Мертвая душа: образ Жоржа Бенгальского в романе «Мастер и Маргарита».

Часть шестая. Краснофуев и другие

В. Мершавка и В. Орлов

У поэта умерла жена...
Он ее любил сильнее гонорара!
Скорбь его была безумна и страшна –
Но поэт не умер от удара.

После похорон пришел домой – до дна
Весь охвачен новым впечатленьем –
И спеша родил стихотворенье:
«У поэта умерла жена».

– Саша Черный «Недержание» (1909)

 

 

В шестой части этой очень длинной статьи мы тоже обратим внимание на те высказывания и тот эпизод, который просто обошли штатные булгаковеды. Хотя в отличие от латентной темы предыдущей части статьи эта тема не просто лежит на поверхности: ее провозглашает со сцены Жорж Бенгальский. Ей мы и посвятим какую-то часть шестой статьи, посвященной Бенгальскому.

Мы совершенно убеждены в том, что образ Жоржа Бенгальского является собирательным. Разным граням этого образа – и, соответственно, разным прототипам – мы посвятили предыдущие пять частей статьи. Не будет исключением и шестая часть. В ней мы затронем аспекты, которые по тем или иным причинам мы раньше обошли молчанием. Эту часть своего исследования мы начнем с фрагмента текста закатного романа, в котором речь идет о массовом гипнозе.

 

Осип Григорьевич сперва злился, потом смеялся, потом врал что-то о каком-то тумане и обмороке, потом врал, что голова у него осталась на плечах, а просто Воланд его загипнотизировал и публику, потом удрал домой. Рибби уверял всех, что это действительно гипноз и что такие вещи он уже двадцать раз видел в Берлине. На вопрос, а как же собака объявила: «Сеанс окончен»? – и тут не сдался, а объяснил собачий поступок чревовещанием. Правда, Нютон сильно прижал Рибби к стене, заявив клятвенно, что ни в какие сделки с Воландом он не входил, а между тем две колоды отнюдь не потусторонние, а самые реальнейшие тут налицо. Рибби наконец объяснил их появление тем, что Воланд подсунул их заранее.[1]

 

Эта самая ранняя редакция романа. Но тема гипноза присутствует и во всех более поздних версиях:

Мелунчи наконец собрался с духом и выступил. «Гипноз, гипноз...» – думал он.

– Итак, товарищи, – заговорил конферансье, – мы с вами видели сейчас замечательный случай так называемого массового гипноза.

Опыт научный, доказывающий как нельзя яснее, что никаких чудес не существует. Итак (тут конферансье зааплодировал в совершеннейшем одиночестве), попросим мосье Воланда раскрыть нам этот опыт. Сейчас, граждане, вы увидите, как эти якобы денежные бумажки исчезнут так же внезапно, как и появились!

На лице при этом у конферансье было выражение уверенное, а в глазах полнейшая неуверенность и мольба.[2]

 

Тут только Чембукчи нашел в себе силы и шевельнулся. Стараясь овладеть собой, он потер руки и звучным голосом заговорил:

– Итак, товарищи, мы с вами сейчас видели так называемый случай массового гипноза. Научный опыт, как нельзя лучше доказывающий, что никаких чудес не существует. Итак, попросим мосье Воланда разоблачить нам этот опыт. Сейчас, граждане, вы увидите, как эти якобы денежные бумажки, что у вас в руках, исчезнут так же внезапно, как и появились!

Тут он зааплодировал, но в совершенном одиночестве…[3]

 

И здесь вмешался в дело Аркадий Аполлонович Семплеяров.

– Все-таки нам было бы приятно, гражданин артист, – интеллигентным и звучным баритоном проговорил Аркадий Аполлонович, и театр затих, слушая его, – если бы вы разоблачили нам технику массового гипноза, в частности денежные бумажки.

И, чувствуя на себе взоры тысяч людей, Аркадий Аполлонович поправил пенсне на носу.

– Пардон, – отозвался клетчатый, – это не гипноз, я извиняюсь. И в частности, разоблачать тут нечего.[4]

 

– Итак, граждане, мы с вами видели сейчас случай так называемого массового гипноза. Чисто научный опыт, как нельзя лучше доказывающий, что никаких чудес не существует. Итак, попросим мосье Фаланда разоблачить нам этот опыт. Сейчас, граждане, вы увидите, как эти якобы денежные бумажки, что у вас у всех в руках, исчезнут так же внезапно, как и появились.

Тут он зааплодировал, но в совершенном одиночестве.[5]

 

Вот, граждане, мы с вами видели сейчас случай так называемого массового гипноза. Чисто научный опыт, как нельзя лучше доказывающий, что никаких чудес и магии не существует. Попросим же маэстро Воланда разоблачить нам этот опыт. Сейчас, граждане, вы увидите, как эти якобы денежные бумажки исчезнут так же внезапно, как и появились.

Тут он зааплодировал, но в совершенном одиночестве…[6]

 

Вообще говоря, упоминание о гипнозе (в том числе и о массовом) встречается в романе «Мастер и Маргарита» в трех эпизодах:

 

  1. Сеанса черной магии Воланда;
  2. Чудесного исчезновения Степы Лиходеева;
  3. Пения против своей воли сотрудников «зрелищного филиала».

 

Свое исследование темы массового гипноза на сеансе черной магии начнем со статьи Льва Николаевича Толстого «О Шекспире и драме» (1903), в которой великий русский писатель непосредственно обращается к явлению массового гипноза. В частности, Толстой считает, что своей мировой славой Шекспир, обязан просто какому-то «эпидемическому внушению», массовому обману зрения, массовому психозу, в чем-то подобному психозу религиозного фанатизма в годы крестовых походов, и психоз этот, по мнению Л. Н. Толстого, способствует всеобщему нравственному разложению: «усвоив то безнравственное миросозерцание, которое проникает все произведения Шекспира, читатель теряет способность различать добро и зло. И ложь возвеличения ничтожного, не художественного писателя делает свое губительное дело».

   Мы не станем вслед за Толстым так жестко критиковать Шекспира, однако примем во внимание «диагноз», который он поставил зрителям пьес Шекспира. Вот что пишет Толстой:

 

Такие внушения всегда были и есть и во всех самых различных областях жизни. Яркими примерами таких значительных по своему значению и объему внушений могут служить средневековые крестовые походы, не только взрослых, но и детей, и частые, поразительные своей бессмысленностью, эпидемические внушения, как вера в ведьм, в полезность пытки для узнания истины, отыскивание жизненного эликсира, философского камня или страсть к тюльпанам, ценимым в несколько тысяч гульденов за луковицу, охватившая Голландию. Такие неразумные внушения всегда были и есть во всех областях человеческой жизни: религиозной, философской, политической, экономической, научной, художественной, вообще литературной; и люди ясно видят безумие этих внушений только тогда, когда освобождаются от них. До тех же пор, пока они находятся под влиянием их, внушения эти кажутся им столь несомненными истинами, что они не считают нужным и возможным рассуждение о них. С развитием прессы эпидемии эти сделались особенно поразительны.[7]

 

А далее следует весьма актуальный для «Мастера и Маргариты» пассаж о религиозном содержании искусства:

 

«Но, – скажут мне, – что разумеете вы под словами: религиозное содержание драмы? Не есть ли то, чего вы требуете для драмы, религиозное поучение, дидактизм, то, что называется тенденциозностью и что несовместимо с истинным искусством?» Под религиозным содержанием искусства, отвечу я, я разумею не внешнее поучение в художественной форме каким-либо религиозным истинам и не аллегорическое изображение этих истин, а определенное, соответствующее высшему в данное время религиозному пониманию мировоззрение, которое, служа побудительной причиной сочинения драмы, бессознательно для автора проникает все его произведение. Так это всегда было для истинного художника вообще и для драматурга в особенности. Так что, как это было, когда драма была серьезным делом, и как это должно быть по существу дела, писать драму может только тот, кому есть что сказать людям, и сказать нечто самое важное для людей, об отношении человека к богу, к миру, ко всему вечному, бесконечному.

Когда же благодаря немецким теориям об объективном искусстве установилось понятие о том, что для драмы это совершенно не нужно, то очевидно, что писатель, как Шекспир, не установивший в своей душе соотвествующих времени религиозных убеждений, даже не имевший никаких убеждений, но нагромождавший в своих драмах всевозможные события, ужасы, шутовства, рассуждения и эффекты, представлялся гениальнейшим драматическим писателем.

Но это все внешние причины, основная же, внутренняя причина славы Шекспира была и есть та, что драмы его пришлись pro capite lectoris, то есть соответствовали тому арелигиозному и безнравственному настроению людей высшего сословия нашего мира.[8]

Если окинуть мысленным взором всю пеструю картину советской литературы 20-х годов ХХ века, то можно найти большую группу писателей, к которым относятся это обвинение Толстого в безнравственности.

В то время (в том числе и в литературе) существовала партийная установка на борьбу с религией. Разумеется, на призыв партии «откликнулись» многие писатели – и коммунисты, и их попутчики. Одни – в силу лакейской психологии – сделать все, что скажет хозяин. Другие – и к ним относится Зощенко – в силу своей слепой убежденности в правоте и будущем торжестве «грядущего хама». Последним было даже проще: не нужно было делать над собой никаких усилий – для них не было ничего святого ни в прямом, ни в переносном смысле. У них отсутствие истинной религиозности проявилась не только откровенном издевательстве и обличениях, но и в неприкрытом, даже эксгибиционистском, цинизме.

В одной из многочисленных автобиографий Зощенко пишет:

 

Нету у меня ни к кому ненависти – вот моя «точная идеология». Ну, а еще точней? Еще точней – пожалуйста. По общему размаху мне ближе всего большевики. И большевичить я с ними согласен. Да и кому быть большевиком, как не мне? Я «в Бога не верю». Мне смешно даже, непостижимо, как это интеллигентный человек идет в церковь Параскевы Пятницы и там молится раскрашенной картине...

Я не мистик. Старух не люблю. Кровного родства не признаю. И Россию люблю мужицкую.
      И в этом мне с большевиками по пути.[9]

 

И, как мы знаем, на сцену к не верящему в таинства, мистику и Бога конферансье Жоржу Бенгальскому в обличье черного мага является Воланд со своей свитой. И от них Бенгальский (в какой-то мере Михаил Зощенко) и публика (в какой-то мере его почитатели) требуют таких же разоблачений, которыми промышлял до мозга костей советский сатирик Зощенко.

 

 

Рис. 1. Михаил Зощенко (1895-1958)

 

С 1917 по 1919 год работал секретарем суда, инструктором по кролиководству и куроводству в Смоленской губернии. В 1919 году добровольцем пошел на фронт, несмотря на то, что был освобожден от службы по состоянию здоровья. Служил полковым адъютантом 1-го образцового полка деревенской бедноты. В апреле 1919 года по болезни сердца демобилизовался и снялся с воинского учёта.

С 1920 по 1922 год сменил множество профессий: служил в милиции, был агентом уголовного розыска, делопроизводителем Петроградского военного порта, столяром, сапожником. Посещал литературную студию при издательстве «Всемирная литература», которой руководил Корней Чуковский

В печати дебютировал в 1922. Принадлежал к литературной группе «Серапионовы братья».

В произведениях 1920-х гг. преимущественно в форме рассказа создал комический образ героя-обывателя с убогой моралью и примитивным взглядом на окружающее. В 1927 году принял участие в коллективном романе «Большие пожары», публиковавшемся в журнале «Огонек». В 1930-х годах работал в крупной форме: «Возвращенная молодость», «Голубая книга» и др. Очерк «История одной перековки» вошел в книгу «Канал имени Сталина» (1934).[10]

 

 

 

Обратимся к некоторым рассказам советского писателя, написанным в 20-х годах, в первую очередь: «Черная магия» (1922), «Черт» (1924), «Чертовинка» (1934), «Гипноз» (1926), Дама с цветами (1929).

 

Рассказ «Черная магия» начинается с фразы:

 

Не такие теперь годы, чтобы верить в колдовство или, может быть, в черную магию, но только рассказать об этом никогда не мешает.[11]

 

Таким образом, с первых строчек автор дает нам понять, что дальше пойдет речь о разоблачении черной магии.

И действительно, на протяжении практически всего повествования читателю трудно догадаться, причем здесь черная магия. Наконец, мы доходим до небольшого эпизода, который позволяет нам понять название рассказа. Чтобы удержать при себе мужика, оказывается, есть только одно средство:

 

…Будет это средство страшное: особая это роскошная черная кошка. Тую кошку завсегда узнать можно. Ох, любит та кошка в очи смотреть, а как смотрит в очи, так хвостом нарочно качает медленно и спинку свою гнет.

Слушает баба ужасные старухины речи, и млеет у ней сердце.

Конешно, никто не слышал такие речи старухины, кроме бабы нашей, да только все это, безусловно, правильно. Об этом Юлия Карловна тоже говорила. Да и в дальнейшем это вполне выяснилось. И еще в дальнейшем выяснилось, что взять нужно было тую кошку черную, в полночь баньку вытопить и тую кошку живую в котел бросить.

– Умоляю тебя, – просила бабушка, – брось тую кошку, безусловно, живую, а не дохлую. А как будет все кончено, вылущи кошачию косточку небольшую, круглую и, умоляю тебя, носи ее завсегда при себе.[12]

 

Интересно, что имя старухи перекликается с именем Ю. Олеши (Юрий Карлович), обглоданную куриную кость носил Азезелло в кармане пиджака. Интересен аспект черной кошки (или кота), в особенности в следующем фрагменте:

 

Начала баба дело свое – черную магию, когда Димитрий Наумыч к погосту подъезжал.

Пришла баба в те часы в баньку, крест и платьишко свои в предбаннике оставила и без ничего в баню вошла. Вошла она в баню, крышку с котла откинула и кошку ищет.

«Где же, – думает, – кот. Не видно его чегой-то». Смотрит: сбился кот под лавку.

Баба ему: кыся, кыся, а он, представьте себе, щерится и в очи смотрит.

Баба протянула руку – он зубами. Изловчилась как-то баба, ухватила его за шкурку, плюхнула в котел и крышкой поскорей прикрыла.

Прикрыла она крышкой и слышит: бьется кошка в котле это, ужасно как, даже крышка чугунная вздымается. Налегла баба грудью на котел, а сама от страха сомлела вся, и вот-вот, видит, силушки удержать не хватит. А в котле повертелось, повертелось и заглохло.

Подложила баба дров побольше, отошла от печки и на лавку присела. Ждет. И вот слышит, будто вода ключом кипит. Посмотрела: да, крышка вздымается и ходуном ходит.

«Ну, – думает баба, – сейчас конец».

Подбежала она к котлу, только приподняла крышку, как в лицо ей бросится кот или чего-то такое другое. Всплеснула баба руками и на пол рухнула.[13]

 

Вот и все. Никакой черной магии, а только ее разоблачение. Никакой мистики – наоборот, всему есть крайне простое объяснение. Если рассматривать сеанс черной магии через призму этого рассказа Михаила Зощенко, то широкий читатель, для которого писал Зощенко (но отнюдь не Булгаков!) имеет полное право потребовать разоблачение черной магии.

Перейдем к другому рассказу Зощенко «Черт». В нем идет речь о том, как уставшую бабку, шедшую с богомолья, «довезли» до дома на самолете:

 

Сел мужчина. Да вдруг как застукочит чем-то. Да вдруг как пиханет вперед. Как сорвется с земли… А внизу канава. Внизу деревня Тычкино, лес… И поплыло все…

Ойкнула бабка, взялась за подрамок рукой и замерла. Хотела креститься – руку не поднять. Хотела ногой шевельнуть – ногу не согнуть. Хотела из кармана пузырек вынуть с ижехерувимскими каплями – а кармана нету. И ничего нету. «Черт», – подумала бабка. И замерла, что неживая.

 

Наивный читатель, поверивший в заголовок, тщетно будет искать в рассказе черта и прочую мистику. «Черт» родился в голове отсталой бабки Анисьи при виде самолета с летчиком.

 

…через день после того пришла бабка в себя, очухалась, расспросила строгим образом у племянников, как это она появилась дома, и, горько заплакав, помолилась на все иконы и велела везти себя в монастырь. Там она живет и посейчас. А нам наплевать.

 

Разочарованные и обманутые читатели, не найдя даже намека на черта и мистику, а лишь ее разоблачение, могут возмутиться обманом Зощенко в точности так же, как зрители на сеансе черной магии в «Мастере и Маргарите». Пародируя Зощенко, Булгаков с точностью до наоборот переворачивает его разоблачения черта, черной магии и массового гипноза. А вот наплевательское отношение к сакральному достойно самого строгого наказания, которое, как раз совершает черный кот, пострадавший на «сеансе черной магии» Зощенко.

В своем весьма циничном рассказе «Дама с цветами» (1929) Зощенко недвусмысленно пишет о своем отношении ко всякой «мистике» и «идеалистике»:

 

Одним словом, этот рассказ насчет того, как однажды через несчастный случай окончательно выяснилось, что всякая мистика, всякая идеалистика, разная неземная любовь и так далее и тому подобное есть форменная брехня и ерундистика. И что в жизни действителен только настоящий материальный подход и ничего, к сожалению, больше.

Может быть, это чересчур грустным покажется некоторым отсталым интеллигентам и академикам, может быть, они через это обратно поскулят, но, поскуливши, пущай окинут взором свою прошедшую жизнь и тогда увидят, сколько всего они накрутили на себя лишнего.[14]

 

Для тех, кто еще сомневается, приведем еще одну цитату из творчества Михаила Зощенко:

 

Кроме того, письмо проникнуто верой в судьбу, в рок. А я не слишком-то верю в «фатальное предназначение». Жизнь, на мой ничтожный взгляд, устроена проще, обидней и не для интеллигентов.

Однако, повторяю: письмо очень любопытное, и, если б не длинноты и мистика, я бы его напечатал до конца.[15]

 

В рассказе «Гипноз» речь ведется от первого лица. Автор направляется к врачу, чтобы тот с помощью внушения избавил его от вредной привычки – курения. Начинается рассказ так:

 

Могу, товарищи, с гордостью сказать: за всю свою жизнь ни одного врача не убил. Не ударил даже.

С одним врачом, действительно, пришлось сцепиться, но, кроме словесной дискуссии с помахиванием предметами, ничего у нас такого сверхъестественного не было. Пальцем его, чёрта лысого, не тронул, хотя, говоря по правде, и сильно чесались руки. Только сознательность удержала, а то бы, ей-богу, отвозил.

 

В рассказе «Медик» (1924) Зощенко пишет о врачах так, что его рассказ прекрасно подошел бы в конце 40-х годов к делу врачей. Проблема лишь в том, что за самого попутчика Зощенко власти взялись раньше:

 

Нынче, граждане, в народных судах все больше медиков судят. Один, видите ли, операцию погаными руками произвел, другой – с носа очки обронил в кишки и найти не может, третий – ланцет потерял во внутренностях или же не то отрезал, чего следует, какой-нибудь неопытной дамочке.

Все это не по-европейски. Все это круглое невежество. И судить таких врачей надо.[16]

 

Заметим, что Булгаков был врачом. К тому же он курил. Разумеется, этого слишком мало, чтобы говорить о том, что в этом рассказе Зощенко как-то задевает Булгакова. Во всяком случае, об этом история умалчивает. Однако такие противоположные взгляды на литературу, на искусство, да и на жизнь вообще при сближении не могли не вызвать разряда. Во всяком случае, то, как «разрядился» Булгаков, мы наблюдаем в сцене с Жоржем Бенгальским в романе «Мастер и Маргарита».

Но продолжим наш разговор о «Гипнозе». После (удачного) сеанса у врача автор повествования испытывает сильную тревогу. Дальше приведем красноречивый фрагмент текста рассказа:

 

Вынул я деньги, заплатил ему и пошёл назад. На лестнице вдруг беспокойство на меня напало. «Батюшки, думаю, да сколько ж я этому чёрту, дай бог память, заплатил?» И помню – лежали у меня в расчётной книжке рупь-целковый, трёшка и пятёрка. Развернул книжку – рупь-целковый и трёшка тут, а пятёрки как не бывало. «Батюшки-светы, думаю, по ошибке самую крупную купюру в руку сунул, чтоб ему раньше времени сдохнуть!» Дошёл до дому и чуть не плачу – до того мне пятёрки жалко.

Дома супруга мне говорит:

– Что, говорит, новый курс лечения захотел? Вот, говорит, и расплачивайся. Внушил, говорит, тебе чёртов медик заместо рубля пятёрку ему дать, а ты и рад стараться. Лучше бы, говорит, курил ты, чёрт плешивый, чем пятёрками в докторей швыряться.

Тут и меня, действительно, осенило.

«А ведь верно, думаю, внушил. Ах ты, думаю, паразит, какие идеи внушает[17]

 

Итак, мы можем убедиться в присутствии всех необходимых элементов: сеанс гипноза, внушение, афера с деньгами «чертова медика» и его разоблачение. В романе Булгакова Бенгальский и зрители мыслят в той же парадигме. Бога и Сатаны нет, чудес и мистики тоже. А значит, присутствует массовый гипноз и афера, которые нужно разоблачить, но зрителям жалко денег. Чем кончилось это разоблачение, мы хорошо знаем.

Все перечисленное выше позволяет нам включить в обширный список прототипов Жоржа Бенгальского еще одно имя – Михаила Михайловича Зощенко.

 

Перейдем к другому возможному прототипу образа, весьма интересному, но не столь очевидному. Но мы еще не отказались от своей цели собрать, по возможности, все литературные образы и всех исторических персонажей, которые, по нашему мнению, внесли свой вклад и в образ Жоржа Бенгальского, и в тему, посвященную сеансу черной магии. Поэтому мы перейдем к другому писателю и другому литературному образу. Речь идет о писателе Илье Эренбурге и его повести «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» (1927).

Сразу вспомним о том, что тему «воскрешения Лазаря» мы уже затрагивали заодно с фигурой Лазаря Кагановича.[18] Поэтому яркой теме обезглавливания, которая привлекает литературоведов ничуть не меньше, чем сеанс черной магии в романе увлекал московских обывателей, мы уделим гораздо меньше внимания, чем раньше. Зато попробуем исследовать несколько тонких аспектов, которые, как обычно, обошли своим вниманием книжники-профессионалы. Вместе с тем, мы признаем, что эти аспекты могут быть гораздо более спорными, чем, например, все, что мы написали в отношении Зощенко. Тем не менее, мы на них остановимся.

 

Рис. 2. Илья Эренбург (1891-1967)

 

В 1921–1924 годах жил в Берлине, в 1922 году опубликовал философско-сатирический роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников…», в котором дана интересная мозаичная картина жизни Европы и России времен Первой мировой войны и революции

И. Эренбург был пропагандистом авангардного искусства («А все-таки она вертится», 1922). В 1923 году написал сборник рассказов «Тринадцать трубок» и роман «Трест Д. Е.». Эренбург был близок к левым кругам французского общества, активно сотрудничал с советской печатью. С 1923 года работает корреспондентом «Известий». Его имя и талант публициста широко использовались советской пропагандой для создания привлекательного образа сталинского режима за границей. С начала 1930-х годов постоянно жил в СССР и начал проводить в своих произведениях мысль «о неизбежности победы социализма». Выпустил романы «День второй» (1934), «Книга для взрослых» (1936).[19]

 

Прежде всего скажем о возможном продолжении литературной «переклички», происходившей между Эренбургом и Булгаковым в середине 20-х годов. В особенности она проявилась в тексте повести Булгакова «Роковые яйца» (1924-25). В частности, там есть фрагмент:

 

Театр покойного Всеволода Мейерхольда, погибшего, как  известно, в 1927 году при постановке пушкинского «Бориса Годунова», когда обрушились трапеции с голыми боярами,  выбросил  движущуюся разных цветов электрическую вывеску, возвещавшую  пьесу  писателя  Эрендорга  «Курий дох»  в  постановке  ученика Мейерхольда,   заслуженного   режиссера  республики   Кухтермана.[20]

 

Сейчас уже хорошо известно, что писатель имеет в виду апокалиптический роман Эренбурга «Трест Д. Е.». Да и в самой повести Булгакова вовсю развернута тема апокалипсиса, что само по себе можно считать его реакцией на роман «Трест Д. Е.». При этом Булгаков тонко и по-разному обыгрывает тему революционного «красного» цвета. В частности, он пишет:

 

В номерах на Тверской «Красный Париж» родилась  у Александра Семеновича  (Рокка) идея, как  при  помощи луча Персикова возродить в течение месяца кур в республике…[21]

 

Как известно, в 20-е годы Эренбург в основном жил за границей: в основном в Берлине и Париже, но наездами бывал и в Москве. В какой мере он является прототипом Александра Семеновича Рокка, мы постараемся исследовать позже. Здесь нам важно другое: уже упомянутое нами обыгрывание Булгаковым «красного» цвета: красный луч, совхоз «Красный луч», газеты «Красный боец» и «Красный  ворон». И наконец, отель «Красный Париж» – любимый город Эренбурга.

В своей повести о Лазике, написанной в Париже, Эренбург тоже, но по-своему, обыгрывает тему красного цвета:

 

А я от рождения – Ройтшванец об этом можно справиться у казеннаго раввина. В самой фамилии мне сделан тонкий намек. Но я вижу, что вы ничего не понимаете, так я объясню вам: «Ройт» это значит «красный».

Товарищ Горбунов усмехнулся и со скуки спросил:

– Так… А что же значит «шванец»?

Лазик пренебрежительно пожал плечами:

– Достаточно, если половина что-нибудь значит. «Шванец» это ничего не значит. Это пустой звук.[22]

 

Напомним, что эта повесть пишется в 1926-27 году, после выхода повести «Роковые яйца». Еврейскую фамилию главного героя он делит пополам: на известную часть «ройт» (нем.) – «красный» и вторую часть «шванец», про которую Лазик сознательно умалчивает: «щванец» – это пустой звук.

Любознательный Аркадий Львов не оставил этот факт без внимания и тщательно, сколько хватило сил, его проанализировал:

 

Прежде всего, что это за фамилия: Ройтшванец? «Ройт» в переводе с идиша «красный». Ну, красный так красный. А «шванец», или, точнее, «шванц» – что это? Буквально: «хвост», в переносном смысле «конец». Но есть у этого слова еще одно значение, хорошо известное киевским, одесским, херсонским евреям, которые, желая выразить свое непочтение к человеку, не прибегая к известному русскому слову, говорили о нем просто: «Шванц!» В сочетании со словом «ройт», поставленным впереди, как в фамилии Лазика, получаем в переводе на русский два варианта: «Краснохвост» или «Краснофуй», с допустимыми модификациями в виде «Краснохвостов» или «Краснофуев».[23]

 

 Допустим, что здесь действительно раскручивается еврейская коннотация, и Эренбург писал о «Краснофуеве». Что дальше? Как Лазик Краснофуев вписывается в контекст всей повести Эренбурга? Единственный ответ: «Никак». Поэтому наперекор Фрейду вместо маскулинного «шванец-конец» напишем русское фемининное «п…ц» – в отношении гендерной интерпретации Аркадием Львовым затейливой фамилии Лазика.

А затейливой она становится, если мы снова обратимся к повести Михаила Булгакова «Роковые яйца», и, в частности, к названию деревни, находившейся поблизости от совхоза, в котором Рокк решил «возродить кур в республике»:

 

– А вы знаете, Александр Семенович, – сказала  Дуня, улыбаясь, – мужики в Концовке говорили, что вы антихрист. Говорят, что ваши яйца дьявольские. Грех машиной выводить. Убить вас хотели.[24]

  

Итак, деревня, рядом с которой Рокк осуществляет свое убийственное дело, так называется Концовкой. Вторая половина фамилии Лазика в переводе с немецкого (все равно, что с идиша) так и означает: Schwanz, Schwänze (нем.) 1) хвост 2) хобот 3) мужской (половой) член; 4) парень, мужчина 5) конец

Итак, в «1928 году» в «Красном Париже» Рокк появился замысел Рокка о «Красной Концовке». А в 1927 году Илья Эренбург в Париже пишет повесть «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца». Теперь хорошо просматриваются параллели, которые сразу заметить совсем не просто. Не запнись Лазик на второй части своей фамилии, эти параллели было бы заметить еще сложнее.

Далее, как и в случае Зощенко, не обращая внимания на сюжет повести Эренбурга, всмотримся в те детали ее текста, которые вписываются в контекст сцены сеанса черной магии Воланда.

Начнем с уже избитого мотива обезглавливания:

 

голова Лазика барахталась у Фенички под мышкой…

 

у меня нет Талмуда, у меня Талмуд только в голове и я не могу изъять мою злосчастную голову…

 

я вовсе не собираюсь хватать этих трехсложных китайцев своими руками, у меня и так от них разрывается слабосильная голова…

 

Вы мне напоминаете, извиняюсь за неприличное сравнение, какого-нибудь римского императора, потому что был такой сумасшедший идол Адриан и когда один еврей, увидев его, не поклонился, он крикнул: «отрежьте ему скорее голову! Как он посмел, этот нахальный еврей не поклониться римскому императору». Но потом он увидел другого еврея, который тотчас же, конечно, поклонился ему и все равно он закричал: «еще скорее отрежьте и этому еврею голову: как он посмел, подобный нахал, кланяться мне!»[25]

 

На этом можно остановиться. Несомненно, мотив обезглавливания присутствует и в этой повести Эренбурга. Гораздо интереснее рассмотреть другой мотив – мотив воскресения – на сей раз не столько в контексте библейской легенды о воскрешении Лазаря, сколько в контексте продолжающегося благоденствия автора «европейского апокалипсиса», возможного прототипа злополучного технократа из «Красного Парижа» и Красной Концовки.

В таком случае вернемся к составной фамилии Лазика, одна половина которой означает «красный», а другая – так, «пустой звук». Постараемся найти в тексте романа нечто, ассоциирующееся с двумя половинами. Такая фраза действительно присутствует в выступлении Жоржа Бенгальского:

 

– Итак, граждане, – заговорил Бенгальский, улыбаясь младенческой улыбкой, – сейчас перед вами выступит... гм, – прервал Бенгальский сам себя, – я вижу, что количество публики к третьему отделению еще увеличилось? У нас сегодня половина города. Как-то на днях встречаю я приятеля и говорю ему: «Отчего не заходишь к нам? Вчера у нас была половина города». А он мне отвечает: «Я живу в другой половине».[26]

 

Интересно отметить, что сама фамилия Эренбург является в переводе с немецкого языка (или с идиша) тоже является составной:

 

Ehre (нем.) честь, почёт, почесть

Ehren (нем.) уважать, чтить, почитать; чествовать

Ehren (нем.) сени, прихожая

Burg (нем.) замок, крепость, город

 

Таким образом, ее можно перевести и как «славный город», и как «пригород». В повести «Роковые яйца» она переделана на Эрендорг. В переводе с немецкого языка Dorf (нем.) – деревня, село, то есть опять та же «Концовка». Другого близкого по написанию слова нет. Однако «Славная Деревня Эрендорг(ф)» – Концовка – прекрасно вписывается в контекст повести «Роковые яйца». Да и совхоз «Красный луч» находился не в самой деревне, а «в пригороде» (Ehren). 

Однако с приведенной выше цитатой о «половине города» можно найти интересные параллели и в творчестве самого Ильи Эренбурга:

 

Из двадцати восьми миллионов человек больше половины, а именно шестнадцать миллионов, погибло, не дойдя до границы Республики.[27]

 

Через две недели из трех миллионов вряд ли останется половина.[28]

 

«Половинчатый мотив» присутствует и в повести Эренбурга о бурной жизни Лазика с «половинчатой фамилией»:

 

«Так как покойная чета была прислана в Тулу 15-го ноября 1924 года, можно определить к текущему моменту кроличье население губернии в 11.726 с половиной головы…»[29]

 

Он понимал из десяти слов пять, и он даже сам сказал мне, что за сорок рублей не может понимать все слова, хватит с меня половины.[30]

 

Стоп! Куда вы бежите? Я еще ничего не даю вам. Я только размышляю вслух. Как Кант. Как его высочество. Подберите!… Это одна половина. Другая: у меня имеется план. Вы – находка. Во всем Кенигсберге нет такого выродка. Вы весите, наверное, сорок килограммов. Не больше. Дегенеративный рост. Метр тридцать. Не больше. Можете сойти за восьмилетнего ребенка. Преждевременная старость. Вы же уникум! Я колеблюсь. Моя душа рвется на две части.[31]

 

Таким образом, в этом смешанном потоке сознания и бессознательного, кроме мотива обезглавливания, присутствует и более общий мотив. Речь идет о мотиве разделения на две половины: фамилии (автора и персонажа), души (раздвоения личности), города, населения, аудитории. И этот мотив Булгаков также обыгрывает, описывая сеанс черной магии в театре Варьете.

 Теперь, отчасти выявив в Эренбурге прототип Жоржа Бенгальского, можно подробнее исследовать созданного им персонажа – Лазика Ройтшванеца – могилевского портного. Поскольку о происхождении названия этого белорусского города достоверных сведений не имеется, мы вправе ассоциировать его со словом «могила». Образно говоря, Лазик – это портной из той же «Концовки».

Далее, приведем короткое примирительное резюме Воланда, в конце которого он приказывает оживить Бенгальского. В нем есть несколько ключевых слов, имеющих интересные ассоциации с творчеством Эренбурга.

 

– Ну что ж, – задумчиво и тихо отозвался тот [Воланд], – я считаю твои опыты интересными. По-моему, они люди как люди. Любят деньги, что всегда, впрочем, отличало человечество. Оно любило деньги, из чего бы они ни были сделаны, из кожи ли, бумаги, бронзы или золота. Легкомысленны... но и милосердие иногда стучится в их сердца.

– И громко приказал: – Наденьте голову![32]

 

Теперь найдем фразы, содержащие это слово, в повести Эренбурга:

 

Я верю в милосердие господа нашего Иисуса Христа…

 

…он-то и рассказал мне это удивительное приключение с вашим милосердным богом…

 

…они повсюду расставили портреты вашего милосердного бога…

 

Это же полный представитель милосердного Христа…[33]

 

Это все случаи употребления в повести «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» слово «милосердный». Как мы видим, оно употребляется только в отношении бога, причем «вашего бога», Иисуса Христа.

С этим более-менее понятно, учитывая происхождение Ильи Эренбурга (его дед был ортодоксальным евреем, не выпускавшим из рук Тору). Так, имя Илья на иврите имеет особый смысл:

 

Илья – личное имя, русская версия библейского (древнееврейского) имени др.-евр. Элия?ху (Илии-пророка), о котором повествует Ветхий Завет, почитаемого в иудаизме, христианстве и исламе.

Часть имени Элияху – мой Бог; краткая форма Непроизносимого Имени Божия. Таким образом имя Илья относится к теофорным именам (от теос – Бог), включающим в себя само слово «Бог» или его имена.[34]

 

Здесь могут скрываться истоки высказываний Эренбурга о «милосердии вашего бога». Но что имел в виду Булгаков, вкладывая в уста Воланда (Сатаны) слова о «милосердии, которое иногда стучится в сердца людей»? И тут же Воланд сам проявляет милосердие по отношению к Бенгальскому, приказывая надеть ему голову. Нам остается сделать только один вывод: по Эренбургу милосердие присуще только Христу. По Булгакову милосердие присуще не только Христу, но и Сатане.

В сцене с Бенгальским присутствует еще один мотив, на который до сих пор никто не обращал внимания, что вовсе не удивительно, так как он вполне органично вписывается в контекст сюжета и служит необходимым логическим мостиком к воскрешению. Но с точки зрения выявленных нами прототипов этот мотив сам по себе становится интересным. Речь идет о мотиве прощения:

 

– Не буду больше! – прохрипела голова, и слезы покатились из ее глаз.

– Ради бога, не мучьте его! – вдруг, покрывая шум, прозвучал из ложи женский голос, и видно было, как маг повернул в сторону голоса лицо.

– Так что же, граждане, простить его, что ли? – спросил Фагот,

обращаясь к залу.

– Простить! Простить! – раздались вначале отдельно и преимущественно женские голоса, а затем они слились в дружный хор с мужскими.[35]

 

Сначала зададимся вопросом: зачем Булгакову понадобился сначала жалобный женский голос из ложи, затем – «отдельно и преимущественно женские голоса», – которые потом «слились в дружный хор с мужскими». С чем связана такая дотошность автора в прописывании этой сцены? Трудно поверить, что его основной мотив заключался только в том, что разжалобить женщин значительно легче, чем мужчин.

Но если посмотреть на этот крошечный фрагмент сквозь призму личности и биографии Зощенко, то мы найдем ему объяснение, которое можно считать исчерпывающим.

 

Семейный уют не очень привлекал писателя: оставив жену и новорожденного сына, он переселился в Дом искусств. Но к семье захаживал и даже закатывал жене сцены. «Какой ты тяжелый человек! – воскликнул однажды он. – Я не могу оставаться здесь, я чувствую, что заболеваю от разговоров с тобой». Вера Владимировна парировала: «Ты вовсе не обязан к нам приходить!» И тут Зощенко возмутился: «Я должен иметь обед, я имею право требовать минимальной заботы о моем белье и помощи в переписке! Ты старая баба, иди к черту, ты мне надоела!» Хотя этой «старой бабе» тогда было всего 29 лет.

Вера Владимировна прощала мужу все, даже измены. Михаил говорил, что своими любовными похождениями старается заглушить хандру. Его романы друзья называли «офицерскими» — за скоротечность и цинизм. Тем женщинам, которые соответствовали вкусу сатирика (с большой грудью и чтоб непременно замужем), он нашептывал на ушко: «В первобытные времена женщин хватали за загривок и тащили в кусты». Ходили слухи, что Зощенко частенько захаживал к своим любовницам в гости и даже приятельствовал с их мужьями! А одной из своих пассий даже сказал: «Конечно, я немного шлюха!»[36]

 

Будем считать, что эта цитата внесла некую ясность в отношении солирующего женского голоса и смешанного хора голосов, умоляющих о прощении. Осталось лишь исследовать функцию глагола «простить» в различных контекстах, например, у Булгакова и Эренбурга.

В повести о «еврейском Швейке» глагол «простите» – это неотъемлемый атрибут еврейского сленга, который оказывается всегда «уместным»:

 

Ройтшванец. Простите, но это опытно-показательная фамилия…

 

Это рассуждения, простите меня, маленького ребенка…

 

…им попросту надоест ваше, простите меня, оскорбленное навеки лицо…

 

…и хоть мы с вами вполне марксисты, мы, простите меня, кроме того, настоящие люди…

 

Простите, гражданин, вы не Пыскис ли из Белгорода?[37]

 

И так далее, и тому подобное. Здесь «простите» ровным счетом ничего не значит: человек произносит его, не задумываясь, и уж, конечно, он вовсе не просит прощения. Этот оборот он впитал с молоком матери, а та переняла его у своих предков и т. д. Разумеется, это далеко не единственный оборот, утративший свой истинный смысл в местечковом сленге.

В качестве сравнения обратим внимание на употребление этого глагола в приведенном тексте «Мастера и Маргариты». В данном случае «простить» Жоржа Бенгальского – значит его воскресить. Ни больше, ни меньше. И этот изначальный смысл слова «простить» означает «помиловать». А слово «помиловать» – однокоренное слову «милосердие», которое, согласно тому же Лазику, присуще «вашему богу». Вот, собственно, и все. Круг замкнулся.

 

Тузбубен 

В завершении этой статьи мы рассмотрим еще один интересный образ, который не имеет прямого отношения конкретно к Жоржу Бенгальскому, зато имеет прямое отношение к последствиям сеанса черной магии Воланда, точнее, – к посыпавшимся с потолка чудесным червонцам. Речь идет и собаке с интересной кличкой Тузбубен: 

 

Мадам Римскую отправили домой и более всего заинтересовались рассказом уборщицы о брошенном на ночь в беспорядке кабинете с разбитым стеклом в окне, и через короткое время в здании Варьете через черный ход появилась цвета папиросного пепла собака с острыми ушами и умными глазами в сопровождении двух лиц в штатской одежде. Разнесся среди служащих Варьете слух, что пес – не кто иной, как Тузбубен, известный не только в Москве, но и далеко за пределами ее.

И точно, это был Тузбубен.

Его пустили, и пес пошел к кабинету Римского. Служащие, притаившись в коридоре, выглядывали из-за углов, с нетерпением ожидая, что произойдет. Произошло же следующее: легко, скачками поднявшись по лестнице во второй этаж, пес направился прямо к кабинету финдиректора, но у дверей остановился и вдруг тоскливо и страшно взвыл. Его поведение вызвало недоумение у сопровождавших знаменитую разыскную собаку, а в души служащих вселило страх. Леденящий кровь вой повторился, его разносило по гулким коридорам, и трое капельдинеров почему-то заперлись в уборных.

Повыв, пес вступил в кабинет Римского, а следом за ним сопровождающие, тут Тузбубен еще более изумил всех. Шерсть на собаке встала торчком, в глазах появилась тоска, злоба и страх. Пес зарычал, оскалив чудовищные желтоватые клыки, и зарычал на то кресло, которое уборщица нашла лежащим на полу и которое поставила на место.

Затем Тузбубен лег на брюхо и с тем же выражением тоски и в то же время ярости подполз к разбитому окну. Преодолев свой страх, он вдруг вскочил на подоконник и, задрав острую морду вверх, завыл дико и злобно на липу, ветви которой касались окна. Он не хотел уходить с окна, рычал, вздрагивал, порывался прыгнуть вниз. Его взяли на поводок, вывели. Тогда он устремился к одной из мужских уборных в конце коридора, был впущен, передними лапами стал на унитаз, заглянул в него. В воде обнаружили клочки червонца, случайно не унесенные водою. Извлекли их, удивились: клочки оказались клочками газетной бумаги. Очевидно, сгоряча померещилось, что это червонец.

Тем не менее, что-то мрачное нависало над Варьете. От всех этих загадочных признаков веяло темной, неприятной уголовщиной. Опять Тузабубен пустили. На этот раз он пошел быстро, но спокойно по коридору, потом по лестнице вниз и в конце концов вывел сопровождающего к пустой таксомоторной стоянке, дальше не пошел.

Пса вернули в Варьете, произошло маленькое совещание в кабинете Варенухи. Сопоставили момент окончания спектакля (без четверти двенадцать ночи) с расписанием ночных поездов. Мелькнули слова: «Ленинград... телеграмму...»

Тузабубен увезли в машине.[38]

 

 

Рис. 3. Пес Тузбубен

 

Тузбубен – не просто розыскная собака, «известная не только в Москве, но и за ее пределами». Это пес, натасканный на розыск червонцев. У этого животного в романе есть очень интересный прототип, сыгравший немалую роль в политической и экономической жизни России в 20-е годы прошлого века. Имя этого политического деятеля зашифровано в самой кличке пса. Действительно, в на английский язык бубны переводятся как diamond, – слово, основное значение которого – бриллиант. В переводе с испанского языка diamante brillante – бриллиант, а также бубны (карточная масть); as de diamantes – туз бубён; бубновый туз.

Этот перевод не оставляет никаких сомнений в том, что прототипом пса Тузабубен является человек, и не простой человек, а Григорий Яковлевич Сокольников (или Гирш Янкелевич Бриллиант), которого до сих пор иногда называют отцом русского червонца.

 

Григорий Яковлевич (Гирш Янкелевич) Сокольников (настоящая фамилия Бриллиант (3 (15) августа 1888, Ромны, Полтавская губерния – 21 мая 1939, Верхнеуральск?) – советский государственный деятель. Член ЦИК СССР 1, 2, 7-го созывов. Член ЦК РСДРП(б) (1917–1919 и 1922–1930), кандидат в члены ЦК (1930–1936). Член Политбюро ЦК РСДРП(б) (октябрь 1917), кандидат в члены Политбюро (1924—1925).

Летом 1922 участвовал в Гаагской конференции. В 1923–1924 руководил проведением денежной реформы, последовательный приверженец создания устойчивой валюты. Опирался в проведении финансовой политики на профессионалов, в том числе на специалистов из государственного аппарата царской России и учёных. Во время его пребывания на посту наркома в СССР была введена в обращение твёрдая валюта –«червонец», приравненная к 10-ти рублёвой золотой монете царской чеканки и обеспеченная на 25 % своей стоимости золотом, другими драгоценными металлами и иностранной валютой и на 75 % – легко реализуемыми товарами и краткосрочными обязательствами. Весной 1924 в обращение поступили казначейские билеты. Началась чеканка серебряной разменной и медной монеты.

 

 

Рис. 4. Г. Я. Сокольников-Бриллиант

 

Во время пребывания Сокольникова на посту наркома финансов была создана система банковских учреждений во главе с Государственным банком, начали проводиться государственные кредитные операции (краткосрочные и долгосрочные займы), ликвидировано натуральное налоговое обложение и создана система денежных налогов и доходов, созданы Госстрах и государственные трудовые сберкассы, дифференцированы государственный и местные бюджеты, выработаны нормы советского бюджетного права, введены финансовая дисциплина и отчётность. Таким образом, в СССР была создана нормальная финансовая система.

Сторонник жёсткой финансовой политики, противник нереальных хозяйственных планов и ускоренного развития промышленности с помощью инфляционных механизмов, которое могло привести к крушению национальной валюты. Приверженец «медленного, постепенного и осторожного осуществления социализма на деле». Заявлял, что если у нас возле Иверской часовни на стене написано: «Религия – опиум для народа», то я бы предложил возле ВСНХ повесить вывеску: «Эмиссия – опиум для народного хозяйства».

Рассматривал советскую экономику как часть мирового хозяйства. Полагал, что экономический и финансовый подъем Советской России возможен в короткий срок, только если она сумеет хозяйственно примкнуть к мировому рынку и опереться на широкую базу сравнительно примитивного товарного хозяйства в России.

В июне 1924 – декабре 1925 – кандидат в члены Политбюро ВКП(б). В 1925–1926 участвовал в деятельности «новой оппозиции» в партии, лидерами которой были Лев Каменев и Григорий Зиновьев, выступал за коллективное руководство партией, высказывал сомнения в необходимости сохранения поста генерального секретаря ЦК ВКП(б), который занимал Иосиф Сталин.

Продолжение государственной службы

После поражения оппозиции отошёл от неё, потеряв пост наркома финансов, при этом сохранив возможность занимать значимые посты в государственном аппарате, но утратив реальное политическое влияние. В 1926–1928 – заместитель председателя Госплана СССР. В 1928–1929 – председатель Нефтесиндиката. В 1929–1932 – полпред (посол) СССР в Великобритании, с 1932 – заместитель народного комиссара иностранных дел. В 1930 утратил пост члена ЦК партии, будучи переведён в кандидаты в члены ЦК. В январе 1934 был подвергнут резкой критике на Московской партийной конференции за «ошибки в области индустриализации» – в частности, Лазарь Каганович заявил, что простая колхозница политически грамотнее «учёного» Сокольникова.

В 1935 был назначен на пост первого заместителя наркома лесной промышленности СССР, что выглядело явным понижением по сравнению с теми должностями, которые он занимал ранее.

26 июля 1936 года арестован по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра», в том же месяце опросом исключён из состава кандидатов в члены ЦК и из партии. Во время следствия, как и другие обвиняемые, был подвергнут сильному давлению; в то же время Сокольникову, по некоторым данным, обещали, что его жена Галина Серебрякова останется на свободе и сможет заниматься писательской деятельностью (обещание выполнено не было). Об этом свидетельствуют воспоминания Серебряковой о том, что её мать вызвали на Лубянку и принудили написать письмо Сокольникову о том, что с её дочерью всё в порядке. В результате на открытом судебном процессе был вынужден признать свою вину и 30 января 1937 года приговорён к 10 годам тюрьмы.

По официальной версии 21 мая 1939 убит заключёнными в Верхнеуральском политизоляторе.

В Тобольскую тюрьму, где сидел Сокольников, приехал оперуполномоченный секретно-политического отдела Шарок, и они вместе с начальником тюрьмы Флягиным и бывшим сотрудником НКВД, который был осужден по Кировскому делу, Лобовым, убили 21 мая 1939 года Сокольникова. [39]

 

Установив с большой степенью вероятности личность прототипа, обратимся к деталям. В отношении масти, казалось бы, все ясно. А вот почему Булгаков выбирает именно бубнового туза, а не карту любого другого достоинства?

 

 

Рис. 5. Туз бубен

 

Как известно, игральные карты – чуть ли не самый основной инструмент различных толкований, символизаций и интерпретаций. Например, «шестерка» в переводе с блатной фени может означать следующее: подхалим, втоpостепенный соучастник пpеступления, официант, мелкий воp, исполняющий пpиказания дpугих пpеступников.

Что касается туза вообще, то нам не удалось найти в богатом словаре фени точных значений. Зато нашлось несколько понятий, связанных с бубновой (бриллиантовой) мастью. В частности, «бубновый заход» – это хитpый, остоpожный подход к кому-либо с целю получения сведений (скорее всего именно это понятие легло в основу одной из основных заповедей преферанса: хода нет – ходи с бубей.

Другое уголовное понятие, «выбить бубну», означает добиться признания у окружающих.

И, наконец, «бубновый туз» – это татуировка, насильно сделанная осужденному, не отдающему карточный долг. Однако у этой татуировки есть и другие, возможно, более современные прочтения. Например, она может означать карточного шулера высокой квалификации.

Однако возникает закономерный вопрос: с какой стати мы перешли на язык понятий уголовной фени? – Дело вот в чем.

Образ пса Тузабубен появляется лишь в полной рукописной версии романа (1928-1937). Его нет ни в одной из ранних редакций. Значит, есть все основания полагать, что Булгаков его создал не раньше середины 1936 года, когда над Гиршем Бриллиантом не просто нависли тучи, а он был уже арестован (26 июля 1936года). В таком случае все иностранные языки заменяет блатная феня.

Если внимательно посмотреть на поведение Тузабубен в том небольшом фрагменте романа, где он присутствует, можно догадаться и о причине его ареста. Собственно говоря, мы уже писали о ней в третьей части этой статьи.[40] В ней подробно написано о попытках внешних сил в конце 20-х годов ослабить советский червонец. В данном случае именно эту роль выполняет Воланд и его подручные (пока мы умолчим об их прототипах). Зато рвение и бессилие и бессилие Тузабубен (Сокольникова) поправить ситуацию (найти фальшивые червонцы) наглядно демонстрирует, что при всем желании услужить хозяину (Сталину), он ничего не может поделать с нечистой силой, которую олицетворяют Воланд, Фагот и Бегемот. Скольников был слугой двух господ (как у Теофилья Готье), одним из которых был Сталин, другим – как мы уже писали – Папаша (Максим Литвинов). Поэтому и смерть его была не такой как у обычного «врага народа».

Слитное написание словосочетания «Тузбубен» говорит именно о неразделимом сочетании этих двух понятий, а это значит, что его «поставили на счетчик»: то ли потому, что он что-то сделал, то ли потому, что он, наоборот, чего-то не сделал (до этого он был послом в Англии), то ли потому, что слишком много знал.

Нам осталось лишь привести еще пару примеров иных употреблений понятия «бубновый туз». Первый из них относится к хорошо известной поэме А. Блока «Двенадцать»:

 

В зубах –  цыгарка, примят картуз,

На спину б надо бубновый туз![41]

 

И второй пример. В одном из редких современных социологических исследований буквально говорится следующее: «…бубновый туз – символический образ заключенного. Как известно, изображение бубнового туза нашивалось в старой России на одежду заключенных. В тюремной песне поется об этом:

 

Пришейте на спину бубнового туза,

Чтоб было видно при отчаянном побеге.

За просто так, за дикие глаза

Меня в лесу пристрелит пьяный егерь».[42]

 

По большому счету последний фрагмент ничего не добавляет к нашему исследованию. Наоборот, он только унифицирует всех заключенных с точки зрения потенциальной мишени при попытке к бегству. В таком случае возникает вопрос: почему на одежду заключенных пришивали именно бубнового туза, ибо у Пушкина в повести «Выстрел» мы читаем:

 

Мы пошли к Сильвио и нашли его на дворе, сажающего пулю на пулю в туза, приклеенного к воротам.

 

Так что в качестве мишени для стрельбы, видимо, использовали не только бубнового, а любого туза. Но встав на эту точку зрения, мы потеряем две очень ценных коннотации: Тузабубен и Гирша Бриллианта.

 

Рис. 6. Бриллиант

 

На этом мы закончим исследование образа Жоржа Бенгальского в романе «Мастер и Маргарита». Пока остался без внимания лишь небольшой фрагмент, связанный с Ре-Анимацией этого образа, которым мы займемся, как только представится удобный случай. 

 

Ссылки


[1] М. Булгаков. «Мастер и Маргарита», ранняя версия «Черный маг», 1928-1929 г., с. 34. В сб. «Мой бедный Мастер», М., «Вагриус», 2006.

[2] М. Булгаков. «Мастер и Маргарита», «Великий канцлер», с. 124. В сб. «Мой бедный Мастер», М., «Вагриус», 2006.

[3] М. Булгаков. «Мастер и Маргарита», «Князь тьмы», с. 228. В сб. «Мой бедный Мастер», М., «Вагриус», 2006.

[4] Там же, с. 230.

[5] Там же, с. 358.

[6] М. Булгаков, Мастер и Маргарита. Окончательный вариант, с. 734. в сб. «Мой бедный мастер», М., Вагриус, 2006.

[7] Л. Н. Толстой. «О Шекспире и драме» (1903). Л.Н. Толстой. Собрание сочинений в 22 т. М.: Художественная литература, 1983. Т. 15

[8] Л. Н. Толстой. «О Шекспире и драме» (1903).

[9] М. Зощенко, О себе, об идеологии и еще кой о чем, сс. в 7 т., т.1. Разнотык, М. Время, 2008.   

[10] http://ru.wikipedia.org/wiki/Зощенко,_Михаил_Михайлович

[11] М. Зощенко, Черная магия, сс. в 7 т., т.1. Разнотык. 

[12] Там же.

[13] Там же.

[14] М. Зощенко «Дама с цветами», сс. в 7 т., т.2. Нервные люди, М. Время, 2008   

[15] М. Зощенко «Похвальный отзыв», сс. в 7 т., т.3. Сентиментальные повести, М. Время, 2008   

[16] М. Зощенко, Медик, сс. в 7 т., т.1. Разнотык. М. Время, 2008    

[17] Там же

[18] В. Мершавка и В. Орлов, Мертвая душа: Образ Жоржа Бенгальского в романе «Мастер и Маргарита». Часть четвертая «Голову ему оторвать»… http://www.mershavka.ru/articles/obraz_zhorzha_bengalskogo_4/

[19] http://ru.wikipedia.org/wiki/Илья_Эренбург

[20] М. Булгаков, «Роковые яйца», АСТ, АСТ Москва, Хранитель, 2007.

[21] Там же

[22] И. Эренбург. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца. СЗКЭО Кристалл, Русский стиль, 2002

[23] Аркадий Львов, Мечты Лазика Ройтшванеца. http://odessaglobe.com/russian/people/lvov.php

[24] М. Булгаков, «Роковые яйца», АСТ, АСТ Москва, Хранитель, 2007.

[25] И. Эренбург. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца. СЗКЭО Кристалл, Русский стиль, 2002

[26] М. А. Булгаков, Мастер и Маргарита. Полная рукописная редакция 1928-1937, с. 450. 

[27] И. Эренбург, Трест. Д. Е. История гибели Европы. В сб. Илья Эренбург, «Люди, годы, жизнь», изд. «Советский писатель», М. 1961.

[28] Там же

[29] И. Эренбург. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца.

[30] И. Эренбург. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца.

[31] И. Эренбург. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца.

[32] М. А. Булгаков, Мастер и Маргарита. Полная рукописная редакция 1928-1937, с. 454. 

[33] И. Эренбург. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца.

[34] http://ru.wikipedia.org/wiki/Илья

[35] М. А. Булгаков, Мастер и Маргарита. Полная рукописная редакция 1928-1937, с. 454. 

[36] Оксана Бида, Михаил Зощенко: «Не ищите любви, верьте страсти!» http://novaya.com.ua/?/articles/2010/08/05/115952-5

[37] И. Эренбург. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца.

[38] М. А. Булгаков. «Мастер и Маргарита». Полная рукописная редакция 1928-1937, с. 497. 

[39] http://ru.wikipedia.org/wiki/Сокольников,_Григорий_Яковлевич

[40] В. Мершавка и В. Орлов, Мертвая душа: Образ Жоржа Бенгальского в романе «Мастер и Маргарита». Часть третья. Наш ответ Чемберлену. http://www.mershavka.ru/articles/obraz_zhorzha_bengalskogo_3/

[41] А. Блок. Поэма Двенадцать. М.: Издательство Московского университета, 2000.

[42] Екатерина Ефимова, Тюремный письменный фольклор. http://a-pesni.org/dvor/moskva/a-turpism.php

 

Приглашаем записаться в группу "Культура и Психология Секса" ВКонтакте : http://vk.com/sexculture