Мертвая душа: образ Ивана Бездомного в романе "Мастер и Маргарита"

Часть 6

В. Мершавка

                           

 

Происхождение Мастера

В психиатрической лечебнице Иван Бездомный знакомится с человеком, у которого больше нет имени, – с мастером. Это чрезвычайно сложная булгаковская энигма, которую вряд ли возможно понять до конца, но одна деталь мне кажется очень интересной.

Дело в том, что в XIX веке в Польше жил литературовед по имени Роман Пилат:

 

Роман Пилат (Пилят) (польск. Roman Pilat 1846 – 1906) – польский литературовед, историк литературы, педагог, почетный профессор, ректор Львовского университета Яна Казимира, создатель львовской научной историко-литературной школы.[1]

 


Рис. 1. Роман Пилат

 

Внешняя связь между Романом Пилатом и романом о (Понтии) Пилате, который написал мастер, очевидно, но не настолько проста, чтобы ее можно было описать в одном абзаце. Однако я попробую привести аналог этой связи. В разговоре с Иванушкой мастер рассказывает ему о себе, о том, как он жил раньше, о своих заключениях, о своем знакомстве с Маргаритой и в итоге – о том, как он стал мастером. Иными словами, он по существу раскрывает Бездомному свое происхождение. И у Андрея Платонова есть повесть, написанная в 1928 году, которая носит название «Происхождение мастера». То есть содержание текста этого фрагмента романа Булгакова непосредственно перекликается с названием повести Платонова. Похожую связь я вижу в ассоциации Романа Пилата с  романом о Пилате.

Наконец, перейду к главной теме, связанной с отношением к Христу. Вспомним, что именно об этом беседовали Бездомный и Берлиоз на Патриарших, пока к ним не подошел Воланд:

 

Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело в том, что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил. Очертил Бездомный главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново.

И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта. Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича – изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он писал, – но Иисус у него получился ну совершенно живой, некогда существовавший Иисус, только, правда, снабженный всеми отрицательными чертами Иисус.

Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого как личности вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем – простые выдумки, самый обыкновенный миф. [2]

 

Сначала приведу цитату из биографической книги Алексея Варламова, а потом дам свою интерпретацию этого фрагмента:

 

И вот еще одно очень важное для понимания молодого Платонова духовное обстоятельство –противоречившее тихой лирике и задушевной прозе богоборчество, доходившее порой до того богохульства, каковое изобразил Михаил Булгаков в образе поэта Ивана Бездомного.

«Мы взорвем эту яму для трупов – вселенную, осколками содранных цепей убьем слепого, дохлого хозяина ее – бога и обрубками искровавленных рук своих построим то, что строим, что начинаем только строить теперь», – писал Платонов в статье 1919 года «К начинающим пролетарским поэтам и писателям».[3]

 

И еще одну:

 

В статье «Христос и мы» Платонов утверждал, что «мертвые молитвы бормочут в храмах служители мертвого Бога» и «в позолоте и роскоши утопают каменные храмы среди голого, нищего русского народа».[4]

 

И вот еще одно очень важное для понимания молодого Платонова духовное обстоятельство – противоречившее тихой лирике и задушевной прозе богоборчество, доходившее порой до того богохульства, каковое изобразил Михаил Булгаков в образе поэта Ивана Бездомного… Бывший Бог, мертвый Бог – это почти по Ницше, которого Платонов читал и о котором размышлял (его «Записные книжки» 1921 года начинаются цитатой из Ницше: «Бог умер»), однако – и в этом как раз отличие Платонова от богохульства булгаковского героя – у воронежского газетчика при его сверхбазаровском бунтарстве, нигилизме и ницшеанстве сохранялось сокровенное отношение ко Христу. Спасителя он называл великим пророком гнева и надежды и писал о любви, за которую Христос пошел на крест, как о единственной силе, творящей жизнь.[5]

       

        

Рис. 2. Иван Бездомный и Христос

 

На мой взгляд, беда немногих пока еще оставшихся вдумчивых литературоведов (к которым я отношу и Алексея Варламова), что они объясняют литературные произведения и поступки их авторов вне исторического контекста, в котором жили персонажи. Если же вспомнить блестящее описание того, как в изображении иконы переделывали в Троцкого Георгия Победоносца, то многое должно проясниться в разговоре редактора Берлиоза  с поэтом Бездомным.

Напоминаю, что речь идет о конце 20-х годов прошлого века, когда Троцкий то ли уже изгнан, то ли вот-вот будет изгнан из Советской России. Все предыдущее исследование позволяет мне выдвинуть вполне естественную гипотезу, что прототипом Берлиоза является Борис Пильняк. Действительно:

 

В 1928 году Платонов с Пильняком написали комедию «Дураки на периферии» –гротескную, сатирическую историю из советского семейного быта, заканчивавшуюся по-платоновски трагично – смертью младенца, о котором забывают, решая свои дурацкие вопросы, взрослые люди. Какова была роль Платонова, а какова Пильняка в создании этого произведения, не вполне ясно, хотя платоновские мотивы, а также частичные переклички с другими его текстами очевидны. Одна из газет того времени цитировала слова Пильняка: «Поселился у меня, за неимением другой жилплощади, Андрей Платонов <…> естественно, что у нас образовалось много досугов, коротаемых вместе». Сам же Платонов позднее рассказывал эту историю так: «Мы занимались по вечерам – четыре вечера. В результате ряда обстоятельств, опять-таки несчастных…»

«Литературная газета» напечатала ответ Платонова «Против халтурных судей». «Б. А. Пильняк «Че-Че-О» не писал. Написан он мною единолично. Б. Пильняк лишь перемонтировал и выправил очерк по моей рукописи…»[6].

 

Разумеется, образ Берлиоза требует тщательной доработки и проработки. Но на данном этапе важно, что между Пильняком и Платоновым существовали отношения редактора-писателя. Поскольку одного бога-идола – Владимира Ленина-Бланка – к тому времени уже мифологизировали, в частности, Бонч-Бруевич, Воскресенская и Зощенко (почитайте их мифологемы о Ленине)  то, видимо, Пильняк хотел, чтобы Платонов точно так же мифологизировал другого идола и вождя революции – их покровителя Лейбу Троцкого-Бронштейна, и уж, конечно, его не очернял. Разумеется, такая задача, поставленная в то время, могла любого писателя довести до психиатрической клиники, где, в конечном счете, и оказался Иван Бездомный.

Так что слова Воланда «Иисус Христос существовал» можно понимать и так: «Бессмысленно мифологизировать Троцкого, делая из него победителя драконов-империалистов. Он был вполне земным и прагматичным американским евреем-бинесменом».

Это моя гипотеза. Я понимаю, что она спорна. Но не бессмысленна.

 

О так и не погашенной луне

Нам осталось рассмотреть Эпилог романа «Мастер и Маргарита», из которого можно тоже предостаточно узнать и о прототипе Ивана Бездомного Андрее Платонове, и о его отношении к заказной повести его покровителя Бориса Пильняка (к тому времени уже покойного).

 

Каждый год, лишь только наступает весеннее праздничное полнолуние, под вечер появляется под липами на Патриарших прудах человек лет тридцати или тридцати с лишним. Рыжеватый, зеленоглазый, скромно одетый человек. Это – сотрудник Института истории и философии, профессор Иван Николаевич Понырев.

Придя под липы, он всегда садится на ту самую скамейку, на которой сидел в тот вечер, когда давно позабытый всеми Берлиоз в последний раз в своей жизни видел разваливающуюся на куски луну.

Теперь она, цельная, в начале вечера белая, а затем золотая, с темным коньком-драконом, плывет над бывшим поэтом, Иваном Николаевичем, и в то же время стоит на одном месте в своей высоте. Ивану Николаевичу все известно, он все знает и понимает. Он знает, что в молодости он стал жертвой преступных гипнотизеров, лечился после этого и вылечился. Но знает он также, что кое с чем он совладать не может. Не может он совладать с этим весенним полнолунием. Лишь только оно начинает приближаться, лишь только начинает разрастаться и наливаться золотом светило, которое когда-то висело выше двух пятисвечий, становится Иван Николаевич беспокоен, нервничает, теряет аппетит и сон, дожидается, пока созреет луна. И когда наступает полнолуние, ничто не удержит Ивана Николаевича дома. Под вечер он выходит и идет на Патриаршие пруды.[7]

 


Рис. 3. Полнолуние

 

Собственно говоря, прибавить к этому отрывку можно всего несколько строк. Мне совершенно очевидно, что «Повесть о непогашенной луне» Пильняк написал в 1926 году по заказу Троцкого и посредничестве Александра Вронского. В то время Лейба Троцкий-Бронштейн был еще в силе, видимо, поэтому данный заказ казался Пильняку совсем не опасным. Об этом можно догадаться по нескольким строчкам в повести, которая могла стоить ему жизни: «В Ростове я встретил Потапа (он партийной кличкой назвал крупнейшего революционера из стаи славных осьмнадцатого года)». Потап молча дает согласие на операцию. По всей видимости, под Потапом Пильняк имеет в виду Лейбу Троцкого. А кроме того, Борис Андреевич подстраховался, посвятив «убойную» повесть Александру Воронскому. Написав ее, он фактически еще в 1926 году подписал заказчику и исполнителям (и себе в том числе) смертный приговор. Хотя это всего лишь гипотеза, но она имеет под собой веские основания.

А теперь вернемся к процитированному фрагменту и подумаем: как должен был вести себя Андрей Платонов, ближайшие покровители которого были расстреляны, причем за дело. Ведь они, чувствуя себя в силе и безопасности, хотели «завалить» лидера, который вскоре стал очень могущественным. На мой взгляд, такое поведение «профессора» Ивана Николаевича Понырева кажется вполне естественным. Во всяком случае, хорошо понятным психологически.

 

Вместо эпилога

 

В марте-апреле 1923 года в очень недолго просуществовавшей воронежской газете «Репейник» под псевдонимом Иоганн Пупков была начата публикация рассказа, повести, романа «Немые тайны морских глубин»…[8]

 

Вполне возможно, что псевдоним Платонова «Иоганн Пупков» тоже повлиял на появление в романе Булгакова персонажа Ивана Попова, а может быть – и на превращение Воланда в немецкого профессора… Кто знает… Но это уже может стать предметом будущего исследования.

 

 

 Рис. 4. Памятник Андрею Платонову в Воронеже

 



[1] http://ru.wikipedia.org/wiki/Пилат,_Роман

[2] М. А. Булгаков, Мастер и Маргарита, с. 648 (Окончательная редакция) в сб. Мой бедный, бедный мастер… под ред. В. Лосева, М. Вагриус, 2006.

[3] А. Варламов, Андрей Платонов, ЖЗЛ, М. Молодая гвардия, 2011. 

[4] А. Варламов, Андрей Платонов, ЖЗЛ, М. Молодая гвардия, 2011. 

[5] А. Варламов, Андрей Платонов, ЖЗЛ, М. Молодая гвардия, 2011.

[6] А. Варламов, Андрей Платонов, ЖЗЛ, М. Молодая гвардия, 2011.

[7] М. А. Булгаков, Мастер и Маргарита, с. 931, (Окончательная редакция. Эпилог) в сб. Мой бедный, бедный мастер… под ред. В. Лосева, М. Вагриус, 2006.

[8] А. Варламов, Андрей Платонов, ЖЗЛ, М. Молодая гвардия, 2011.