Мертвая душа: образ Жоржа Бенгальского в романе «Мастер и Маргарита».

 

Четвертую часть нашего объемного исследования мы посвятим мотиву обезглавливания и воскрешения конферансье Жоржа Бенгальского. Хотя на эту тему существует огромное количество самых разных спекуляций, нам буквально по крохам пришлось собирать материал, который, на наш взгляд, имеет непосредственную связь с эпизодом в «закатном» романе Булгакова. К сожалению, в книгах булгаковедов, в которых дается толкование данного эпизода, мы обнаружили лишь несколько туманных намеков. Дальше них практически все именитые литературоведы почему-то не пошли. В общем, эта ситуация нам стала хорошо знакомой, поэтому мы пойдем туда, где «их не было», попутно заглянув туда, где они почему-то решили отметиться.

Прежде всего, обратимся к эпизоду, который станет предметом нашего исследования:

 

– Между прочим, этот, – тут Фагот указал на Бенгальского, – мне надоел. Суется все время, куда его не спрашивают, ложными замечаниями портит сеанс! Что бы нам такое с ним сделать?

– Голову ему оторвать! – сказал кто-то сурово на галерке.

– Как вы говорите? Ась? – тотчас отозвался на это безобразное предложение Фагот. – Голову оторвать? Это идея! Бегемот! – закричал он коту. – Делай! Эйн, цвей, дрей!!

И произошла невиданная вещь. Шерсть на черном коте встала дыбом, и он раздирающе мяукнул. Затем сжался в комок и, как пантера, махнул прямо на грудь Бенгальскому, а оттуда перескочил на голову. Урча, пухлыми лапами кот вцепился в жидкую шевелюру конферансье и, дико взвыв, в два поворота сорвал эту голову с полной шеи.

Две с половиной тысячи человек в театре вскрикнули как один. Кровь фонтанами из разорванных артерий на шее ударила вверх и залила и манишку и фрак. Безглавое тело как-то нелепо загребло ногами и село на пол. В зале послышались истерические крики женщин.

Кот передал голову Фаготу, тот за волосы поднял ее и показал публике, и голова эта отчаянно крикнула на весь театр:

– Доктора!

– Ты будешь в дальнейшем молоть всякую чушь? – грозно спросил Фагот у плачущей головы.

(В более раннем варианте: «Ты будешь всякую чушь собачью [молоть] в другой раз?» [1] — грозно спросил Фагот).

– Не буду больше! – прохрипела голова.

– Ради бога, не мучьте его! – вдруг, покрывая гам, прозвучал из ложи женский голос, и маг повернул в сторону этого голоса лицо.

– Так что же, граждане, простить его, что ли? – спросил Фагот, обращаясь к залу.

– Простить! Простить! – раздались вначале отдельные и преимущественно женские голоса, а затем они слились в один хор с мужскими.

– Как прикажете, мессир? – спросил Фагот у замаскированного.

– Ну что же, – задумчиво отозвался тот, – они – люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны... ну, что ж... и милосердие иногда стучится в их сердца... обыкновенные люди... В общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их... – И громко приказал: — Наденьте голову.

Кот, прицелившись поаккуратнее, нахлобучил голову на шею, и она точно села на свое место, как будто никуда и не отлучалась.

И главное, даже шрама на шее никакого не осталось. Кот лапами обмахнул фрак Бенгальского и пластрон, и с них исчезли следы крови. Фагот поднял сидящего Бенгальского на ноги, сунул ему в карман фрака пачку червонцев и выпроводил со сцены со словами:

– Катитесь отсюда! Без вас веселей.[2]

 

Этот эпизод встречается и в более ранних редакциях романа, в частности, «Черный маг».

Начнем с толкования самого продуктивного исследователя творчества Булгакова Б. Соколова[3] (в точности то же самое можно прочесть в «Булгаковской энциклопедии» [4]:

 

В мнимой гибели Жоржа Бенгальского, которому кот Бегемот открутил голову, но потом, по просьбам милосердных зрителей, вернул ее на место, отразилась сцена столь же мнимого убийства Сократа, одного из персонажей «Метаморфоз» Апулея (II в.): «И, повернув направо Сократову голову, она (Мероя, убийца) в левую сторону шеи ему до рукоятки погрузила меч и излившуюся кровь старательно приняла в поднесенный к ране маленький мех, так чтобы нигде ни одной капли не было видно» (впоследствии Сократ благополучно оживает). Жоржу Бенгальскому Бегемот, «дико взвыв, в два поворота сорвал... голову с полной шеи», а потом, когда голова вернулась на место, все следы крови чудесным образом исчезли.

 

В чем же уважаемый профессор видит сходство этих двух эпизодов? Судя по его толкованию, – решающими являются два фактора: последующее воскрешение обоих персонажей и отсутствие крови. Правда, в романе Булгакова сначала «…кровь фонтанами из разорванных артерий на шее ударила вверх и залила и манишку и фрак». Но это как бы не принимается в расчет. Если, по Соколову, следы крови в итоге исчезли, то ее как бы и не было. Хотя о фонтанах крови написано прямым текстом. Тема бьющей фонтанами крови действительно очень важна, поэтому к ней мы обязательно вернемся позже. Непонятен и выбор «Метаморфоз», к которым обращается Б. Соколов, так как целиком фрагмент романа Апулея, о котором пишет толкователь, по существу не имеет ничего общего с текстом «Мастера и Маргариты»:

…Мероя (теперь я отгадал ее имя, так как описания Сократа и в самом деле к ней подходили) отвечает:

– Нет, его [Аристомена – товарища Сократа] оставим в живых, чтобы было кому горстью земли покрыть тело этого несчастного.

…повернув направо Сократову голову, она в левую сторону шеи ему до рукоятки погрузила меч и излившуюся кровь старательно приняла в поднесенный к ране маленький мех, так, чтобы нигде ни одной капли не упало. Своими глазами я это видел. К тому же (для того, думаю, чтобы ничего не опустить в обряде жертвоприношения) добрая Мероя, запустив правую руку глубоко, до самых внутренностей, в рану и покопавшись там, вынула сердце моего несчастного товарища. Горло его ударом меча было рассечено, и какой-то звук, вернее, хрип неопределенный, из раны вырвался, и он испустил дух. Затыкая эту разверстую рану в самом широком ее месте губкой, Пантия [сообщница Мерои] сказала:

– Ну, ты, губка, бойся, в море рожденная, через реку переправляться!

– После этого, отодвинув кровать и расставя над моим лицом ноги, они принялись мочиться, пока зловоннейшей жидкостью меня всего не залили. [5]

 

Заодно приведем и описания Сократа:

 

В таком отчаянном положении заворачиваю я к старой, но до сих пор еще видной собою кабатчице Мерое. Ей я рассказываю о причинах и долгой отлучки из дому, и страхов на обратном пути, и злосчастного ограбления. Она приняла меня более чем любезно, даром накормила хорошим ужином и вскоре, побуждаемая похотью, пригласила к себе на кровать. Тотчас делаюсь я несчастным, так как, переспав с ней только разочек, уже не могу отделаться от этой чумы. Все в нее всадил: и лохмотья, что добрые разбойники на плечах у меня оставили, и гроши, что я зарабатывал, как грузчик, когда еще сила была, – пока эта добрая женщина и злая судьба не довели меня до такого состояния, в каком ты меня только что видел.

– Ну, – говорю я, – вполне ты этого заслуживаешь и еще большего, если может быть большее несчастье, раз любострастные ласки и потаскуху потасканную детям и дому предпочел![6]

 

Чтобы окончательно внести ясность относительно текста, который приводит Соколов, считая его созвучным известному эпизоду романа «Мастер и Маргарита», постараемся выяснить значение имени Мерои – убийцы Сократа:

 

Мероэ (греч. Meróe, от древнего назв. Баруат), древний город в Судане, между 5 и 6-м порогами Нила (развалины Мероэ находятся в 5 км к С. от современного населённого пункта Кабушия), столица Куша (Мероитского царства) со второй половины 6 в. до н. э. Поселение на месте Мероэ возникло ещё в эпоху неолита. Возвышению Мероэ способствовали местонахождение города на скрещении караванных путей и расположенные рядом залежи железной руды. Около 330–340 н. э. Мероэ был завоеван Аксумским царством.[7]

 

Судя по всему, родиной Мерои является Судан; в этом фрагменте Апулей описывает часть ритуального убийства, распространенного в Восточной Африке. Именно поэтому, разрезав горло, она вынула из трупа сердце. В романе русского писателя М. А. Булгакова нет ничего похожего. Мы даже не сравниваем убийц Сократа (двух потаскух, с одной из которых он до этого переспал) с Фаготом и Бегемотом. В общем, убийство Сократа (отрезание головы) совершенно никак не ассоциируется с трюком, который совершил Бегемот с Жоржем Бенгальским.

Теперь посмотрим, как Апулей «оживляет» Сократа:

 

Мы шли уже довольно долго и восходящее солнце все освещало. Я внимательно и с любопытством рассматривал шею своего товарища, то место, куда вонзили, как я сам видел, меч. И подумал про себя: «Безумец, до чего же ты напился, если тебе привиделись такие странности! Вот Сократ: жив, цел и невредим. Где рана? Где губка? И где, наконец, шрам, такой глубокий, такой свежий?» Потом, обращаясь к нему, говорю:

– Недаром опытные врачи тяжелые и страшные сны приписывают обжорству и пьянству! Вчера, к примеру, не считал я кубков, вот и была у меня жуткая ночь с ужасными и жестокими сновидениями – до сих пор мне кажется, будто я весь залит и осквернен человеческой кровью!

На это он, улыбнувшись, заметил:

– Не кровью, а мочой! А впрочем, мне и самому приснилось, будто меня зарезали. И горло болело, и казалось, Само сердце у меня вырывают: даже теперь дух замирает, колени трясутся, шаг нетверд, и хочется для подкрепления съесть чего-нибудь.[8]

 

Происшедшее с ними очень похоже на кошмарный сон – нет никаких свидетелей и свидетельств того, что это была явь. В «Варьете» это представление, сеанс черной магии, который проводится в присутствии нескольких сотен зрителей. Иначе говоря, это демонстрация черной магии, которая происходит в реальности. Мы так подробно разбираем содержание источника, приведенного Б. Соколовым, чтобы показать, что вырванный из контекста эпизод никогда не может служить доказательством гипотезы. Обо всех несоответствиях толкователь либо умышленно умалчивает, либо маскирует их собственными домыслами, либо просто сам не ведает, что творит.

Теперь обратимся к другому толкованию этого эпизода в исполнении И. Белобровцевой и С. Кульюс:

 

…мотив обезглавливания глубоко укоренен в мировой культуре. Остроумный анализ функции мотива отрезанной или оторванной головы в «Мастере и Маргариты» американские литературоведы Б. А. Битти и Ф. У. Пауэлл, считающие этот образ символом «безголового» <т.е. абсурдного> общества», каковыми изображены в романе и Москва и Ершалаим (Beatie, Powell 1981). В древних главах в видении Понтия Пилата появляется голова императора Тиберия; характерно, что Булгаков, сам страдавший жестокими приступами мигрени, предпочел дать своему персонажу говорящее название болезни – гемикрания, что в переводе означает «полголовы»

Более частым этот мотив становится в московском сюжете романа, где, кроме отрезанной головы Берлиоза, есть еще оторванная котом и возвращенная на место голова конферансье Жоржа Бенгальского; упоминается голова Адама (т.е. череп) на пиратском флаге, под которым ходил директор ресторана Арчибальд Арчибальдович. Наконец, сообщается об исчезнувшей после сеанса Воланда «головке» Варьете. Таким образом, мотив отрезанной головы, по мнению исследователей, делается «центральным символом» романа.

Любопытна и булгаковская игра вполне метафорического призыва оторвать голову.[9]

 

Здесь высказано довольно много мыслей: отчасти вполне здравых, отчасти спорных, но некоторые из них просто вызывают недоумение. Начнем с последних, чтобы впоследствии к ним никогда не возвращаться и не тратить на них время.

 

…Остроумный анализ функции мотива отрезанной или оторванной головы в «Мастере и Маргариты» американские литературоведы Б. А. Битти и Ф. У. Пауэлл, считающие этот образ символом «безголового» <т.е. абсурдного> общества», каковыми изображены в романе и Москва и Ершалаим (Beatie, Powell 1981)…

 

Опустим очень сложное научное выражение «анализ функции мотива отрезанной или оторванной головы», так как психологу-аналитику, постоянно работающему с мотивацией, понять эту «функцию мотива» оказалось не под силу. Когда на практике занимаешься выяснением сознательной или неосознанной мотивации человека, то никогда не задаешь себе вопроса о ее функции. Мотивация развивает побуждение, потом желание, намерение и, в конечном счете, деятельность. Что касается «функции мотива отрезанной или оторванной головы» в литературном произведении, то она может быть настолько разной, а самое главное – недоказуемой, что остается лишь развести руками. Мы уже писали, что бумага стерпит все, в том числе и любые «функции мотива», – никому не хочется в это серьезно вникать – все равно ничего не докажешь. Как известно, критерием истины в основном является практика. Ошибка в мотивации пациента обойдется аналитику в копеечку; серьезно пострадают его имя и репутация. А в данном случае сойдет все, даже ссылка на американских литературоведов. И все же чуть позже мы скажем несколько слов об «анализе функции мотива отрезанной или оторванной головы» в романе «Мастер и Маргарита».

В отношении американских «литературоведов» добавим еще несколько слов. За последние двадцать лет ничто не вызывало у нас такого искреннего смеха, как чтение перевода на английский язык какого-нибудь произведения Достоевского. Оставим в покое бедных американских литературоведов, читающих Булгакова на английском языке: они что-то поняли, написали на своем же английском языке для своих англоговорящих читателей статью о русской литературе – и на здоровье! Кто из этой статьи что понял, нас в общем-то не касается. Но как могут русскоязычные литературоведы ссылаться на авторов, которые не являются носителями русского языка и не понимают сотой, даже тысячной доли разных тонкостей, контекстов, подтекстов… которые, наконец, просто не знают русскую литературу так, как ее знал советский пятиклассник, – вот это совершенно непонятно. Неужели самим авторы не знают (которые, мы надеемся, читали Салтыкова-Щедрина), что символ «безголового» <т.е. абсурдного> общества» в русской литературе существует давным-давно. Если кто-то из современных носителей русского языка это забыл, мы напомним: в частности, это город Глупов в «Истории одного города». И подходящая глава о безголовом градоначальнике там тоже есть. Она называется «Органчик». Впрочем, к этой главе мы чуть позже вернемся. И заканчивая с выражением нашего, очень искреннего, недоумения, заметим, что мы пишем статью в расчете на читателей – носителей русского языка. «Головастые» англоязычные правду про себя и про нас слушать не любят и не умеют. Их этому не учат. Поэтому тех, кто ее почему-то понимает, там крайне мало.

Посему ссылки на иностранных литературоведов, не являющихся носителями русского языка, в дальнейшем мы просто не будем принимать во внимание. Это не технические характеристики нового айфона, и не динамика показателей на бирже, а русская литература. В отличие от них мы видим разницу в предмете обсуждения, а они со своей примитивной «американской символикой» – нет. А на нет и суда нет.

Что же касается головы Тиберия в видении Пилата, то на эту тему можно размышлять сколько угодно. Но, пожалуй, будет лучше посмотреть на эту тему прекрасный фильм Луиса Бунюэля «Тристана» с Катрин Денёв и Фернандо Реем. Впечатляющий эпизод с головой дяди в этом фильме, несомненно, является ключевым. А в романе Булгакова внешне похожий эпизод все же остается второстепенным. Разумеется, ему тоже нужна точная интерпретация, но она выходит за рамки нашего обсуждения, как и упоминание о голове Адама на пиратском флаге.

 

 

Рис.1. Голова дона Педро в видении Тристаны. Кадр из фильма Луиса Бунюэля «Тристана» (1970)

 

Теперь несколько слов о головной боли. В психологии известен феномен переноса, который заключается в бессознательном перенесении человеком своего эмоционального отношения с одного субъекта на другого. В психологии известен и другой феномен, когда человек сознательно приписывает черты и свойства одного субъекта другому. Он называется каузальной атрибуцией. Есть еще один феномен, который состоит в том, что человек на ком-то или на чем-то отыгрывает свои физиологические или психологические проблемы. Этот процесс так и называется невротическим отыгрыванием. В романе Булгакова у Понтия Пилата жутко болит голова. Сам Булгаков страдал сильными мигренями. Авторы концепции о переносе автором своей головной боли утверждают, что при написании романа имел место какой-то из этих процессов, либо некая их совокупность. Такое утверждение вполне правдоподобно, однако оно не поддается проверке, а потому так и остается гипотезой. Одной – среди очень многих, которые ни в чем ей не уступают. Но становится как-то неловко, когда авторы пытаются усмотреть какую-то ассоциативную связь между больной головой Пилата или Булгакова и оторванной Бегемотом головой Жоржа Бенгальского. Неужели можно писать всерьез писать о наличии такой связи?

Отрезанная трамваем голова Берлиоза, как и весь этот эпизод в целом, заслуживают отдельного и самого пристального рассмотрения. Но и здесь, на наш взгляд, между этим эпизодом и трюком с отрыванием головы Жоржу Бенгальскому нет никакой связи: ни смысловой, ни ассоциативной. По крайней мере, в процессе нашего анализа этого эпизода прояснятся некоторые существенные детали, которые никак не связываются в единый мотив «функции мотива отрезанной или оторванной головы». Чуть ниже на примере другого произведения другого автора мы покажем присутствие такого мотива. Таким образом, у читателя будет возможность сопоставить эти два случая. При этом мы твердо убеждены в том, что «мотив отрезанной или оторванной головы» ни в коем случае не является мотивом романа «Мастер и Маргарита».

Чтобы продемонстрировать, что мы имеем в виду под «функцией мотива отвисшей или отрубленной головы», в качестве примера приведем поэму Сергея Есенина «Пугачев»[10]. Возьмем из нее фрагменты, из которых видно, как Есенин красной нитью проводит этот мотив через всю поэму:

 

Не удалось им на осиновый шест
Водрузить головы моей парус.

 

Отчего, словно яблоко тяжелое,
Виснет с шеи твоя голова?

 

Не скосили, как ромашке, головы.
Но теперь как будто пробудились…

 

Видишь, как под усмирителей меч
Прыгают кошками желтыми
Казацкие головы с плеч…

Ваши головы колосьями нежными
Раскачивал июльский дождь.

 

Идет отомстить Екатерине,
Подымая руку, как желтый кол,
За то, что она с сообщниками своими,
Разбив белый кувшин
Головы его,
Взошла на престол.

 

Я ж хочу научить их под хохот сабель
Обтянуть тот зловещий скелет парусами
И пустить его по безводным степям,
Как корабль.

 

А за ним
По курганам синим
Мы живых голов двинем бурливый флот.

 

Лучше здесь всем им головы скверные
Обломать, как колеса с телег.

 

Эту голову с шеи сшибить нелегко.

 

Даже дождь так не смог бы траву иль солому высечь,
Как осыпали саблями головы наши они.

 

Суслики в поле притоптанном стонут,
Обрызгивая мертвые головы, как кленовые листья, грязью?

 

Не пора ли тебе, Емельян, сложить
Перед властью мятежную голову?!

 

Там какой-то пройдоха, мошенник и вор
Вздумал вздыбить Россию ордой грабителей,
И дворянские головы сечет топор —
Как березовые купола.

 

 

Рис. 2. Плаха с топором и колесом для четвертования (справа). Кадр из фильма И. Фридберга «Прогулка по эшафоту» (1992).

 

С учетом небольшого объема поэмы таких фрагментов оказалось совсем немало с учетом того, что подобная судьба постигла и многих исторических лиц. В частности, сподвижнику Пугачева Хлопуше отрубили голову и после казни установили на шесте на центральной площади Оренбурга. Самого Емельяна Пугачева четвертовали, голову воткнули на кол, части тела разнесли по четырем частям города и положили на колеса, а после там же сожгли. Вместе с Пугачевым к четвертованию был приговорен и Афанасий Перфильев, которому Пугачев пожаловал звание «генерал-аншефа». Еще три главаря восставших М. Шигаев, Т. Подуров и В. Торнов были приговорены к повешению, а И. Зарубин – к отсечению головы, причем Чику-Зарубина должны были казнить в Уфе, осаду которой он вел.

Все перечисленное выше позволяет нам выдвинуть гипотезу о наличии в данной поэме Есенина «функции мотива отвисшей или отрубленной головы». Никто не знает, насколько глубоко у самого автора жила мысль о самоубийстве. Доподлинно нам известен лишь факт: в декабре 1925 года его нашли повешенным в гостиничном номере. Таким образом, к нашей гипотезе можно добавить: вероятно, «функция мотива» присутствовала и у самого автора.

Теперь зададим вполне резонный вопрос: присутствует ли нечто похожее в романе Булгакова «Мастер и Маргарита»?

На этот вопрос мы однозначно отвечаем: нет. По крайней мере, пока не нашлось литератора, который приравнял бы мигрень к отсечению головы. Что касается головной боли Булгакова, то мы о ней уже писали. А как известно, болит лишь то, что живо. Но никто не гарантирует, что в ближайшем будущем найдутся такие литературоведы, которые вывернут все наизнанку и виртуально докажут обратное. А пока нам приходится с грустью констатировать, что «функция мотива отрезанной или оторванной головы» в «закатном» романе – это, мягко говоря, домыслы современных литераторов, а их анализ…

Мы поставили многоточие, потому что анализ собственных псевдонаучных вымыслов и фантазий никак не поддается определению. Психоаналитики худо-бедно научились (или считают, что научились) анализировать фантазии своих пациентов. При этом надо отдать должное самим психоаналитикам: самые талантливые их них абсолютно уверены в том, что вымыслом является и сам анализ фантазий.[11] Правда, психоаналитики никогда не называли свою деятельность научной. Но все потуги назвать «научным» анализ собственной «научной» фантазии вызывает искреннее сожаление. Оно относится и к тем, кто считает отсеченную голову «центральным символом романа».

Мы почти полностью разобрали толкование данного эпизода С. Белобровцевой и С. Кульюс. Если в случае Б. Соколова нам не удалось обнаружить вообще ни одной мысли, то в данном случае мысли присутствуют, хотя в своем подавляющем большинстве вызывают серьезное недоумение. Но, как всегда, чтобы найти «золотое зернышко», нужно перевернуть горы навоза. И мы его нашли. Вот оно: «…любопытна и булгаковская игра вполне метафорического призыва оторвать голову». Но как это бывает всегда при исследовании нами литературной критики произведений Булгакова, сказав «А», литературоведы почему-то останавливаются и не говорят «Б», уже не говоря о «В» и т.д.

Если вернуться к строкам поэмы Есенина, можно увидеть, насколько метафоричен в его поэме «мотив отрубленной головы». Но с другой стороны, Есенин пишет о реальном обезглавливании. Метафорична лишь форма есенинского стиха.

В нашем случае Булгаков обыгрывает один из многочисленных фразеологизмов, существующих в русском языке, в котором употребляется слово «голова». Приведем некоторые из них:

 

ломать голову

не снести головы (двусмысленность)

поплатиться головой

снять голову (с плеч)

отвернуть или оторвать голову

головотяпство

во главе

вылетело из головы

морочить голову

как снег на голову

голова на плечах

с головы до пят

пустая голова

бежать сломя голову

голова садовая

очертя голову

обухом по голове

ломать голову

потерять голову

без царя в голове

дать голову на отсечение

ветер в голове

голова идет кругом

голова пухнет

держать в голове

дурная голова

вскружить голову

высоко держать голову

вылетело из головы

голова, два уха

дырявая голова

выдать с головой

выбросить из головы

 

Разумеется, приведенный нами перечень нельзя назвать полным, но даже приведенных здесь примеров вполне достаточно, чтобы убедиться: эти выражения метафоричны по содержанию и никогда не воспринимаются буквально. «Потерять голову» – значит растеряться, «вылетело из головы» – значит, человек это забыл, – и т.д. В этом смысле обещать «оторвать человеку голову» – значит, угрожать жестоко с ним расправиться.[12]

Но Булгаков выходит за рамки метафоры: в романе подручные Воланда воспринимают буквально эту очень распространенную метафору. И Бегемот буквально отворачивает голову Жоржу Бенгальскому. Иначе говоря, читатель попадает в сказочную или магическую реальность, существующую на фоне повседневной бытовой реальности. В этом переплетении магической и исторической реальности как раз и заключается одна из ключевых особенностей романа «Мастер и Маргарита». В данном случае чудеса происходят на сеансе черной магии, но этот сеанс – лишь демонстрация (в том числе и читателю) еще одной – сказочной или магической реальности, которой пропитан «закатный» роман. О возможных мотивах введения Булгаковым этой реальности мы подробнее поговорим в другой статье, а здесь лишь констатируем ее присутствие. При этом обратим особое внимание на следующую, очень важную особенность. Как правило, переход от буквальной или исторической реальности в символическую осуществляется с помощью метафоры. Метафора (от др.-греч. μεταφορ? – «перенос», «переносное значение») – слово или выражение, употребляемое в переносном значении, в основе которого лежит неназванное сравнение предмета с каким-либо другим на основании их общего признака. Но Булгаков применяет прямо противоположный прием: он переводит читателя в сказочную, магическую, символическую реальность через буквальное понимание метафорического фразеологизма. Такой прием встречается очень редко, но, применив его, Булгаков не только на двести процентов использовал «функцию мотива» и в очередной раз раздвинул для восприятия читателя рамки обыденного, но и создал великолепную основу, позволяющую и дальше изящно переплетать эти две реальности. Оставшуюся часть этого раздела мы посвятим подробному исследованию этой основы.

Начнем с того, что изначально голову конферансье отрывал не кот, а собака:

 

Во-первых, весь состав служащих отравил жизнь Осипу Григорьевичу, расспрашивая, что он пережил, осматривали шею Осипа, но шея оказалась как шея – безо всякой отметины... Осип Григорьевич сперва злился, потом смеялся, потом врал что-то о каком-то тумане и обмороке, потом врал, что голова у него осталась на плечах, а просто Воланд его загипнотизировал и публику, потом удрал домой. Рибби уверял всех, что это действительно гипноз и что такие вещи он уже двадцать раз видел в Берлине. На вопрос, а как же собака объявила: «Сеанс окончен»? – и тут не сдался, а объяснил собачий поступок чревовещанием. Правда, Нютон сильно прижал Рибби к стене, заявив клятвенно, что ни в какие сделки с Воландом он не входил, а между тем две колоды отнюдь не потусторонние, а самые реальнейшие тут налицо. Рибби наконец объяснил их появление тем, что Воланд подсунул их заранее.[13]

 

Этот отрывок из ранней версии романа «Черный маг», которая датируется 1928-1929 гг. Видимо, автор еще не расстался со своей творческой фантазией, которая легла в основу его повести «Собачье сердце». Как известно, эта повесть тогда не была напечатана, зато была конфискована НКВД и возвращена Булгакову через Горького только после высылки Троцкого в начале 1929 года. Тема «собаки» и «собачьего сердца» чрезвычайно интересна, и мы надеемся рассмотреть ее подробнее при анализе этой повести Михаила Булгакова.

Теперь мы вплотную займемся «функцией мотива». Начнем с Маяковского, который был вообще всегда настроен на воинственный лад, но почему-то особенно не любил канареек, считая их символом обывательской пошлости. Еще в начале 20-х годов он писал:

 

Маркс со стенки смотрел, смотрел...
И вдруг
разинул рот,
да как заорет:
«Опутали революцию обывательщины нити.
Страшнее Врангеля обывательский быт.
Скорее
головы канарейкам сверните –
чтоб коммунизм
канарейками не был побит!»[14]

 

В отношении обезглавливания (в прямом и переносном смысле) горлан-главарь остался верен себе и в конце 20-х годов; в частности, в пьесе «Клоп» (1929) есть такой неласковый пассаж:

 

Р о з а л и я П а в л о в н а
Вы слышали, что он сказал? Головку [сельди] отрезать. Это вам головку отрезать, гражданин Баян, ничего не убавится и ничего не стоит, а ей отрезать головку стоит десять копеек на киле. Ну! Домой! Мне очень нужен профессиональный союзный билет в доме, но дочка на доходном предприятии – это тоже вам не бык на палочке.[15]

Встречаются у рупора революции и другие, не менее грозные, даже садистские стихи на ту же тему. Маяковского уже не устраивает просто срубить вражью голову, ему хочется ее спилить:

Чтоб вражьи головы спиливать с плеч
Хвостатой сияющей саблей.[16]

Судя по всему, к этому времени успели свернуть голову не всем канарейкам, так как друг Маяковского Валентин Катаев уже в 1927 году пишет об этих самых пошлых обывательских канарейках в своем водевиле «Квадратура круга», а осенью следующего года в Московском Художественном театре состоялась его премьера. Один из героев этой пьесы, Вася, тоже не любит всякой атрибутики мещанства. Правда при всей своей нелюбви к ней все же не призывает свернуть канарейкам головы:

 

В а с я. Ну, все-таки... Занавесочки там пойдут всякие, канарейки в клетке... То, се...

 

Далее, в 1927 году в США выходит классический немой фильм ужасов, поставленный по пьесе Джона Уилларда, который называет «Кот и канарейка» («Cat and the Canary, The»).[17] В частности, в этом фильме действует опасный маньяк по кличке «Кот», сбежавший из соседней психиатрической лечебницы. У этого маньяка такая кличка потому, что он разрывает своих жертв на части как канареек. Видимо, в таком отношении к людям маньяка-убийцы есть что-то общее с отношением главного пролетарского поэта к канарейкам. Разумеется, этот фильм не мог пройти мимо ни Катаева, ни Булгакова. Однако вернемся к «Квадратуре круга». В частности, в пьесе есть следующий диалог-пародия на мещанскую пошлость:

 

Л ю д м и л а. Котик... Ты меня любишь?

В а с я. На все сто процентов!

Л ю д м и л а. Так поцелуй меня в носик!

 

Л ю д м и л а. Куда же ты, котик?

В а с я (уходя). Тебя не спросился.

Л ю д м и л а. Котик, погоди! Ну, давай помиримся. (Бежит за ним.)

Котик! Ну, поцелуй меня в носик!

В а с я. Черта лысого! Пусть тебя целует в носик дедушка-выдвиженец. (Уходит, хлопая дверью.)

 

Л ю д м и л а (вбегает, хохоча). Котик, поцелуй меня в носик!

А б р а м. А это этично? (Целует.) Или, может быть, не этично? (Целует.)

В а с я. Паршивый ренегат! И главное – в моем галстуке.

Л ю д м и л а. Котик, скажи «мяу».

Ф л а в и й. Смотрите, Абрамчик уже сделался котиком!

Л ю д м и л а. Ну?

А б р а м. Мяу!

В а с я (грозно). Мяу!

В с е х о р о м. Мяу!

 

В а с я (Абраму, юмористически). Котик, скажи своей кошечке «мяу».

А б р а м (солнечно). Мяу!..

 

А б р а м. Не говори мне про Ваську. Когда мне говорят про Ваську, я ему хочу голову оторвать. Что Васька? [18]

 

На наш взгляд, сюжет этой пьесы не заслуживает особого внимания, чего нельзя сказать об отдельных репликах. Во-первых, на сцене появляется еще один символ мещанской пошлости – «котик» и знаменитое: «Котик, поцелуй меня в носик!» Причем «котик» Абрам хочет «оторвать голову» «котику» Васе. При тех интересных отношениях, которые существовали в то время между Катаевым и Булгаковым, собака, едва появившись в первой версии романа, практически сразу и уже навсегда превращается в Кота. Причем, Кот стал магическим существом, буквально воспринимающим метафорическую фразу «голову ему оторвать». И, как известно, вполне успешно справляется с этой задачей.

Надо сказать, что выражение «оторвать голову» в текстах Валентина Катаева того времени встречается не раз и не два. Так, в фельетоне «Дорогие патроны» мы встречаем этот же оборот: «Я тебе сейчас голову оторву!»[19] Он же несколько раз присутствует в хорошо известном романе «Время вперед» (1932), по которому в 1965 году к 50-летию Октябрьской революции был поставлен фильм:

 

– Товарищ прораб, – сказал Мося плачевно и вместе с тем развязно. Товарищ прораб, пусть мне больше никогда не видеть в жизни счастья... Мордой об дерево... Я извиняюсь... Но – это же факт!.. Даю триста пятьдесят, и если хоть на один замес меньше – рвите с меня голову...

 

И еще:

 

– Как это не может? Ого! Триста пятьдесят замесов. Оторвите мне голову.[20]

 

А в катаевской повести «Растратчики» (1925) присутствует теневой персонаж конферансье Жоржик:

 

…Жоржика знаешь? Ну, как же, конферансье, известный арап. Он этот трест и устроил. Завел там, в особняке, буфет с напитками, тапера, оркестр, фокстрот, посадил у входа в лавочку кассиршу, сообразил девятку, пульку, чуть ли не рулетку и возит туда дураков-иностранцев — весь царизм показывает им по пятьдесят рублей в долларах с рыла. Тем, конечно, интересно посмотреть, как и что. Еще бы. А там их куют, как тех лошадей. Вчера из одних немцев двести червонцев, например, выдоили. А сегодня этих двух повезли. Теперь им вата-блин. Пока не разденут, до тех пор не выпустят. Это уж факт.[21]

 

Однако вернемся к десятнику Мосе Вайнштейну. Как известно, Мося – это сокращенное имя Моисей. Еврейская (немецкая) фамилия Вайнштейн является очень распространенной и дословно переводится с немецкого как «винный камень» (Wein – вино, Stein – камень). Поскольку до XIX века одним из основных занятий евреев было винокурение, она, конечно же, происходит от родовой профессии. В нашем случае нелишне знать, что представляет собой винный камень. Винный камень – это кристаллический осадок, выпадающий при производстве вина при спиртовом брожении, выдержке и обработке. При этом процессе концентрация винного камня становится выше точки насыщения и при понижении температуры или сотрясении он выпадает в осадок. Итак, винный камень – эта некая твердая субстанция, выпадающая в осадок при брожении вина.

 

 

 

По мере возможности мы стараемся приводить логические доводы или текстологические доказательства и не злоупотреблять символикой бессознательного. Но в данном случае сделаем исключение и обратимся к бессознательному. В 1931-32 годах, когда Катаев писал «Время вперед!», у Булгакова уже вполне сформировалась идея об отрывании головы конферансье.

С другой стороны, выпадение винного камня (Вайнштейн) ассоциируется с падающей отрубленной головой. Мося был десятником. А в древнем Риме в случае бегства целого отряда с поля битвы каждого десятого солдата казнили огрублением головы.[22] Далее, как известно, ветхозаветный Бог Израиля дал Моисею для своего народа Десять Заповедей (возможно, именно поэтому Катаев «назначил» Мосю десятником?!) К тому же Мося, в отличие от Абрама в «Квадратуре круга» сам предлагает, чтобы ему оторвали голову. Таким образом, этот катаевский персонаж в силу должности имени, фамилии и текста, которыми наделил его автор, несет в себе мотив обезглавливания. В данном случае тема обезглавливания принимает латентную, бессознательную форму (возможно, лишь частично), которая не может служить научным доказательством, но нельзя не обращать внимания на этот важный психологический факт.

Мы провели беглый обзор катаевских произведений и выделили образ десятника Моси из романа «Время вперед!», чтобы показать: творчество Валентина Катаева не могло не повлиять на Булгакова и, соответственно, на мотив обезглавливания в романе «Мастер и Маргарита». Но прежде чем рассматривать влияние на этот мотив творчества других писателей, обратимся к одному весьма важному историческому факту.

 

 

Рис. 4. Лазарь Моисеевич Каганович

 

В это время в Москве появился Лазарь Моисеевич Каганович. В начале 1930 года Каганович стал первым секретарем Московского областного, а затем и городского комитетов партии, а также полноправным членом Политбюро ЦК ВКП(б). За успехи в развитии сельского хозяйства Московской области был награжден Орденом Ленина. Первая половина 30-х годов – время наибольшей власти Кагановича. В 1935 г. Каганович непосредственно руководил работой по составлению генерального плана реконструкции Москвы и архитектурного оформления «пролетарской столицы». Возглавлял строительство первой очереди Московского метрополитена.

Конечно, Кагановича звали не Моисеем; Моисеевич – было только его отчеством. Но, во-первых, все равно возникает ассоциация с этим именем. Во-вторых, его звали Лазарем, а это евангельское имя прямо связано с темой смерти и воскрешения. В-третьих, в этом эпизоде Булгаков делает очень интересный намек на Кагановича:

 

– Так, так, так, – отозвался Фаланд, – я, как ты знаешь, давненько не видел москвичей... Признаться, некогда было... Надо сказать, что внешне они сильно изменились, как и сам город, впрочем... Не говорю уже о костюмах... Но появились эти трамваи, автомобили...

– Троллейбусы! – подсказал Фагот.

– Да... да...[23]

 

Дело в том, что имя Кагановича носил не только Московский метрополитен (1935–1955), а затем, до 1957 года, станция «Охотный ряд». В его честь первый советский троллейбус имел марку «ЛК».

 

 

Рис. 5. Первый троллейбус ЛК-1

 

ЛК-1 (назван в честь Лазаря Кагановича) – первый советский троллейбус. 15 ноября 1933 года в 11 часов утра ЛК-1 под номером 2 вышел в свой первый рейс по Москве. Опытные ЛК-1 с номерами 1 и 2 были построены к ноябрю 1933 года. ЛК-2 с номерами от 3 до 8 были выпущены к январю 1934 года, а номер 9, грузовой, весной 1934 года.[24]

 

Поэтому Фагот подсказывает не только Воланду, но и нам, на что намекает Булгаков: отчасти прототипом Жоржа Бенгальского является московский градоначальник Лазарь Каганович. Интересно, что этот евангельский мотив заметила Т. Поздняева, но, как часто бывает, она переключилась с главного мотива на второстепенный:

 

Возвращение головы Жоржу Бенгальскому можно рассматривать как соперничество с чудом Христа, вернувшего стражнику отсеченное Петром ухо. На эту мысль наталкивает и сближение временный пластов: чудо со стражником было совершено в четверг, в момент ареста Христа. Воланд как бы стремится превзойти это чудо, приставляя к шее конферансье оторванную голову.[25]

 

Чтобы было понятно, о чем идет речь, мы полностью приведем этот фрагмент из Евангелия от Луки (так как он полностью присутствует не во всех Евангелиях):

 

Бывшие же с Ним, видя, к чему идет дело, сказали Ему: Господи! не ударить ли нам мечом?
И один из них ударил раба первосвященникова, и отсек ему правое ухо.
Тогда Иисус сказал: оставьте, довольно. И, коснувшись уха его, исцелил его. (Лк. 22:49-51)

 

Вообще говоря, между отсечением уха и отсечением головы есть принципиальная разница. И Воланд никого не стремился превзойти, потому что он – Сатана, а значит, всесилен. В который раз мы сталкиваемся с не самыми удачными домыслами интерпретатора. В первом случае человек лишается уха, во втором – жизни. С точки зрения чудесного воскрешения Жоржа Бенгальского в данном случае больше подходит мифологема о воскрешении Лазаря (которого, правда, никто не обезглавливал):

 

По дороге к гробнице Лазаря Иисус заплакал, и иудеи, видевшие это, говорили: «смотри, как Он любил его». Когда подошли к пещере, в которой был погребен Лазарь, и отвалили от нее камень, Иисус стал молиться:

Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал Меня. Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня; но сказал [сие] для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня. Сказав это, Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. (Ин.11:41-43)

 

После этих слов из пещеры вышел воскресший Лазарь, «обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами». Иисус повелел развязать его.

Повторяем, несмотря на то, что Лазарю никто не отворачивал голову, его воскрешение, и особенно, слова Иисуса «Лазарь! Иди вон!» очень хорошо перекликаются с концовкой эпизода с оживлением конферансье.

В подтверждение нашей версии приведем еще один факт. Если в самой ранней версии романа речь шла о троллейбусах, и это совершенно не случайно:

 

– Так, так, так, – отозвался Фаланд, – я, как ты знаешь, давненько не видел москвичей... Признаться, некогда было... Надо сказать, что внешне они сильно изменились, как и сам город, впрочем... Не говорю уже о костюмах... Но появились эти трамваи, автомобили...

– Троллейбусы! – подсказал Фагот.

– Да... да...[26]

 

…то в следующих версиях из этого диалога «троллейбусы» исчезли:

 

Надо сказать, что внешне горожане сильно изменились, как и сам город, впрочем. О костюмах нечего и говорить, но появились эти... как их... трамваи, автомобили и...

– Автобусы, – угодливо согнувшись, подсказал Фагот.[27]

 

– Ты прав. Горожане сильно изменились... внешне, я говорю, как и сам город, впрочем. О костюмах нечего уж и говорить, но появились эти... как их... трамваи, автомобили...

– Автобусы, – почтительно подсказал Фагот.[28]

 

Наше исследование не исчерпывается темой московского градоначальника Лазаря Кагановича как одного из прототипов Жоржа Бенгальского. Нельзя не вспомнить те времена, когда градоначальника называли городским головой, а русский писатель Салтыков-Щедрин писал свою великолепную книгу «История одного города». В этой книге есть глава «Органчик» – о градоначальнике, у которого была съемная голова. Приведем из нее небольшой фрагмент:

 

Но как ни строго хранили будочники вверенную им тайну, неслыханная весть об упразднении градоначальниковой головы в несколько минут облетела весь город… В клубе, вечером, все наличные члены были в сборе. Волновались, толковали, припоминали разные обстоятельства и находили факты свойства довольно подозрительного. Так, например, заседатель Толковников рассказал, что однажды он вошел врасплох в градоначальнический кабинет по весьма нужному делу и застал градоначальника играющим своею собственною головою, которую он, впрочем, тотчас же поспешил пристроить к надлежащему месту. Тогда он не обратил на этот факт надлежащего внимания, и даже счел его игрою воображения, но теперь ясно, что градоначальник, в видах собственного облегчения, по временам снимал с себя голову и вместо нее надевал ермолку, точно так как соборный протоиерей, находясь в домашнем кругу, снимает с себя камилавку и надевает колпак…[29]

 

Постепенно выяснилось, что сломанный механизм в голове градоначальника периодически чинит часовых дел мастер Василий Байбаков. Иначе говоря, градоначальник представляет собой заводную механическую куклу, умевшую говорить на два разных лада. В романе Булгакова присутствуют и намеки на Органчика, но они не столь крамольны и не так заметны, поэтому остались почти во всех версиях романа. В частности, в этом фрагменте часто употребляется слово «аппаратура» (механизм) и конферансье всегда улыбается «младенческой» улыбкой.

 

 

Рис. 6.
Органчик. М. Е. Салтыков-Щедрин «История одного города».
Иллюстрация С. Лемехова

 

– Ну, меня, конечно, не столько интересуют эти автобусы, телефоны и прочая...

– Аппаратура, – угодливо подсказал клетчатый.[30]

 

Если про аппаратуру уже все более-менее понятно, то «младенческая улыбка» скорее всего появилась из следующего фрагмента:

 

…Другой заседатель, Младенцев, вспомнил, что однажды, идя мимо мастерской часовщика Байбакова, он увидал в одном из ее окон градоначальникову голову, окруженную слесарным и столярным инструментом. Но Младенцеву не дали докончить, потому что, при первом упоминовении о Байбакове, всем пришло на память его странное поведение и таинственные ночные походы его в квартиру градоначальника…[31]

 

Обратим внимание, что не только прозвище Органчик, но и само имя градоначальника Дементий Варламович Брудастый также является говорящим. Имя Дементий является производным от латинского слова dementio (лат) – безумствовать, быть сумасшедшим. В интернете можно часто увидеть, что имя Дементий произошло от латинского слова «укрощающий», «усмиряющий», но всякий раз источник отсутствует. Зато слово деменция – слабоумие известно каждому кличническому психологу и психиатру. Варлам – мужское русское имя, вероятно, халдейского происхождения («бар + лахам» – «сын + хлеб, пища»; греч. Βαρλα?μ). И наконец, фамилия Брудастый является производной немецкого слова Bruder – брат. Если перечитать это повествование о городе Глупове, то имя градоначальника (Слабоумный) уже не вызывает никакого удивления. Более того, Щедрин прямо пишет о том, что в отношении странностей градоначальника глуповцы консультировались непосредственно у врача:

 

…Призвали на совет главного городового врача и предложили ему три вопроса: 1) могла ли градоначальникова голова отделиться от градоначальникова туловища без кровоизлияния? 2) возможно ли допустить предположение, что градоначальник снял с плеч и опорожнил сам свою собственную голову? и 3) возможно ли предположить, чтобы градоначальническая голова, однажды упраздненная, могла впоследствии нарасти вновь с помощью какого-либо неизвестного процесса?...[32]

 

Что касается фамилии, то в конце истории она тоже становится понятной. Салтыков-Щедрин использует мотив двойника: у Брудастого появляется брат-близнец:

 

И Бог знает, чем разрешилось бы всеобщее смятение, если бы в эту минуту не подъехала к бунтующим телега, в которой сидел капитан-исправник, а с ним рядом… исчезнувший градоначальник!

На нем был надет лейб-кампанский мундир; голова его была сильно перепачкана грязью и в нескольких местах побита. Несмотря на это, он ловко выскочил с телеги и сверкнул на толпу глазами.

– Разорю! – загремел он таким оглушительным голосом, что все мгновенно притихли…

…Не успели обыватели оглянуться, как из экипажа выскочил Байбаков, а следом за ним в виду всей толпы оказался точь-в-точь такой же градоначальник, как и тот, который, за минуту перед этим, был привезен в телеге исправником! Глуповцы так и остолбенели.

Голова у этого другого градоначальника была совершенно новая и притом покрытая лаком. Некоторым прозорливым гражданам показалось странным, что большое родимое пятно, бывшее несколько дней тому назад на правой щеке градоначальника, теперь очутилось на левой.

Самозванцы встретились и смерили друг друга глазами. Толпа медленно и в молчании разошлась.

 

В своих более ранних произведениях Булгаков сам использует этот мотив; в частности, в «Дьяволиаде» (1923) есть два брата-близнеца Кальсонера, у которых главный герой Коротков является подчиненным. В «Дьяволиаде» тоже присутствует мотив оторванной головы, но в несколько скрытой форме:

 

…Коротков и с хрустом давил чертовы коробки, смутно мечтая, что он давит голову Кальсонера.[33]

 

Таким образом, в романе «Мастер и Маргарита» Булгаков снова возвращается к Салтыкову-Щедрину, но уже на другом уровне. Если в «Дьяволиаде» сатанинские братья-близнецы Кальсонеры сводили с ума и уничтожали своего подчиненного «маленького человека» Короткова, то в романе появляется высшая сила в образе Воланда и его подручных, которая легко воплощает в жизнь мечты «покойного» Короткова.

В завершении обсуждения роли Салтыкова-Щедрина в создании Булгаковым сцены с отрыванием головы конферансье, неплохо вспомнить одну сказку, в которой Салтыков рассказывает о мастере, который делал говорящих кукол. В сказке «Игрушечного дела людишки» (1886) в городе Любезнове жил игрушечных дел мастер Никанор Сергеевич Изуверов, имевший в городе лучшую игрушечную мастерскую.

 

Слава об его мастерстве доходила некоторым образом даже до столиц, потому что всякий заезжий по делам службы столичный чиновник или офицер считал своею обязанностью поощрить «самородка» и приобрести у него несколько особенно хитрых игрушечных механизмов. Говорили, что он не игрушки делает, а «настоящих деревянных человечков».[34]

 

Собственно, мы вспомнили об этой сказке в основном из-за говорящей фамилии создателя «брудастых», ибо фамилия часовых дел мастера Байбакова в «Органчике» создает о нем впечатление ленивого прелюбодея. Байбаком называют крупного степного грызуна из рода сурков, неуклюжего по виду, впадающего в спячку с ранней осени до весны. Однако это слово имеет и переносное значение. В словаре Даля приводится не только слово байбак, но и бабак. Так называют «сонного, плотного, малорослого человека», «неповоротливого, мешкотного человека, лентяя, соню». Также Даль помечает, что так называется и «бездомок, бобыль; одинокий и холостой домосед». Там же говорится, что байбаком называли «чурбан, усаженный гвоздями, крючьями и подвешиваемый к борти для помехи медведю, который, отбивая байбак лапою, засаживает в неё гвозди».[35]

Фамилия Изуверов имеет разные интерпретации. В одном словаре (Ожегова) изувер – это человек, доходящий до крайней, дикой жестокости [преимущественно из религиозной нетерпимости]. Другая интерпретация еще интереснее: это слово в значении «фанатик» заимствовано из старославянского, где образовано от глагола изувърити (в диалектах изуверить – «убедить, заставить поверить»), образованного префиксальным производным от увърити, восходящего к той же основе, что и вера.[36]

Имя Никанор в переводе с греческого означает «увидевший победы». В отличие от бобыля и бабника Байбакова, живущего в городе Глупове, он живет в городе Любезнове, где считается непревзойденным мастером в производстве Брудастых-Органчиков. Таким образом, Булгаков доводит нас до осознания, что такой же «игрушечных дел мастер», но уже советские Изуверовы наплодили Кальсонеров, Бенгальских и им подобных. А кто они были, нетрудно догадаться; в первую очередь – это Владимир Бланк-Ленин, Лейба Бронштейн-Троцкий и Янкель Свердлов.

Прежде чем перейти к последнему и чрезвычайно важному прототипу, мы еще раз вспомним о том «брудастом», о котором уже писали раньше.[37] Речь идет о брате Катаева Евгении Петрове, уничижительный портрет которого Булгаков дал в «Театральном романе». Там он вывел его под фамилией Патрикеева:

 

Когда его (Патрикеева) вернули, ведя велосипед за руль, Иван Васильевич и этот проезд не признал правильным, и Патрикеев поехал в третий раз, повернув голову к актрисе.

– Ужасно! – сказал с горечью Иван Васильевич. – Мышцы напряжены, вы себе не верите. Распустите мышцы, ослабьте их! Неестественная голова, вашей голове не веришь.[38]

 

Напоследок рассмотрим еще одного автора, к которому, несомненно, очень часто обращался Булгаков, в частности, – при создании сцены с обезглавливанием Жоржа Бенгальского. Речь идет о Леониде Андрееве и о его неоконченном произведении «Дневник Сатаны» (1919).

Прежде всего заметим, что в неоконченном романе Л. Андреева Сатана вочеловечивается точно так же, как Воланд у Булгакова. Вообще говоря, мотив вочеловечивания Сатаны сам по себе является очень интересным и заслуживает отдельного рассмотрения.

Что же касается нашей темы, обратим внимание, что кот не отрывает голову у Жоржа Бенгальского, а фактически ее отворачивает:

 

…Два поворота – вправо-влево – и кот при мертвом молчании громадного зала сорвал голову с исказившимися чертами лица с толстой шеи. Из оборванных артерий несколькими струями ударили вверх струи крови, и кровь потоками побежала по засаленному фраку.[39]

 

Кот обращается с головой Бенгальского, как с пробкой бутылки шампанского, действуя в качестве штопора. Эта метафора прослеживается и в других фрагментах романа:

 

Из зала, где били шампанские фонтаны, Маргарита попала в чудовищных размеров бассейн, окаймленный колоннадой. Из пасти десятисаженного Нептуна хлестала широкая розовая струя. Одуряющий запах шампанского подымался из бассейна.[40]

 

Точно так же Азазелло, вооружившись штопором, открывает бутылку волшебного вина:

 

– Смотреть приятно, – сказал Азазелло и внезапно вынул из растопыренного кармана темную бутылку в зеленой плесени.

– Вот вино! – воскликнул он и, тут же вооружившись штопором, откупорил бутылку.

Странный запах, от которого, как показалось Маргарите, закружилась голова, распространился по комнате.

Азазелло наполнил три бокала вином, и потухающие угли в печке отбросили последний отблеск. Крайний бокал был наполнен как бы кровью, два других были черны.

– Без страха, за ваше здоровье! – провозгласил Азазелло, поднимая свой бокал, и окровавленные угли заиграли в нем.

– Пей, не бойся, летим, – зашептала Маргарита…[41]

 

 

Рис. 7. Красное вино. Бутылка. Пробка. Штопор.

 

Но именно об этой метафоре: тела как бутылки кровавого вина, а головы как пробки, пишет Леонид Андреев. Эта ассоциация приходит во сне к вочеловечившемуся Сатане:

 

…Вдруг Я чувствую, – подумай! – что весь Я полон крови, как бычий пузырь, и пузырь этот так тонок и непрочен, что его нельзя кольнуть. Кольни здесь – она польется, тронь там – она захлещет!

 

Вдруг сон схватил Меня за ноги и быстро потащил книзу, Я не успел ахнуть. И подумай, какую глупость Я увидел, – ты видишь такие сны? Будто Я бутылка от шампанского с тонким горлышком и засмоленной головкой, но наполнен Я не вином, а кровью! И будто все люди – такие же бутылки с засмоленными головками, и все мы в ряд и друг на друге лежим на низком морском берегу. А оттуда идет Кто-то страшный и хочет нас разбить, и вот Я вижу, что это очень глупо, и хочу крикнуть: «Не надо разбивать, возьмите штопор и откупорьте!» Но у Меня нет голоса, Я бутылка. И вдруг идет убитый лакей Джорж, в руке у него огромный острый штопор, он что-то говорит и хватает меня за горлышко… ах, за горлышко![42]

 

Кстати говоря, Андреев в своем романе использует то же самое имя Джорджа (Жоржа), которое нам уже стало таким привычным в исследовании образа Жоржа Бенгальского. Джордж – это убитый лакей американского миллиардера Генри Вандервуда – вочеловечившегося Сатаны:

 

Вдруг под ногами труп, Я наступил прямо на лицо; уже потом Я узнал, что это был мой лакей Джордж, убитый наповал…

 

На этом интересном образе мы закончим четвертую часть статьи, посвященную образу Жоржа Бенгальского. В ней мы постарались представить максимально полно исследовать «функцию мотива» отрывания головы и воскрешения конферансье в романе Булгакова. Мы не претендуем на то, что наше исследование является самым полным и самым точным. Но нам хочется верить, что в нем нет таких откровенных нелепостей, с которыми иногда сталкиваешься, читая некоторых профессиональных литературоведов.

 

 

Рис. 8. Шампанское. Фото Максима Полубояринова

 

Ссылки