Книги в моем переводе

He: Understanding Masculine Psychology. Second Edition

Автор:
Роберт А. Джонсон

Объем: 252 стр.

Посмотреть все книги

Мертвая душа: образ Персикова в романе М. А. Булгакова «Роковые яйца»

В. Мершавка и В. Орлов

Портретов Ленина не видно:
Похожих не было и нет.
Века уж дорисуют, видно,
Недорисованный портрет

Н. Полетаев

 

Несколько слов о том, что делается

Окунувшись, по мере возможности, в очень сложный и неоднозначный мир творчества Михаила Афанасьевича Булгакова, и попробовав мало-мальски подробно, честно и аргументировано проанализировать всего два образа этого романа – Аркадия Семплеярова и Жоржа Бенгальского (анализ этого образа пока остался незаконченным), мы с уверенностью можем сделать несколько важных выводов, касающихся не столько литературных образов, сколько самого метода исследования.

Во-первых, несмотря на нашу убежденность в том, что в целом в наших исследованиях гораздо более аргументировано, чем во многих других статьях и книгах на эту тему высказаны и обоснованы ключевые положения в отношении объектов исследования, эти исследования нельзя назвать полными. По нашему мнению, полное и достоверное исследование булгаковских образов в «закатном романе» (если оно вообще возможно) должно опираться не только на его более ранние произведения, но и на плоды литературного творчества некоторых его современников, прежде всего В. Катаева, И. Ильфа, и Е. Петрова, В. Маяковского, отчасти И. Эренбурга, да и многих других. Не проработав литературный материал многих известных писателей, в первую очередь, современников Булгакова, творчество которых в какой-то мере интересовало писателя, проникнуть в глубину его творческих замыслов практически невозможно. А идти проторенным путем, выдумывая ничем не аргументированную отсебятину, выплескивая в качестве гипотез свои ассоциативные фантазии-проекции или буквальные толкования, нам совершенно не интересно, ибо этими домыслами, толкованиями и фантазиями уже набиты битком книжные кладовки: и реальные, и даже виртуальные. Их нельзя назвать совершенно бесполезными: в некоторых из них приведено много фактически достоверного материала. Но попытки увязать его с творчеством Булгакова либо вообще не выдерживают никакой критики, либо делаются топорно и не аргументировано, либо почему-то не доходят до логического конца. Все это хорошо понятно: если раньше бумага могла выдержать все, то теперь, когда тексты стали виртуальными, их научная ценность стала сопоставима с материальной ценностью состоящего из них виртуального фолианта.

Во-вторых, у Булгакова очень редко встречаются образы, которые можно однозначно соотнести с тем или иным прототипом. При этом их вряд ли можно назвать собирательными, т.к. они в меньшей степени несут в себе черты конкретных людей или литературных персонажей (хотя встречаются и такие). Чаще всего ассоциация оказывается более сложной, опосредованной или почти неуловимой, а потому не слишком ясной. По этой причине большинство исследователей, уловив какое-то промежуточное ассоциативное звено или несколько звеньев в цепи ассоциаций (которая зачастую оказывается нелинейной, разветвленной, многозначной и многослойной) выдают их за исходное звено, т.е. за прототип. Такой топорный подход к исследованию булгаковских персонажей не выдерживает никакой критики, и в первую очередь, – потому, что такого однозначного прототипа чаще всего просто не существует. Во всяком случае, те доказательства в его пользу, которые приводит большинство исследователей Булгакова, больше говорят об их умственной лени и обозначают конкретную область литературы и культуры, в которой они хоть как-то ориентируются. В психологии тоже существует много таких психотерапевтов, которые в силу своего невежества трактуют симптомы и конфликты исходя не из целостной картины (которая им неведома), а из своего скудного образования. Иначе говоря, мы хотим сказать, что задача, связанная с интерпретацией литературного образа, творческого замысла автора, клинического симптома, не говоря уже о сновидениях (которые вообще не имеют точной и однозначной интерпретации) – это задача очень трудоемкая и архисложная. Чтобы наши утверждения не выглядели голословными, мы постараемся убедить в них читателя на примере исследования конкретного образа: Владимира Ипатьевича Персикова – одного из основных персонажей повести М. А. Булгакова «Роковые яйца».

 

Владимир

Как всегда, начнем с обзора материала, уже хорошо известного булгаковедам. При этом мы ограничимся рассмотрением версий, которые предлагает нам Б. В. Соколов – рекордсмен по количеству написанных страниц, посвященных творчеству Булгакова[1]. Справедливости ради, нужно сказать, что по неизвестным нам причинам интерпретация образа Персикова почему-то является у него одной из самых удачных. Другое дело, что само исследование выполнено совершенно невдумчиво и небрежно. Поэтому мы возьмем на себя труд «довести» его до более-менее приемлемого уровня, учитывая, что некоторые выбранные Соколовым прототипы, несомненно, имеют прямое отношение к этому литературному образу.

Итак, обратимся к Соколову.

 

Главный герой повести – профессор Владимир Ипатьевич Персиков, изобретатель красного «луча жизни», с помощью которого выводятся на свет чудовищные пресмыкающиеся. Красный луч – это символ социалистической революции в России, совершенной под лозунгом построения лучшего будущего, но принесшей террор и диктатуру. Гибель Персикова во время стихийного бунта толпы, возбужденной угрозой нашествия на Москву непобедимых гигантских гадов, олицетворяет ту опасность, которую таил начатый Лениным и большевиками эксперимент по распространению «красного луча» сначала в России, а потом и во всем мире.

 

Пока мы не будем обсуждать символику, которую приписывает Соколов «красному лучу», и многое другое, не имеющее прямого отношения к образу Персикова, т.к. это уведет нас слишком далеко от намеченной задачи. Но здесь Соколов проводит основную линию своего исследования, связанную с В. И. Ульяновым-Лениным, взятым Булгаковым в качестве прототипа Персикова, и концентрируется на ней. Несомненно, эта гипотеза заслуживает самого пристального внимания, поэтому дальше мы замедлимся и постараемся в меру своих возможностей проследить и прокомментировать всю аргументацию Соколова, какой бы нелепой она иногда ни казалась.

Итак:

 

Владимир Ипатьевич Персиков родился 16 апреля 1870 года, ибо в день начала действия повести в воображаемом будущем 1928 году 16 апреля ему исполняется 58 лет. Таким образом, главный герой – ровесник Ленина.

 

Ровесник Ленина – аргумент серьезный, как и совпадение имен, о котором пойдет речь в дальнейшем. А дальше Соколов обосновывает важность даты 16 апреля:

 

16 апреля – тоже дата не случайная. В этот день (по н.ст.) в 1917 году вождь большевиков вернулся в Петроград из эмиграции. А ровно одиннадцать лет спустя профессор Персиков открыл чудесный красный луч (делать днем рождения Персикова 22 апреля было бы слишком уж прозрачно). Для России таким лучом стал приезд Ленина, на следующий день обнародовавшего знаменитые Апрельские тезисы, с призывом к перерастанию «буржуазно-демократической» революции в социалистическую.

 

По нашему мнению, господин Соколов приписывает М. А. Булгакову важность, которую он сам придает (подумать только! – «знаменитым») Апрельским тезисам. Кто сейчас помнит об этих «знаменитых» тезисах, кроме немногочисленных историков, зюгановских ортодоксов и самого Б. Соколова? Тем более – об их «архиважном содержании», если учесть, что февральский и октябрьский перевороты были подготовлены спецслужбами Англии, Франции и США, наряду с главой Временного Правительства Керенским и двумя «красными вождями»: Ульяновым-Лениным и Троцким (гражданином США), которых специально доставили в нужное время (апрель-май 1917 г.) в нужное место (Россию). В то время об этом если не знали, то догадывались. Но той галиматье, которую сразу по приезде огласил Ильич, и о которой с таким придыханием пишет Б. Соколов, умные люди (и в их числе Булгаков) не придавали никакого значения.

Отвергая аргументы Соколова относительно важности даты 16 апреля 1924 года (в котором была написана повесть), попробуем найти свои, более значимые. В частности, одна такая дата, несомненно, заслуживает внимания: 16 апреля 1866 г. состоялось покушение Д. В. Каракозова на жизнь императора Александра II. Казалось бы, какое отношение может иметь это покушение к повести Булгакова и жизни Ленина? Но проведя несложные арифметические действия, аналогичные тем, которые провел Соколов, мы получим очень интересный результат: 1924 г. (год смерти Ленина) – 1866 г. (год покушения Каракозова) = 58. Иначе говоря, мы получили то же самое число 58 – возраст Ленина в 1928 г. (если бы он оставался жив) – в то самое время, когда разворачиваются события в знаменитой (якобы фантастической) повести Булгакова.

Сами того не ожидая мы подошли к разгадке «проекта будущего» в прошлом, а проще говоря 1928 г. – в 1866! Но если бы только к ней…

Не будем забывать о том, что 16 апреля 1970 г. – это дата рождения Персикова. Если придерживаться гипотезы, что прототипом В. Ип. Персикова все же является В. Ил. Ульянов-Ленин, то все приведенные выше даты прямо указывают на то, что Д. В. Каракозов имел прямое отношение к рождению маленького Володи Бланка (Ленина), быть может, гораздо больше, чем муж его матери – И. Н. Ульянов, который формально считается его отцом. А самое главное, что Булгаков об этом знал и пытался донести до своего читателя, то есть до нас. Если так, значит, ему это удалось.

 

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\DmitryKarakozov.jpg

Рис. 1. Д. В. Каракозов.

 

Разумеется, такая гипотеза существовала и прежде: задолго до нашего исследования образа Персикова. Правда, Каракозова называют отцом не самого В. Бланка, а его старшего брата Александра Бланка (Ульянова), который впоследствии стал тоже террористом (как Каракозов) и тоже был повешен.[2] Вот что, в частности пишет Л. Васильева:

 

Александр Ульянов родился в 1866 году от Дмитрия Каракозова, бывшего ученика Ильи Николаевича Ульянова в Пензенской гимназии. Каракозов в 1866 году стрелял в императора Александра II. Роман Каракозова с Марией Александровной в то время не был секретом для знакомых семьи Ульяновых.[3]

 

Мы вовсе не считаем, что методом такого несложного арифметического подсчета строго доказатели, что отцом А. Бланка (Ульянова) был Д. Каракозов. Но, как известно, дыма без огня не бывает. Теперь уже видно, что и сама дата рождения (12 апреля 1866 г.) старшего брата Владимира Ленина указывает на ту же цифру 58, которую (отдадим ему должное!) вычислил Б. Соколов. Для построения достаточно стройной гипотезы могло хватить и этого. Однако есть еще не менее интересные исторические факты, которые служат ей очень хорошим подтверждением.

 

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\Aleksandr_Ulyanov.jpg

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\lenin_student.jpg

Рис. 2. Александр Бланк (Ульянов)

Рис. 3. Владимир Бланк (Ульянов)

 

Снова обратимся к историческим фактам. Как известно, 15 апреля 1881 г. пять народовольцев (Желябов, Перовская Михайлов, Кибальчич, Рысаков), участвовавших в покушении на царя Александра II, были повешены. Как известно, Александр Бланк (Ульянов) был не только их последователем: эти террористы были для него героями и чуть ли не идолами. Таким образом, мы пришли к еще одной исторической дате, имеющей прямое отношение к Александру Бланку (Ульянову).

Фамилия Каракозов имеет очень интересную историю происхождения и относится к распространенному типу древнейших восточных фамилий, ведущих свое начало от тюркского прозвища Каракоз. Подобные прозвища давались славянину, человеку, не имеющего никакого отношения к тюркам. Прозвище обычно касалось каких-либо личностных особенностей. В дальнейшем к прозвищу привыкали, и потомки наследовали его. Как правило, первоначальное значение слова, которое легло в основу прозвища, забывалось. Фамилия Каракозов ведет свое начало от тюркского слова qaraqos, которое переводится на русский язык как «черноглазый». Позже это слово стало основой для мужского личного имени Карагёз.[4]

А теперь обратимся к происхождению отца Владимира Бланка-Ульянова – Ильи Николаевича Ульянова:

 

Прадедом Владимира Ульянова по отцовской линии был Лукьян Смирнов, потомок ойратов – кочевников, переселившихся в XIII веке в Центральную Азию, а в начале XVII века – в междуречье Урала, Волги и Дона… С начала XIX века семья Смирновых упоминается в документах архива Астраханской области… Если верить публикациям, при загадочных обстоятельствах Алексей Смирнов выдает в 1811 году свою двадцатитрехлетнюю дочь Анну замуж за пятидесятитрехлетнего крестьянина Ново-Павловской слободы, с 1808 года приписанного к сословию мещан Астрахани. Очевидно, у дочери богатого и знатного мещанина были какие-то внешние или иные недостатки, не позволявшие ей претендовать на более достойного жениха. Анна Алексеевна родила пятерых детей: трех девочек и двух мальчиков. Последним ребенком в семье был Илья, будущий отец Владимира Ульянова. Внешне все дети имели характерные для монгольского типа признаки: скулы, разрез глаз, черты лица. Ведь не без оснований Илья Николаевич признавался, что в нем течет и калмыцкая кровь.[5]

 

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\Ul'9nov_I_N_12.jpg

Рис. 4. Илья Николаевич Ульянов

 

Следует добавить, что ойраты имеют тюркское происхождение. Калмыки (калм. хальмг, хальмгуд, монг. халимаг) — западномонгольский (ойратский) народ, живущий главным образом в Республике Калмыкия — субъекте Российской Федерации. Разговаривают на калмыцком и русском языках. Являются потомками ойратских племен, мигрировавших в конце XVI – начале XVII веков из Центральной Азии на Нижнюю Волгу и в Северный Прикаспий. Самоназвание калмыков, хальмг (хальмгуд), вероятнее всего, происходит от тюркского прилагательного калмак – «отделившийся», «отставший» (в родственных калмыкам монгольских языках такого слова нет).[6]

Принимая во внимание тюркское происхождение Ильи Николаевича Ульянова, а также смысл «говорящей» на тюркском языке фамилии Каракозов – «не имеющий к тюркам никакого отношения», – из нашего короткого исследования дат в повести М. Булгакова «Роковые яйца» можно сказать следующее: у Александра и Владимира Бланков были разные отцы, что и попытался донести до нас автор повести «Роковые яйца».

Можно еще добавить, что Карагёзом звали коня в повести Лермонтова «Бэла», входящей в дневник Печорина, озаглавленный «Герой нашего времени». А кто, если не В. И. Бланк-Ульянов-Ленин является одним из главных «героев» нашего времени? Кто, если не он?

Возвращаясь к интерпретации Б. Соколова, можно упомянуть и о том, что 16 апреля 1924 года на площади у Финляндского вокзала состоялась торжественная закладка памятника Ленину. Под звуки «Интернационала» в основание фундамента была заложена бронзовая доска с текстом: «РСФСР. Рабочими города Ленина здесь поставлен памятник великому вождю, другу и учителю международного пролетариата В. И. Ульянову-Ленину. 16 апреля 1924 года».[7] Конечно, можно додуматься и до того, что это торжественное событие, которое произошло в Петрограде, наложило на Булгакова такой отпечаток, что он «футуристически» отразил его в своей повести. Может быть, и так. Но в таком случае мы вместе с нашим читателем спросим: «Ну и что дальше?»

Но если в контексте парадигмы «рождения героя нашего времени» говорить о тестикулах его отца (кто бы он ни был), то название повести «Роковые яйца» приобретает гораздо более глубокий смысл.

 

Ипатьевич

Как и в первом разделе статьи, в первую очередь предоставим слово Б. Соколову:

...Владимиром Ипатьевичем Персиков назван только на первой странице повести, а потом все окружающие именуют его Владимир Ипатьич – почти Владимир Ильич.

 

Вот, собственно, и все. «Владимир Ипатьич – почти Владимир Ильич». Вот так объясняется сходство образа с прототипом! Короче говоря, здесь Б. Соколов «пожадничал» на аргументы, не оставив вообще никакого места для критики. В таком случае мы постараемся сами найти недостающие аргументы.

Начнем с выяснения значения имени Ипат. Оно произошло от греческого «хипатос» – высочайший. Однако в переводе с испанского слово hipato имеет другие значения: бледный, землистый; сытый; отечный, больной водянкой. Можно предположить, что Владимир Бланк (Ленин) был гидроцефалом, то есть страдал водянкой головного мозга (hydro-вода, cefalo-голова). Для гидроцефалов характерно повышенное внутричерепное давление, головные боли, большой размер головы с выпуклым лбом, раннее облысение и другие симптомы.

 

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\Ленин-Гидроцефал.jpg

 

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\Гидроцефал.jpg

Рис. 5. Маленький Володя Бланк

Рис. 6. Ребенок-гидроцефал

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\Ленин в молодом возрасте.jpg

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\Ленин в 25 лет.jpg

Рис. 7. Владимир Бланк в юности

Рис. 8. Владимир Бланк в 25 лет

 

Неслучайно Маяковский, глашатай и «горлан-главарь» пролетариата, которого впоследствии Булгаков сделает прототипом председателя акустической комиссии Аркадия Семплеярова в романе «Мастер и Маргарита»[8], напишет о Бланке-Ленине такие строки:

 

Рассияют головою венчик,
я тревожусь, не закрыли чтоб
настоящий, мудрый, человечий
ленинский огромный лоб.[9]

 

Кстати говоря, эти строки были написаны в том же 1924 году, в котором Булгаков написал «Роковые яйца». Кто знает, может быть, именно они вдохновили Михаила Афанасьевича «оформить» Персикову отчество Ипатьевич. Несомненно одно: пролетарский горлан мог особенно не тревожиться. «Ленинский огромный лоб» было невозможно скрыть. Это не первый и не последний «перл» Маяковского, стихи которого совсем недавно заставляли детей учить в школе. Но Булгакова, который, как известно, был врачом, тревожило совершенно иное: чтобы дотошные «попутчики» Маяковского и пролетариата в целом не расшифровали в повести намека на ленинскую гидроцефалию. Сейчас в этом отношении можно не беспокоиться: она очевидна любому психоневрологу и психиатру – не хуже, чем ленинская мудрость последним могиканам русской культуры. Чтобы читатель мог сам убедиться в явном проявлении многих симптомов гидроцефалии у В. Бланка-Ленина, мы привели несколько фотографий для сравнения (на одной из них показан ребенок, с явно выраженной симптоматикой гидроцефалии).

Однако у Булгакова могла быть и другая причина для выбора отчества Ипатьевич. Вспомним о том, что имя Ипат – мистически-роковой символ русской истории: с Ипатьевского монастыря началась история династии Романовых, а в Ипатьевском доме в Екатеринбурге она трагически завершилась.[10] Таким образом, Владимир Бланк-Ленин, пусть насильственным путем, но все же стал «ипатьевским» преемником.

Здесь мы сделаем небольшую паузу и обратимся к давней истории – к времени восхождения на престол первого Романова в Ипатьевском монастыре. В кельях монастыря, построенных в 1583 году, более шести лет жили изгнанные Годуновым Михаил Федорович Романов со своей матерью монахиней Марфой. С приходом к власти династии Романовых Ипатьевский монастырь приобретает новых могущественных покровителей. 14 марта 1613 года в Троицком соборе Ипатьевского монастыря был совершен торжественный обряд призвания на царство Михаила Романова.[11]

Михаил Федорович Романов (12 июля 1596 – 13 июля 1645) – первый русский царь из династии Романовых (правил с 24 марта 1613 г.) был выбран на царствование Земским собором 7 февраля 1613, закрыв страницу истории Смутного времени.[12]

Таким образом, с восхождением на «ипатьевский» трон Михаила Романова в России закончилось Смутное время. Но своей повести Булгаков пишет именно о начале нового «смутного» времени, наступление которого спровоцировали Персиков и Рокк. И это «смутное время» наступило именно после того как в екатеринбургской «ипатьевской» тюрьме погибла семья последнего российского императора – Николая Романова. Вспомним, что «Смутным временем» в Российской истории обозначается период с 1598 по 1613 годы, ознаменованный стихийными бедствиями, польско-шведской интервенцией, тяжелейшим политическим, экономическим, государственным и социальным кризисом.

То, что Булгаков думал о «смутном времени» того исторического периода, подтверждается и неоднократным употреблением слова «смутный» в его повести (7 раз), и упоминанием о Годунове и Шереметьеве (события разворачиваются в селе Шереметьевка, а также о неудачной постановке Вс. Мейерхольда «Борис Годунов»). Напомним, что Иван Петрович Шереметев (ок.1580 – 8 июля 1647) был политическим деятелем эпохи Смуты и царя Михаила Федоровича. Борис Федорович Годунов (1552 – 13 апреля 1605) – боярин, шурин царя Фёдора I Иоанновича, в 1587—1598 фактический правитель государства, с 17 (27) февраля 1598 года (то есть, опять же, в Смутное время) – русский царь.

Есть еще один, главный исторический персонаж Смутного времени – Лжедмитрий (точнее, в истории их было три). Вообще говоря, Лжедмитрий – ретроспективное прозвище серии самозванцев, выдававших себя за сына Ивана Грозного царевича Дмитрия. В этом смысле просматривается связь с личностью Каракозова, но теперь уже не с его фамилией, а с его именем. Дело в том, что имя Димитрий имеет греческое происхождение, связанное с именем древнегреческой богини земли и плодородия Деметры. Значение имени – «посвященный богине Деметре» (Митре). Согласно другой легенде, отцом Александра Бланка был не Дмитрий Каракозов, а кто-то из великих князей, от которого забеременела М. А. Бланк, будучи фрейлиной при царском дворе до своего замужества. Потом ее быстро отвезли в провинцию и выдали замуж за И. Н. Ульянова.[13] Мы прекрасно отдаем себе отчет, что воспроизводим всего лишь легенды о рождении А. Бланка. Но, как мы уже сказали, дыма без огня не бывает. А то, что Мария Александровна Бланк («языческая еврейско-немецкая деметра») была женщиной свободных нравов, всегда холодной и никогда не любившей своего жениха, а впоследствии мужа И. Н. Ульянова, не только очень хорошо известно, но и можно легко доказать. В какой-нибудь другой статье мы обязательно об этом напишем. Так что смутное было время, связанное с зачатием детей «Ульяновых», да и отношения между супругами Ульяновыми были тоже очень и очень смутными. Именно поэтому в первую очередь, называя их детей, мы пишем фамилию «Бланк», т.к. материнство Марии Александровны не подлежит никакому сомнению. Что же касается отцовства, повторяем, эта тема до сих пор остается очень смутной.

Таким образом, мы пришли к завершению аналитического исследования отчества основного персонажа повести М. А. Булгакова. Относительно отчества Ипатьевич нам без труда удалось сказать «несколько» больше Б. Соколова но мы надеемся, что сказанное нами более существенно, хотя и не бесспорно. А теперь перейдем к самой существенной части исследования – происхождению фамилии Персиков.

 

Персиков

В качестве пролога к исследованию этой интересной фамилии снова возьмем «находку» Б. Соколова, тем более, что она действительно заслуживает самого тщательного изучения:

 

Среди прототипов Персикова был известный патоло­гоанатом Алексей Иванович Абрикосов, чья фамилия спародирована в фамилии Владимира Ипатьича. Абрико­сов как раз анатомировал труп Ленина и извлек его мозг. В повести этот мозг как бы передан извлекшему его уче­ному, в отличие от большевиков, человеку мягкому, а не жестокому, и увлеченному до самозабвения зоологией, а не социалистической революцией.

 

Сразу обратим внимание на буквализм этого утверждения, который буквально режет глаза: «прототип Персикова» – «известный патоло­гоанатом Алексей Иванович Абрикосов». Его фамилия «спародирована» (надо понимать) Булгаковым.

На этом типичном выводе маститого и обремененного всевозможными научными степенями российского филолога мы продемонстрируем, как реальный факт (А. И. Абрикосов проводил патологоанатомическую экспертизу трупа В. Бланка-Ленина) обрастает собственными домыслами и фантазиями интерпретатора: «спародированная Булгаковым фамилия», «мозг умершего как бы передан извлекшему ему ученому» и т. п. Как выяснится чуть позже, эти домыслы заменили Б. Соколову реальные знания предмета, не зная которых, приходится использовать не слишком богатые фантазии и домыслы.

Начнем с того, что фамилию Персиков Булгаков вовсе не придумал: он ее всего лишь перевел с английского языка. В романе В. Катаева «Остров Эрендорф», который по чисто внешним причинам считается пародией на апокалиптический роман И. Эренбурга «Трест Д. Е.», есть персонаж по фамилии Пейч. Впервые роман печатался как бесплатное приложение к газете «Рабочий путь» (Омск) с июля по август 1924 года, а также в газете «Уральский рабочий» с июня по сентябрь того же года. Отрывок под названием «Как имя Батиста Линоля вошло в историю» был напечатан в журнале «Огонек», 1924, № 21. Кроме того, роман выходил отдельными изданиями, в частности в 1925 году в Москве, в Государственном издательстве.

В романе Катаева Пейч является одним из главных персонажей. В переводе на русский язык эта «странная» американская фамилия так и звучит: «Персиков».

Более того, катаевский Персиков-Пейч – не рядовой американец с плодово-ягодной фамилией. Он возглавляет в США стачку рабочих против капиталистов, которая заканчивается революцией. Вообще говоря, этот роман Катаева, безусловно, заслуживает отдельного исследования, которое мы постараемся провести в будущем. Здесь же мы ограничимся приведением некоторых цитат, в которых фигурирует Пейч-Персиков:

 

Пейч был руководителем стачечного комитета Объединённого союза рабочих тяжёлой индустрии Соединённых Штатов Америки и Европы.

Перед Пейчем стояла громадная задача перевести весь сложный аппарат капиталистического государства на новые, социалистические рельсы.

Тридцатого мая утром гигантское здание Спортинг-Паласа, где было назначено первое заседание Учредительного собрания Штатов, вмещающее до сорока тысяч человек, содрогалось, как лейденская банка. Тридцать пять тысяч отборнейших джентльменов Штатов, получивших розовые пригласительные билеты за подписью Батиста, и пять тысяч наиболее способных статистов крупнейшего кинопредприятия, получивших по 2 доллара 50 центов за участие в этой постановке, не считая соединённого хора всех нью-йоркских мюзик-холлов и четырёх джаз-бандов, наполняли огромную кубатуру Спортинг-Паласа.

Тысячи аэропланов сбрасывали на головы прохожих целые тонны летучек с портретами Батиста и лозунгами.

Около шестнадцати тысяч американок рыдало от нетерпения у входа в Спортинг-Палас. Треск киноаппаратов заглушал всё.

Генерал-комендант, плотно привязанный к седлу лошади из южного штата, с каждым новым метром фильма всё более и более входил в историю.

Наконец появился мотор Батиста. Он стоял, выставив свой заметно пополневший зад далеко за пределы автомобиля, и, размахивая цилиндром на кремовой подкладке, говорил речь. Лифтбои, осыпанные пуговицами, бежали за автомобилем, крича по команде:

– Да здрав-ству-ет Ба-тист! Да здрав-ству-ет Батист!

Шестнадцать стенографисток записывали со специального грузовика речь Батиста.

Наконец Батист приблизился к Спортинг-Паласу и был внесён на трибуну лакеями. Полосатые коробки модисток полетели в воздух. Американки завыли. Цилиндры джентльменов блеснули на солнце и приподнялись. Джаз-банды грянули туш.

– Граждане! – сказал Батист. – Я должен сообщить вам две приятные новости. Во-первых, Учредительное собрание открыто, а во-вторых, я назначен его председателем.

Батист раскланялся и продолжал:

– Собственно говоря, цель настоящего Учредительного собрания сводится к тому, чтобы выбрать меня в президенты, потому что я не считаю для себя удобным управлять Штатами без официального одобрения народа.

– О-до-бря-ем! – крикнули лакеи и модистки.

– Итак, – сказал Батист, – теперь, когда одобрение получено, я хочу сказать небольшую отчётную речь о смокинговой политике моего правительства.

Джаз-банд заиграл туш.

Заседание продолжалось, и никто не заметил, как в зал вошёл довольно высокий человек в коричневом кепи. Это был Пейч. Он протолкался к самой трибуне, где стоял, закатив глаза, Батист, и не слишком громко сказал:

– Вы уже кончили?

– Нет, я ещё не кончил, – обиделся Батист. – Мне ещё нужно сказать несколько слов по поводу суда над шестым секретарём, а затем коснуться вопроса о чаевых.

– В таком случае, чтобы не терять даром времени, – сказал Пейч, – я беру слово для внеочередного заявления. Я Пейч. Кто меня никогда не видел, можете посмотреть.

Наступила страшная тишина.

Вентиляторы жужжали, рассыпая синие искры.

– Я – Пейч, а возле Спортинг-Паласа имеются в неограниченном количестве мои ребята, которые в данный момент, по всей вероятности, освобождают угнетённую аргентинскую кобылу от присутствия на ней генерал-коменданта. Я буду краток – пошли вон![14]

 

Первые два фрагмента вообще не требуют никаких пояснений. Что касается третьего, самого длинного фрагмента, то в нем, как легко видеть, Катаев пародирует разгон Учредительного собрания 6 января 1918 г., инициаторами которого были Владимир Ульянов-Ленин и Янкель Свердлов. Последний сам отдавал конкретные распоряжения матросу Железняку, находящемуся возле соответствующего петроградского «Спортинг-Паласа». Именно там в 4 часа 20 минут утра этот революционно-мифический герой произнес исторически-мифологическую фразу «караул устал», которая, по мнению некоторых историков, обозначила в России переход от революции к гражданской войне. В 4 часа 40 минут утра Учредительное собрание прекратило свою работу. В тот же день ВЦИК принял декрет «О роспуске Учредительного собрания». Согласно мифологической (официальной) биографии матроса Железняка, дело обстояло так:

 

В 4 часа 20 минут утра Железняков …твердой поступью вошел в огромный, ярко освещенный зал дворца, прошел мимо рядов, поднялся на трибуну. Он подошел к Чернову, положил ему на плечо свою сильную руку и громко сказал:

– Прошу прекратить заседание! Караул устал и хочет спать…

Произносивший в это время с большим пафосом свою речь левый эсер Фундаминский застыл на полуслове, уставив испуганные глаза на вооруженного матроса. Придя в себя после минутной растерянности, охватившей его при словах Железнякова, Чернов закричал:

– Да как вы смеете! Кто вам дал на это право?!

Железняков сказал спокойно:

– Ваша болтовня не нужна трудящимся. Повторяю: караул устал!

Из рядов меньшевиков кто-то крикнул:

– Нам не нужен караул!

Перепуганный Чернов что-то начал торопливо говорить секретарю Учредительного собрания Вишнякову. В зале поднялся шум. С хоров раздались голоса:

– Правильно! Долой буржуев!

– Хватит![15]

 

Приведенные выше фрагменты не оставляют почвы для сомнений, что образ Пейча Катаев «срисовал» именно с Владимира Бланка-Ленина. Но почему он дал «американскому Ленину» такую странную фамилию? Ответ на это вопрос получить очень легко, зная точную дату написания романа, поставленную самим Катаевым: 1 апреля 1924 г. То есть, со дня смерти Владимира Бланка-Ленина (и, соответственно, вскрытия его тела) не прошло и трех месяцев. Именно поэтому Катаев называет своего «американского Ленина» Пейчем-Персиковым. Разумеется, в этой фамилии присутствует намек на А. И. Абрикосова. Только этот намек был сделан не Булгаковым в повести «Роковые яйца», а Катаевым – в его «романе-гротеске» «Остров Эрендорф». Как мы уже говорили, Булгаков лишь перевел фамилию «Пейч», преобразовав ее в «Персиков». Повесть «Роковые яйца» была дописана только к середине октября 1924 г. Можно подумать над мотивами, которыми руководствовался Катаев, называя своего «ленинского персонажа» именем, ассоциирующимся с патологоанатомом, вскрывавшим его два месяца назад, тем более что в романе Пейч оказывается победителем. Но эти исследования выходят за рамки нашей статьи. Скажем только, что вся эта катаевская затея вызывает жутковатые ощущения.

 

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\AbrikosovAleksIv.jpg

Рис. 9. А. И. Абрикосов

 

Вместо послесловия

В этой небольшой статье мы постарались показать возможности подробного и добросовестного исследования художественного образа. При этом мы получили новые и достаточно интересные, хотя и не бесспорные результаты. Тем не менее, нам кажется, что они, конечно же, заслуживают внимания и, по возможности, профессиональной и компетентной критики. Мы строили свои выводы, стараясь избегать буквализма, поверхностных ассоциаций и надуманных интерпретаций и надеемся, что это у нас получилось, по крайней мере, по сравнению с исследованием Б. Соколова.

Возвращаясь к началу, скажем, что в данном исследовании образа Персикова мы опирались не только на текст самой повести, но и на текст романа В. Катаева «Остров Эрендорф». Надеемся, что там удалось убедить читателя в том, что иначе расшифровка этого образа будет, мягко говоря, неполной, а говоря откровенно – неправильной, – например, такой, которую мы встречаем в книге Б. Соколова.

Если говорить об образе Владимира Бланка-Ленина, то он встречается не только в «Острове Эрендорф», но и в пародируемом Катаевым романе Эренбурга «Трест Д. Е.». Поскольку в других своих сочинениях Булгаков ассоциативно обращался к этому образу, мы воспользуемся случаем и скажем о нем подробнее.

В романе И. Эренбурга «Трест Д. Е.» есть такой фрагмент:

 

Итак, Москва имела все основания встречать спокойно Новый год.

В правлении рыбного треста гражданин Ильин просматривал отчет и баланс. Он курил черную манильскую сигару, и его легко было бы спутать со стальным королем Америки, мистером Джебсом. К сожалению, у гражданина Ильина еще не было вращающегося табурета. Но это являлось единственным минусом. Как мистер Джебс, гражданин Ильин жил по секундной стрелке своих часов, думал исключительно цифрами – миллионами тонн рыбы или миллиардами рублей, засыпая, махал руками и ногами, ибо ему казалось, что он идет на заседание правления треста, а во сне подписывал чудовищный счет, требуя у главнеба оплаты сметы главводы на содержание трильона килограммов вяленой главрыбы. Последнее являлось, конечно, сном, в действительности же гражданин Ильин был образцом практичности.[16]

 

Прежде всего, отметим, что «Ильин» является одним из конспиративных партийных псевдонимов В. Бланка-Ленина. Другим партийным «рыбным псевдонимом» является «Карпов» Эта фамилия присутствует и в рассказе Булгакова «Звездная сыпь» (который тоже был опубликован в 1925 г; в нем некто Карпов заразил сифилисом свою жену, но так и не явился на прием к врачу), и в романе «Мастер и Маргарита», где присутствует «курьер Карпов». Если продолжить «рыбную тему», то можно вспомнить знаменитые «Абыр валг» – первые слова Шарикова, произнесенные им после операции. Как известно, это была «Главрыба», но прочтенная «на иврите», т.е. справа налево.[17] У нас не вызывает сомнений, что в повести «Собачье сердце» Булгаков проводил эту ассоциативную связь, но расшифровка ее смысла выходит за рамки этой статьи. Заметим лишь, что в 1923 г. «главрыба» у Эренбурга уже является вяленой.

 

(Косыми буквами карандашом): профессор расшифровал слово «абыр-валг», оно означает «главрыба»... Что-то чудовищ...[18]

 

Что-то чудовищное… По крайней мере, теперь, есть какая-то ориентировка для дальнейших поисков, пусть и не слишком внятная.

У Булгакова просматривается еще одна, не менее важная ассоциативная связь с «рыбным трестом» Эренбурга, которая присутствует в «закатном романе»:

 

Массолит разместился в Грибоедове так, что лучше и уютнее не придумать. Всякий, входящий в Грибоедова, прежде всего знакомился невольно с извещениями разных спортивных кружков и с групповыми, а также индивидуальными фотографиями членов Массолита, коими (фотографиями) были увешаны стены лестницы, ведущей во второй этаж.

На дверях первой же комнаты в этом верхнем этаже виднелась крупная надпись «Рыбно-дачная секция», и тут же был изображен карась, попавшийся на уду.

На дверях комнаты № 2 было написано что-то не совсем понятное: «Однодневная творческая путевка. Обращаться к М. В. Подложной». Следующая дверь несла на себе краткую, но уже вовсе не понятную надпись: «Перелыгино». Потом у случайного посетителя Грибоедова начинали разбегаться глаза от надписей, пестревших у Поклевкиной, «Касса. Личные расчеты скетчистов»...

 

Разумеется, исследование «Рыбно-дачной секции» с работающими в ней сотрудницами Поклевкиной и Подложной – это отдельная и совсем непростая задача. Мы здесь лишь попытались показать, что начало 20-х прошлого века было очень важным для Булгакова не только в личном отношении, и не только с политической точки зрения, но и с точки зрения формирования его творческого мировоззрения, которое писатель сохранил до конца жизни.

 

Рис. 10. Агитплакат от «АБЫР-ВАЛГА»

 

И, наконец, еще одна гипотеза, связывающая «смутное» отцовство В. Ленина, фамилию «Персиков» в повести Булгакова «Роковые яйца» и несомненное материнство Марии Бланк. Кстати говоря, вспомним о том, что «необыкновенной толщины жену» Рокка звали именно Маня. Здесь мы не будем приводить никаких словесных доводов, а просто приведем несколько интересных фруктовых образов. Нет никакого сомнения, что напичканный Фрейдом современный читатель что нужно, домыслит сам.

 

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\Персик.jpg

 

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\Сушеный персик.jpg

 

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\Апельсин.jpg

Рис. 11. Персик

Рис. 12. Сушеный персик

Рис. 14. Апельсин

 

А чтобы этот образ не показался читателю плодом исключительно нашего воображения, приведем еще два, уже искусственных образа:

 

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\sunrisePeach.jpg

C:\Documents and Settings\Admin\Рабочий стол\images.jpg

Рис. 15. «Великий персик»

 

Рис. 16. Персик. Фарфор.

 

 

Теперь уже совсем просто догадаться, почему, говоря о повести «Роковые яйца», мы называем В. Ленина Бланком, а не Ульяновым.