это щегольство невинным мальчишеством, так как у Гоголя навсегда осталась претензия на щегольство... Также нельзя объяснить щегольство Гоголя любовью к красивому; как известно, костюм Гоголя... «представлял резкую противоположность щегольства и неряшества»...

Только параноическим характером Гоголя можно объяснить безвкусное, а под конец жизни даже чудаковатое его франтовство; неужели Гоголь не понимал, как смешно франтовство, особенно у человека бедного; неужели у него не было достаточно наблюдательности и вкуса, чтобы понимать, как смешны и прямо тягостны были его туалеты, которые он, по словам Арнольди, надевал в Калуге... [13]

 

Разумеется, франтовство Гоголя, как и многое другое, объясняется не его «параноическим характером», но все это мы обсудим в четвертой части статьи, в которой будем подробно обсуждать нюансы психопатологии писателя.

Или, например, рассказывает такие грязные и сальные анекдоты (про женщин), что их не решаются пересказывать мужчины:

 

 Известно, что Гоголь любил рассказывать «непечатные» анекдоты и мастерски их рассказывал... ввиду их крайней циничности слышавшие не могли их нам передать... Цинизм весьма убедительно свидетельствует о недоразвитии у нашего великого сатирика половой любви... Только органическим недостатком, т.е. недоразвитием половой любви, можно объяснить, что великий художник мог находить удовольствие в рассказах, просто гадких для обыкновенного здорового человека. Гоголь рассказывал «непечатные» анекдоты с таким мастерством, с таким удовольствием, что несомненно, его воображение было направлено в известную сторону: это не были шутки грубого чувственного человека, лишенные художественного чутья, - нет, это были именно художественные произведения больного, страдающего врожденным недоразвитием половой жизни...

Гоголь был настолько умен, что был крайне целомудрен в своих произведениях, предназначенных для печати, но зато в обществе друзей с чисто болезненным цинизмом рассказывал самые грязные, самые сладостные сцены; воображение у него много работало в этом направлении.[14]

 

Эти две цитаты дают возможность увидеть два ярких, симптоматических проявления гоголевской Персоны. В воспоминаниях современников можно найти еще много таких же и других симптомов. Но перед нами стоит следующая задача: найти проекцию этой гомосексуальной «Персоны на партнеров того же пола».

Как ни странно, но эта задача решается относительно просто. Может быть, потому, что профессиональные и непрофессиональные цензоры никак не могли предвидеть такого уровня развития психоанализа, то есть возможностей исследования бессознательного, позволяющих сделать «ненаучные» выводы, которые вместе с тем трудно оспорить, так как они не логичны, а психо-логичны.

Едва ли не самым распространенным и наглядным примером проекции в психологии являются клички и прозвища, которые, как известно, больше говорят о человеке, который дает эти прозвища, чем о человеке, которому они даются. И в этом смысле воспоминания П. В. Анненкова нам дают богатый и очень интересный материал:

 

...Надо сказать, что около 1832 года, когда я впервые познакомился с Гоголем, он дал всем своим товарищам по Нежинскому лицею и их приятелям прозвища, украсив их именами знаменитых французских писателей, которыми тогда восхищался весь Петербург. Тут были Гюго, Александры Дюма, Бальзаки и даже один скромный приятель, теперь покойный, именовался София Ге. Не знаю, почему я получил титул Жюль Жанена, под которым и состоял до конца.[15]

 

Жюль Жанен - известный французский критик, современник Гоголя. Жанен был очень плодовит и упражнялся во многих литературных жанрах. Его романы имели злободневный характер и вызывали много толков благодаря своей политической тенденциозности. Они весьма любопытны, как одно из первых проявлений западно-европейского натурализма. Ими зачитывалась передовая европейская интеллигенция. Творчество Жанена влияло на Гоголя и «натуральную школу» 40-х гг. в России. Лучший роман Ж.анена «L'âne mort et la femme guillotinée» (Мертвый осел или гильотинированная женщина) был переведен в начале 30-х годов на русский язык.

Сюжет романа (издан в 1829 году) французского писателя Жюля Жанена составляет трагическая любовная история: юная героиня, которая впервые появляется на страницах книги невинной красавицей, весело скачущей на грациозном ослике по весенним лужайкам, постепенно развращается, опускается на городское дно, совершает преступление и умирает на гильотине; ее осел находит смерть на живодерне, а влюбленный герой, пережив тяжелую душевную драму, утрачивает все жизненные иллюзии.

Что касается гильотинированной женщины отправленного на живодерню осла, то, по гоголевским меркам, наверное, это было достойным наказанием их распутства. Чего стоит, например, один фрагмент из повести Апулея, заслуживающий того, чтобы привести его целиком:

 

Но на меня напал немалый страх при мысли, каким образом с такими огромными и грубыми ножищами я могу взобраться на нежную матрону,  как заключу своими  копытами в объятия  столь белоснежное и хрупкое тело, сотворенное как бы  из  молока и меда, как маленькие губки, розовеющие душистой росой, буду целовать я огромным ртом  и  безобразными,  как  камни, зубами и, наконец, каким манером женщина, как бы ни сжигало до мозга  костей ее любострастие, может принять детородный орган таких  размеров. Горе мне! придется, видно, за увечье, причиненное благородной  гражданке,  быть  мне отданным на  растерзание  диким  зверям  и,  таким  образом, участвовать в празднике моего хозяина. Меж тем она снова  осыпает  меня  ласкательными Именами, беспрерывно целует, нежно щебечет,  пожирая меня взорами, и заключает все восклицанием: "Держу  тебя,  держу  тебя,  мой  голубок, мой воробышек". И с этими словами доказывает мне, как  несостоятельны  были мои рассуждения и страх нелеп. Тесно прижавшись ко мне, она  всего  меня, всего без остатка приняла. И даже когда, щадя ее,  я  отстранялся слегка, она в неистовом порыве всякий раз сама ко мне приближалась и, обхватив мою спину, теснее сплеталась, так что, клянусь Геркулесом, мне начало казаться, что у меня чего-то не хватает для удовлетворения ее страсти, и мне стало понятным, что не зря сходилась с мычащим любовником мать Минотавра. Так всю ночь,  без сна провели мы в трудах, а  на  рассвете,  избегая  взоров  зари,  удалилась женщина, сговорившись по такой же цене о следующей ночи.[16]

 

Это называется: нашли там, где и не искали. А может быть, наоборот, нашли, потому что искали? Во-первых, несомненно, мы оказались правы: этот фрагмент повести Апулея очень глубоко затронул патологическую чувственную и сексуальную сферу Гоголя. Во-первых, он был издан намного раньше Вия, впервые напечатанного 1835 г., и первой встречи с Гоголя с Анненковым в 1932 г.  Во-вторых, его сюжет прямо перекликается с тем отрывком о скачках ведьмы, который Гоголь использует в качестве заплаты архетипического материала и который он дважды повторяет в своей повести. Теперь, вот, мы столкнулись с ним в третий раз. Чтобы лучше понять, что именно мы нашли, снова обратимся к М.-Л. фон Франц:

 

Эти и многие другие амплификации могут служить иллюстрацией психологической проекции на осла в древности, а именно, странного сложного сочетания, которое оказывается нам так хорошо знакомо в процессе лечения невроза: сочетания депрессии и инстинктивного влечения. Во время депрессии человек чувствует, что за его запорами, ущербностью, головными болями и постоянным меланхоличным настроением скрывается огромное желание или влечение. Человек, достаточно умный, чтобы его понять, не может нормально жить, испытывая это влечение. Он убежден в том, что побуждение или сексуальное влечение или какие-то другие сильные влечения ему не выдержать, поэтому он от них отказывается и подавляет их. Подавленные желания и влечения формируют в бессознательном ядро глубокой депрессии...

 

...Нам известно, что Апулей, по крайней мере, в юности был гомосексуалистом. А это значит, что он был отрезан от своей собственной маскулинности, которую он искал в проекции на своих друзей-мужчин... Холодный, грубый, примитивный мужчина, как правило, является компенсаторной, типичной и даже архетипической Тенью маменькиного сынка.[17]

 

Как мы уже знаем, эти крайности Гоголю были совершенно не свойственны. А что касается Анненкова, об этом мы долго не могли ничего сказать. Но теперь, наверное можем:

 

Анненков: 50-ти лет, богатый человек, член Английского клуба, имеет большие связи. Страсть его к молодым людям и более к мальчикам, которых он употребляет в задний проход, между ляжек, сосет член, и лижет ноги. Знакомится преимущественно с гимназистами, кадетами, лицеистами, правоведами и кантонистами; знаком с теткой Сережей. Действует открыто.

 

Этот документ был обнаружен в личном архиве Михаила Николаевича Островского, министра государственных имуществ в 1881-1893 гг., председателя департамента законов Государственного Совета в 1893-1899 гг. Судя потому, что документ не подписан и не датирован, речь идет о копии. Преамбула к основному тексту свидетельствует, что перед нами служебная записка, составленная начальником некоего "Управления" по запросу "Его Превосходительства", накануне передавшего автору "письмо известного лица" и при сем "анонимное заявление о развившемся в столице мужеложестве".[18]

 

Нам осталось показать, что вышеупомянутый Анненков и есть тот самый П. В. Аненнков, гоголевский «Жюль Жанен». Павел Васильевич Анненков (1812-1887) состоял в Петербургском Английском собрании, а в Московском Английском клубе бывал в качестве гостя. В исторических списках Членов Петербургского Английского клуба числится Анненков Павел Васильевич, 1852-1870. П. А. Анненкову было 50 лет в 1862 году, когда он был членом Петербургского Английского собрания. Так что, видимо, гениальный Юнг в очередной раз прав: психологическая проекция работает. Единственное, что осталось прояснить применительно к этому тексту, - слово тетка:

 

Последователи всех упомянутых видов мужеложества, как летом, так и зимою сходятся в разных местах. Тетки, как они себя называют, с одного взгляда узнают друг друга по некоторым неуловимым для постороннего приметам, а знатоки могут даже сразу определить, с последователем какой категории теток имеют дело.
Летом тетки собираются почти ежедневно в Зоологическом саду, и в особенности многолюдны их собрания бывают по субботам и воскресеньям, когда приезжают из лагеря и когда свободны от занятий юнкера, полковые певчие, кадеты, гимназисты и мальчишки-подмастерья. Солдаты Л. Гв. Конного полка, кавалергарды, казаки как Уральцы, так и Атаманцы, приходят в Зоологический сад единственно с целью заработать несколько двугривенных без всякого с их стороны труда. Они знают почти всех теток в лицо, и вот солдат, проходя мимо одного из них, многозначительно взглядывает на него и направляется в сторону ватерклозета, оглядываясь, следует ли за ним тетка. Если тетка идет, то в ватерклозете он делает вид, что отправляет свои естественные нужды, и старается показать свой член. Тетка становится рядом и если член действительно большой, то щупает его рукой и платит солдату 20 коп. Подобного рода щупанье тетка проделывает несколько раз в вечер и, выбрав себе член по вкусу, отправляется с солдатом в ближайшие бани, где употребляет его в задний проход или, наоборот, солдат употребляет туда же тетку, за что и получает от него от 3 - 5 рублей.

 

В этом смысле очень интересно сопоставить это очень яркое описание «теток» с психоаналитическим объяснением мужской гомосексуальности:

 

Кернберг[19] отметил, что если мальчик не получил достаточного орального удовлетворения от материнской груди, он будет фантазировать о сексуальном подчинении отцу. Ярость, которая может сопровождать такие чувства, и проецируется, и интроецируется таким образом, что может расщепляться и таким образом представлять угрозу интериоризированным образам отца и матери.

Пассивная гомосексуальность часто становится защитой от такой беспорядочности внутренних образов благодаря повышению ценности фаллоса, которая в результате приводит и к желанию защитить пенис партнера и к желанию быть им защищенным - то есть через проекцию/интроекцию фаллического напряжения. Конфликты, связанные с ранним отнятием от груди в младенчестве, которые ощущаются как травма, также могут побудить гомосексуалиста к защите и от депрессии из-за потери материнской груди. У пассивных гомосексуалистов, утративших свою сексуальную потенцию, при ощущении эрекции и оргазма партнера восстанавливается психологическая потенция. Такой тип пассивных гомосексуалистов предохраняет себя от наступления апатии и отчаяния, становясь по отношению к своим партнерам «хорошей матерью».[20] 

 

«Хорошая мать» - это, конечно, не тетка. Ей не нужны деньги, ей нужна любовь. И, несомненно, Гоголь ее получал:

 

Гоголь прожил вместе с Пановым на одной квартире всю зиму 1840 -1841 года. На все это время Панов вполне предался неустанным попечениям о Гоголе, был для него и радушным хозяином, и заботливою нянькою, когда ему нездоровилось, и домашним секретарем, когда нужно было что переписать, даже услужливым приспешником на всякую мелкую потребу. Гоголь желал познакомиться с лирическими произведениями Франциска Ассизского, и я через Панова доставил их ему в издании старинных итальянских поэтов.[21]

 

Все «упомянутые виды мужеложества», можно найти, следуя приведенной ниже ссылке. Разумеется, Гоголь не был «теткой», хотя бы потому, что он не был богат, но он очень «хорошо относился» к любителям его, которые к тому же, ему помогали. Анненков сменял Панова, потом кто-то другой сменял Анненкова, и т.д.

Можно, конечно, возразить, что если даже Анненков был гомосексуалистом, это не значит, что гомосексуалистами были другие мужчины, жившие с Гоголем. Однако это возражение не выдерживает никакой критики. Если Анненков был гомосексуалистом, который месяцами жил вдвоем с Гоголем, то гомосексуалистом, в первую очередь, был сам Гоголь. А кто еще, кроме гомосексуалиста, будет жить месяцами с гомосексуалистом? Так что, Панов, «молодой здоровый, туповатый» трепетавший перед Гоголем славянофил (и, наверное, в него влюбленный), несомненно, тоже был гомосексуалистом, причем, надо думать, ни в чем не уступал солдатам кавалергардского полка.

 

Как ни нагляден пример «Жюля Жанена», все же одного случая проекции явно мало. Приведем еще один:

 

«...и даже один скромный приятель, теперь покойный, именовался София Ге»[22]

 

София Ге, а точнее Marie Françoise Sophie Gay (1776-1852) - французская романистка. Бедная француженка понятия не имела, в каком контексте будет склонять ее имя великий русский писатель! Мало того, что он этого «скромного приятеля» назвал французским женским именем (такова была на него проекция Анимы Гоголя), он просто назвал его геем (буквально, по-английски). Это пример еще одной гомосексуальной проекции.

 

Теперь можно себе представить, какие анекдоты Гоголя не могли пересказать нормальные мужчины. С точки зрения общего здравого смысла, они уже выходят за рамки даже гиперсексуальности. Они не то, чтобы циничны (как фрагмент, приведенный выше), они болезненно циничны. Разумеется, можно и дальше заниматься расшифровкой Гоголевских кличек, которые он давал своим «приятелям во всех отношениях», правда, несколько рискуя при этом быть вовлеченным в гомосексуальную паранойяльную фантазию (Гоголь упоминает еще и Гюго, и Гуса). Читатель при желании может заняться самостоятельно (если прочитать эти слова по-немецки и вспомнить о первом произведении Гоголя). Эти расшифровки, конечно, очень интересны, но, во-первых, они гораздо более спорны, чем две, приведенные выше, а во-вторых, они по существу не дают ничего нового.

Кроме прямых гомосексуальных проекций и гомосексуальной экстравагантности Персоны Гоголя, есть и другие, прямые примеры проявления Гоголя чувственности к мужчине. Разумеется, в первую очередь речь идет об отношениях Гоголя с Иосифом Вильегорским. Теперь уже нет никакой необходимости что-то предполагать или домысливать. Лучше просто внимательно вчитаться в текст «Ночей на вилле»:

 

Я не был у него эту ночь. Я решился наконец заснуть ее у себя. О, как пошла,  как  подла была эта ночь вместе с моим презренным сном! Я дурно спал,  несмотря  на  то,  что  всю  неделю проводил ночи без сна. Меня терзали мысли  о  нем. Мне он представлялся молящий, упрекающий. Я видел его глазами души. Я поспешил на другой день поутру и шел к нему как преступник. Он увидел  меня  лежащий в постели. Он усмехнулся тем же смехом ангела, которым привык  усмехаться.  Он  дал мне руку. Пожал ее любовно: "Изменник! - сказал он  мне. - Ты  изменил  мне".- "Ангел  мой! - сказал я ему.- Прости меня. Я страдал сам твоим страданием, я терзался эту ночь. Не спокойствие был мой отдых,   прости  меня!"  Кроткий!  Он  пожал мою руку! Как  я  был  полно вознагражден тогда за страдания,  нанесенные  мне моею глупо проведенного ночью. "Голова моя тяжела",- сказал он. Я стал его обмахивать веткою лавра. "Ах, как свежо и хорошо!" - говoрил он. Его слова были тогда, что они были! Что бы я дал тогда,  каких бы благ земных, презренных этих, подлых этих, гадких  благ,  нет! о них не стоит говорить. Ты, кому попадутся, если только попадутся, в  руки эти нестройные cлабые строки, бледные выражения моих чувств,  ты поймешь меня. Иначе они не попадутся тебе. Ты поймешь, как гадка вся  груда сокровищей и почестей, эта звенящая приманка деревянных кукол, называемых людьми. О, как бы тогда весело, с какой бы злостью растоптал и подавил все, что сыплется от могущего скипетра  полночного царя, если б только  знал, что за это куплю усмешку, знаменующую тихое облегчение на лице его.

 

Он  меня  увидел.  Слегка  махнул  рукой,"Спаситель  ты  мой!" - сказал он мне. Они еще доныне раздаются в ушах моих, эти  слова. "Ангел ты мой! ты скучал?" - "О, как скучал!" - отвечал он мне. Я поцеловал его в плечо. Он мне подставил свою щеку. Мы поцеловались. Oн все еще жал мою руку.

 

Душенька  мой!  Его  уставший  взгляд,  его теплый пестрый сюртук, медленное  движение  шагов  его...  Все  это я вижу, все это передо мною. Он сказал  мне на ухо, прислонившись к плечу и взглянувши па постель: "Теперь я пропавший  человек".- "Мы всего только полчаса останемся в постеле,- сказал я ему.- Потом перейдем вновь в твои кресла".

 

Но у Гоголя были разные гомосексуальные проекции. Например, по отношению к Иосифу Вильегорскому, влечение к которому Гоголя, несомненно, было чувственным, эта проекция была окрашена в тоску по «юношескому братству», которого, кстати, в общем-то, у не было, пожалуй, за исключением Данилевского (см. ниже). Зная о нелюдимом, замкнутом и странном поведении Гоголя, трудно его себе представить членом мужского братства. Но тем не менее:

 

Как  странно нова была тогда моя жизнь, и как вместе с тем я читал в ней повторение  чего-то  отдаленного,  когда-то  давно бывшего. Но, мне кажется, трудно  дать  идею  о  ней:  ко мне возвратился летучий свежий отрывок моего юношеского  времени,  когда  молодая  душа  ищет дружбы и братства  между молодыми своими сверстниками и дружбы решительно юношеской, полной милых, почти младенческих мелочей и наперерыв оказываемых знаков нежной привязанности; когда сладко смотреть очами в очи и когда весь готов на пожертвования,  часто даже вовсе не нужные.  И  все эти чувства сладкие, молодые,  свежие  -  увы!  жители  невозвратимого  мира  -  все  эти чувства возвратились  ко мне. [23]

 

Наверное, и здесь тоже совсем не помешает комментарий психоаналитика:

 

Когда мать из-за недостаточной эмпатии отвергает нарциссические потребности своего ребенка, тот будет подавлять свои собственные потребности, ибо они не отзеркаливаются ему матерью. К наступлению взрослости это приводит к расщеплению Эго, истощающего его энергию. Чтобы компенсировать понижение самооценки, которое проявляется через Эго, как показал Кохут[24], таким внутренним регулятором самооценки может стать гомосексуальная фантазия, заменив стабильную или менее эротизированную систему ценностей.[25]

 

Что касается интимных, чувственных отношений Гоголя с Иосифом Вильегорским, в которых не приходится сомневаться, то, видимо, они были не только чувственными, как стараются нам это сегодня представить. Иначе, почему Гоголь не опубликовал их при жизни? Только по одной причине - потому что он не хотел оставлять письменных свидетельств этой связи. В результате его последующего сватовства к Анне Вильегорской, сестре покойного Иосифа, Гоголю просто отказали от дома. Не слишком ли жесткая реакция? Общеизвестный комментарий этого отказа, очень отдающий соцреализмом и связанный с тем, что Гоголь-мол, был беден и незнатен по сравнению с Вильегорскими, не выдерживает никакой критики, и в первую очередь, потому, что он был гомосексуалистом, а кроме того, психически больным приспособленцем. Мало того, при этом он мнил себя великим и не испытывал совершенно никаких чувств к Анне Вильегорской, попавшей под его влияние. Кто в этом сомневается, может сравнить отношение к ее брату Иосифу, описанное в «Ночах на вилле», с отношением к его сестре Анне, которое очень короткое, а потому я привожу его текст полностью:

 

Мне казалось необходимым написать хоть часть моей исповеди... Нужна ли вам моя исповедь? Вы взглянете, может быть, холодно на то, что лежит у самого сердца моего, или с иной точки, и тогда может все показаться в другом виде, и, что писано было затем, чтобы объяснить дело, может только потемнить его. Скажу вам из этой исповеди одно только то, что я много выстрадался с тех пор как расстался с вами в Петербурге. Изныл всей душой, и состояние мое было так тяжело, как я не умею вам сказать. Оно было еще тяжелее от того, что мне некому было его объяснить, не у кого было испросить совета или участия. Ближайшему другу я не мог его поверить, потому что сюда замешались отношения к вашему семейству; все же, что относится до вашего дома, для меня святыня. Грех вам, если вы станете продолжать на меня сердиться за то, что я окружил вас мутными облаками недоразумений. Тут было что-то чудное, и как оно случилось, я до сих пор не умею вам объяснить. Думаю, все случилось из-за того, что мы еще не довольно друг друга узнали и на многое очень важное взглянули легко, по крайней мере, легче, чем следовало. Вы бы все меня лучше узнали, если б случилось нам прожить подольше где-нибудь не праздно, но за делом... Тогда бы и мне, и вам оказалось видно, чем я должен быть относительно вас. Чем-нибудь да должен же я быть относительно вас. Бог не даром сталкивает так чудно людей. Может быть, я должен быть не что другое в отношении вас, как верный пес в отношении вас, обязанный беречь в каком-нибудь углу имущество господина своего. Не сердитесь же. Все же наши отношения не таковы, чтобы глядеть на меня как на чужого человека.»[26]

Гоголь - гр. А. М. Вильегорской.

Письмо без даты. Шенрок предположительно

Относит его к 1850 г., когда отношения Гоголя

с Вильегорскими кончились и дальнейшая переписка прекратилась.

Письма, IV, 309.

 

Как видим, разница в чувствах к брату и сестре просто поразительна. Правда, трудно себе представить, что она могла быть иной. Сам факт, что Гоголь хочет исповедаться перед женщиной («ведьмой»), уже не внушает никакого доверия. Но в конце письма Гоголь просто проговаривается. Он пишет «...как верный пес в отношении вас, обязанный беречь в каком-нибудь углу имущество господина своего.» То есть, Анна для него - это имущество, а господин - это, наверное, ее покойный брат Иосиф. Или это, опять же, гомосексуальная проекция Эго Гоголя, идентифицировавшегося со своей Анимой, о которой писал Юнг. А значит, он в женщине видит мужчину, причем любимого им мужчину, возможно, единственного своего возлюбленного, и тогда его эмоциональное отношение к Анне становится хорошо понятно. Мы не будем отвлекаться от темы и искать истинные причины отказа Вильегорских Гоголю от дома. Читатель может найти их сам, честно ответив на вопрос: «Хотелось бы вам, чтобы Гоголь был вашим близким родственником и жил с вами в одном доме?» (В одной квартире не согласился бы сам Гоголь). На мой взгляд, в неудачном сватовстве Гоголя больше нет ничего, заслуживающего интереса с точки зрения нашего психологического исследования. Но перед тем как закончить эту часть статьи, хотелось бы отметить несколько интересных моментов. Один из них - блестящая иллюстрация самим Гоголем идеи Юнга о гомосексуальной идентификацией мужского Эго с Анимой и его проекции. Вряд ли можно найти иллюстрацию, которая могла бы послужить лучшим психоаналитическим подтверждением данной гипотезы:

 

...Что женщина? - Язык богов! Мы дивимся кроткому, светлому челу мужа; но не подобие богов созерцаем в нем: мы видим в нем женщину, мы дивимся в нем женщине и в ней только уже дивимся богам. Она поэзия! она мысль, а мы только воплощение ее в действительности. На нас горят ее впечатления, и чем сильнее и чем в большем объеме они отразились, тем выше и прекраснее мы становимся. Пока картина еще в голове художника и бесплотно округляется и создается - она женщина; когда она переходит в вещество и облекается в осязаемость - она мужчина. Отчего же художник с таким несытым желанием стремится превратить бессмертную идею свою в грубое вещество, покорив его обыкновенным нашим чувствам? Оттого, что им управляет одно высокое чувство - выразить божество в самом веществе, сделать доступною людям хотя часть бесконечного мира души своей, воплотить в мужчине женщину.

И если ненароком ударят в нее очи жарко понимающего искусство юноши, что они ловят в бессмертной картине художника? видят ли они вещество в ней? Нет! оно исчезает, и перед ними открывается безграничная, бесконечная, бесплотная идея художника....[27]

 

Эта статья была написана Гоголем в 1931 году. До этого он написал «Майскую ночь или утопленницу», а после этого «Вия». Поэтому к воспеванию Гоголем божественной сущности женщины не стоит относиться особенно серьезно, ибо нам уже хорошо известны его описания женщины в совершенно иных ипостасях. Да и саму эту статью он начинает с того, что называет женщину «адским порождением» и убежден в том, что она «очерняет юношей коварной изменой».[28] Главное в статье совершенно иное: Гоголь прямо говорит о проекции своей, тогда еще более-менее «любвеобильной» Анимы на мужчину. Он в мужчине видит женщину (а кто-то попросту «тетку») и хочет выразить «божество в самом в самом веществе» (Ведьму в Вие - да, да именно так!). Но его попытка сделать прямо противоположное - воплотить в женщине любимого мужчину (в Анне Вильегорской - ее покойного брата) терпит полный крах. Маскулинность у Гоголя просто отсутствует, поэтому она не вытесняется и не проецируется. Ее просто нет. А если есть - только в нежном юношеском варианте (Гуса -«Ганца»).

Таким образом, мы подошли к окончанию этой части статьи. Осталось лишь привести еще несколько примеров, которые служат совсем нелишним подтверждением нашей гипотезы:

 

«Гоголь и Данилевский (в Женеве) жили вместе в Hotel de la Couronne...»[29]

В. И. Шенрок со слов А. С. Данилевского,

Материалы, III, 201.

 

«В гимназическом театре Данилевский был актрисой, потому что чрезвычайно красивая наружность его заставила товарищей раз навсегда отдать ему женские роли...»

В. И. Шенрок со слов А. С. Данилевского.

Материалы, I, 105.

 

«И. Ф. Золотарев жил с Гоголем с 1837 и 1838 гг. в Риме. Жили они на одной квартире и виделись постоянно в течение почти двух лет. Это была лучшая пора в жизни Гоголя...»[30]

И. Ф. Золотарев, по записи К. Ободовского.

Истор. Вести., 1893, I, 36.

 

Вот отрывок из письма Гоголя Погодину:

 

«Что ты поделываешь, жизненочек мой, здоров ли? И весело ли прохаживаешь по Парижу?* Мне до сих пор еще скучно по тебе. Комната твоя до сих пор еще страшит меня своею пустотою. Пора, впрочем, кажется, иметь от тебя письмо... А Вильегорский хочет, и с этим согласен, написать об этом Уварову и вздрочить его честолюбие...»[31]

 

«Вздрочить» честолюбие известного высокопоставленного чиновника, гомосексуалиста Уварова, которого Пушкин блестяще высмеял в нашумевшем стихотворении «На выздоровление Лукулла», могло бы дорого обойтись Гоголю. Как известно, голод - не «тетка». А поесть Гоголь любил. Но, видимо, чувствовал себя очень уверенно. Можно лишь догадываться, почему. По той же причине, по которой сватался к Анне Вильегорской. Весьма сомнительно, чтобы мужчина с гетеросексуальной ориентацией, и тем более импотент, мог бы так написать. Но с «научной» точки зрения это ничего не доказывает. Как не доказывает и то, что Погодина, женатого человека, по которому он скучает, и доме которого он жил, даже с ним поссорившись, он называет «жизненочком». И это при том изобилии трупов молодых панночек и страшных ведьм, которое встречается в его литературных произведениях. И это еще одно ненаучное, психоаналитическое, подтверждение тому, на кого Гоголь проецирует свою Аниму.  

Эту часть статьи мне хочется закончить одним очень важным и совершенно нейтральным воспоминанием Тургенева о том, кто присутствовал на чтении самим Гоголем своей модной комедии «Ревизора»:

 

«Я выпросил позволения присутствовать на этом чтении. Покойный профессор Шевырев был на этом чтении и - если ошибаюсь, - Погодин... далеко не все актеры, участвовавшие в ревизоре, явились на приглашение Гоголя...  ни одной актрисы также не приехало...[32]

 

А, как известно, эмоциональная сфера у актеров и, в особенности, у актрис, чрезвычайно развита. Наверное, теперь у нас есть больше оснований задуматься, почему актрис совсем не привлекало чтение этой смешной комедии совсем несмешным ее автором.

8 марта 2008 г.

 



[1] А. Н. Афанасьев, «Рассказы о ведьмах», в сб. Народные русские сказки в 3-х томах, т. 2, № 208.

[2] Впервые напечатано в сборнике "Миргород",  1835.  Переработано  автором для собрания сочинений (1842 г.). Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

 

[3] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н. В. Гоголя», с. 38., М. «Республика», 2001.

[4] Ibid., p. 66.

 

[5] Гоголь Н.В. Избранные сочинения. В 2-х т. Т. 1. М., 1984.

[6] М.-L. von Franz, «Golden Ass of Apuleus. The Liberation of Feminine in Man», р. 67, Shambhala, 1992.

 

[7] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н.В. Гоголя», с. 10-13, М., «Республика», 2001.

[8] И. Сироткина, «Классики и психиатры», Новое литературное обозрение, М., 2008.

[9] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н.В. Гоголя», с. 13-15, М., «Республика», 2001.

[10] http://www.ngogol.ru/family/

[11] М.-L. von Franz, «Golden Ass of Apuleus. The Liberation of Feminine in Man», р. 66, Shambhala, 1992.

[12] Joel Rice-Menuchin, "Naked and Erect", р. 49, Chiron Publications, 1996

[13] В. Ф. Чиж, «Болезнь Н.В. Гоголя», с. 39-40, М., «Республика», 2001.

[14] Там же, сс. 27-31.

[15] П.В. Анненков, «Литературные воспоминания», с. 47, М., «Художественная литература», 1983.

[16] Апулей, «Золотой осел», БВЛ, с. 517, М., «Художественная литература», 1969.

[17] М.-L. von Franz, «Golden Ass of Apuleus. The Liberation of Feminine in Man», р. 66, Shambhala, 1992.

[18] http://blogs.tks.ru/dasselbst/archives/1571

[19] O. Kernberg, "Borderline Conditions and Pathological Narcissism", p. 227-229,  Jason-Aronson Inc., 1975

[20] Joel Rice-Menuchin, "Naked and Erect", р. 41-42, Chiron Publications, 1996

[21] В. Вересаев, Собр. Соч. в 4-х томах, т. 3.

[22] П.В. Анненков, «Литературные воспоминания», с. 47, М., «Художественная литература», 1983.

[23] Н. В. Гоголь. «Ночи на вилле», СС. в 7 т., т. 5, с. 256. М., «Художественная литература», 1977.

[24] Kohut, H., "The Self: a contribution to its place in theory and technique", International Journal of Psycho-Analysis, 51: 176.

[25] Joel Rice-Menuchin, "Naked and Erect", р. 41, Chiron Publications, 1996

[26]В. Вересаев, Собр. Соч. в 4-х томах, т. 4, с. 358..

[27] Н. В. Гоголь. «Женщина», СС. в 7 т., т. 6, с. 9. М., «Художественная литература», 1977.

[28] Там же, с 7, 8.

[29] Вересаев, т. 4, с. 27.

[30] Там же, с. 31.

* 10 апреля М. П. Погодин с женой Елизаветой Васильевной выехали из Рима в Париж.

[31] Н. В. Гоголь, «Письма. 81. Письмо Н. М. Погодину», СС в 7 т., т. 7, с.183.  М., «Художественная литература», 1978.

[32] И.С. Тургенев ПСС, т. 11, «Гоголь», с. 63.