Пигасов и другие. Попытка непсихологического исследования художественного образа. Глава 4.

 

Глава 4. Пигасов и Гоголь

Связь Гоголя с образом Пигасова начнем с общих характерных черт внешности, которых, правда, не слишком много: Так,  Тургенев пишет в романе «Рудин»:

«...стоял господин небольшого роста, взъерошенный и седой,  с  смуглым лицом и беглыми черными глазками - некто Африкан Семеныч Пигасов...»

А Гоголь в своем первом значительном произведении «Вечера на хуторе близ Диканьки»:

«...За что миряне прозвали меня Рудым Паньком - ей-богу, не умею сказать. И волосы, кажется, у меня более седые, чем рыжие. Но у вас, не извольте гневаться, такой обычай: как дадут кому люди какое прозвище, то и во веки веков останется оно.»

...проговорил он, снова обратив свое лисье личико к Рудину...

А вот как описывает Тургенев внешность Гоголя, которого он навестил вместе с М. С. Щепкиным незадолго до смерти писателя.

Его белокурые волосы, которые от висков падали прямо, как обыкновенно у казаков, сохраняли еще цвет молодости, но уже заметно поредели: от его покатого, гладкого белого лба по-прежнему так и веяло умом. В небольших карих глазах искрилась по временам веселость - именно веселость, а не насмешливость: но вообще его взгляд казался усталым. Длинный, заостренный нос придавал физиономии Гоголя нечто хитрое лисье; невыгодное впечатление производили его одутловатые, мягкие губы под остриженными усами; в их неопределенных очертаниях выражались - так, по крайней мере, мне показалось - темные стороны его характера: когда он говорил, они неприятно раскрывались и выказывали ряд нехороших зубов; маленький подбородок уходил в широкий бархатный черный галстух. В осанке Гоголя, в его телодвижениях было что-то не профессорское, а учительское - что-то напоминавшее преподавателей в провинциальных институтах и гимназиях. «Какое ты умное, и странное, и больное существо!» - невольно думалось, глядя на него. Помнится, мы с Михаилом Семеновичем Щепкиным и ехали к нему как к необыкновенному, гениальному человеку, у которого что-то тронулось в голове... вся Москва была о нем такого же мнения.

Как видим, общих черт внешности совсем немного. Обращает на себя внимание «нечто хитрое лисье» в лице Гоголя, хотя Пигасову, хитрость почти не свойственно. Желчность да, парадоксальность -конечно, женоненавистничество - до гротеска; но - хитрость. Наоборот, несмотря на все его «странности»:

«...он бранился с утра до вечера, иногда  очень метко, иногда довольно тупо, но всегда с наслаждением...»

в диалоге с Рудиным Ласунская отзывается о нем весьма положительно:

«- Природа... да... да, конечно... я ужасно  ее  люблю;  но  знаете  ли, Дмитрий Николаич, и в деревне нельзя без людей. А здесь  почти  никого  нет. Пигасов самый умный человек здесь.
     - Вчерашний сердитый старик? - спросил Рудин.
     - Да, этот. В деревне, впрочем, и он годится - хоть рассмешит иногда.»

А вот что пишет Гоголь (опять же, от имени Рудого Панька):

«Не бранитесь только! Нехорошо браниться на прощанье, особенно с тем, с кем, бог знает, скоро ли увидитесь...»

К этому диалогу мы еще вернемся, когда будем обсуждать образы Рудина и Ласунской. Но Тургенев подчеркивает, что Пигасова отличает от других ум (мы добавили, очень острый ум), который, был, конечно, присущ и Пушкину, и Гоголю. Несколько больше у них общих фактов биографии, хотя отличий еще больше:

«Пигасову в жизни не повезло - он эту дурь и напустил на себя. Он происходил от бедных родителей. Отец его занимал разные  мелкие  должности,  едва  знал  грамоте  и  не  заботился  о воспитании сына; кормил, одевал его - и только. Мать его баловала, но скоро умерла. Пигасов сам себя воспитал, сам определил  себя  в  уездное  училище, потом  в  гимназию...»

А вот свидетельства современников:

«Тогдашний черниговский губернский прокурор Бажанов уведомил гоголева отца об открытии в Нежине гимназии высших наук кн. Безбородко и советовал ему поместить сына в находящийся при этой гимназии пансион, что и было сделано в мае месяце 1821 г. Гоголь поступил своекоштным воспитанником.»
П. А. Кулиш, I, 16.
И

«Определивши сына сначала своекоштным пенсионером, отец Гоголя вслед за тем начал хлопотать о помещении его на казенное содержание, без сомнения, будучи не в состоянии платить за него ежегодно тысячу рублей. Почетный попечитель в отношении от 3 марта 1822 г. предложил директору «состоящего ныне в гимназии высших наук пансионером Василия (1) Гогольяновского, сына господина коллежского асессора Гогольяновского, включить в число воспитанников, содержимых на гимназическом иждивении... Затем за все пребывание в гимназии Гоголь состоял на казенном содержании.»
Н. А. Лавровский.
Гимназия высших наук им. кн. Безбородко. Гербель, 54.

«По-французски (в гимназии) Гоголь несколько понимал, но немецкий язык был для него вовсе недоступен».
В. П. Гаевский со слов И. Г. Кулжинского.
Современник, 1852, Х. Смесь, с. 143.

«Он учился у меня три года латинскому языку и ничему не научился... Надобно признаться, что не только у меня, но и у других моих товарищей он, право, ничему не научился. Школа приучила его только к некоторой логической формальности и последовательности понятий и мыслей, а более ничем он нам не обязан. Это был талант, не узнанный школою и, ежели правду сказать, не хотевший или не умевший признаться школе... Гоголя знали только как ленивого, хотя по-видимому, небездарного юношу, который не потрудился даже научиться русскому правописанию... будучи ленивцем, Гоголь в то же время, был самым благонравным юношей и вел себя всегда благородно. Хотя вообще уже принято в школах: ставя ученику худой шар за учение, вместе с тем, уменьшать шары и  поведении. Но Гоголь в этом случае был исключением: единица или даже нуль в учении и пятерка в поведении! - Живо я помню представление «Недоросля». На гимназическом театре Гоголь играл Еремеевну: хохотали до слез.»
И. Г. Кулжинский. Воспоминания учителя.
Москвитянин, 1854, № 21, кн. I, Смесь, с. 5-6.

«Еще в раннем детстве Никоша был кумиром матери: по смерти мужа она перенесла на него всю нежность юбящей души. Еще когда он учился в Нежине, письма его торжественно читались всей семьей и пересказывались родным и знакомым.»
В. И. Шенрок, Мемориалы, I, 208.
Снова обратимся к роману:

«Настойчивостью он отличался, но особенно сильно было в нем чувство честолюбия, желание попасть в хорошее общество, не отстать от других,  назло судьбе.»

И опять свидетельства современников и самого Гоголя:

«Соученики Гоголя сохранили о нем воспоминания как о страшном неряхе. Он решительно пренебрегал тогда своею внешностью и принаряжался только дома, где, видно, были люди, на которых он особенно желал произвести приятное впечатление.»
П. А. Кулиш, I, 51

«Я утерял целые шесть лет даром; нужно удивляться, что я в этом глупом заведении мог столько узнать еще. Кроме неискусных преподавателей наук, кроме великого нерадения и проч., здесь языкам совершенно не учат. Если я что знаю, то этим обязан совершенно одному себе. У меня не было других путеводителей, кроме меня самого; а можно ли самому, без помощи других, совершенствоваться?...»
Гоголь - матери, 1 марта 1828 г.,
Из Нежина. Письма, I, 97.

«Как смотреть на этот отзыв Гоголя о гимназии? Нет сомнения, что он отличается крайним преувеличением, всеми признаками мрачного настроения, духа, овладевшего Гоголем перед наступавшим экзаменом, когда приходилось сводить счеты за потерянное время, за небрежность и леность, ввиду возможной неудачи экзамена...»
Н. А. Лавровский, Гербель. 54.

Оказывается, не только Тургенев и Пушкин, но и Гоголь тоже страдал преувеличениями, правда за преувеличением каждого из них стояли разные мотивы:

Нет сомнения, что Гоголь, когда писал письмо, чувствовал сильную потребность оправдать себя перед матерью, оправдать сделанные им расходы из ее небольших средств, а для этого оправдания ему нужно было найти место, куда он мог бы сложить собственные грехи, - и этим местом ему могло послужить заведение, в котором он воспитывался семь лет. Гоголь пишет, что он тратил деньги на учебные пособия... Учебные пособия были и даже, как уверяет Кукольник, первые источники... Гоголь пишет, что языкам в гимназии не учили, а между тем им учили. Кто хотел учиться, мог выучиться, особенно при некоторой доле самостоятельного труда. В месячных ведомостях надзиратели часто жалуются на небрежное отношение учеников к новым языкам. Так,... было заявлено, что некоторые воспитанники или редко, или вовсе не ходят на уроки по языкам; в числе их поименован и Гоголь».
Н. А. Лавровский, Гербель. 54.

Пройдемся дальше по тургеневскому описанию образа Пигасова:

«Бедность  сердила  его  и  развила  в  нем  наблюдательность и лукавство. Он выражался своеобразно; он смолоду  присвоил  себе  особый  род желчного и раздражительного красноречия. Мысли его не возвышались над  общим уровнем; а говорил он так, что мог казаться не только умным, но  даже очень умным человеком»

А вот отрывок из письма Гоголя матери:

«Правда, я почитаюсь загадкою для всех; никто не разгадал меня совершенно. У вас почитают меня своенравным, каким-то несносным педантом, думающим, что он умнее всех, что он создан на другой лад от людей.  Верите ли, что я сам смеялся над собою вместе с вами? Здесь меня называют смиренником, идеалом кротости и терпения. В одном месте я самый тихий, скромный, учтивый, в другом - угрюмый, задумчивый, неотесанный и проч., в третьем болтлив и докучлив до чрезвычайности, у иных умен, у иных глуп. Только с настоящего моего поприща вы узнаете мой характер.»
Гоголь - матери, 1 марта 1828 г.,
Из Нежина. Письма, I, 97.
Примем это к сведению - и снова возвратимся к Пигасову:

«Получив степень кандидата, Пигасов решился  посвятить  себя ученому званию: он понял, что на всяком другом поприще он бы никак не мог угнаться за своими товарищами...  Он жестоко провалился в диспуте. Неудача эта взбесила Пигасова: он бросил в огонь все свои книги и тетради и поступил на службу.»

В действительности было все наоборот: сначала Гоголь решил поступить на службу:

«Гоголь и Данилевский решили вместе ехать в Петербург: Данилевский для поступления в школу гвардейских подпрапорщиков, Гоголь - на государственную службу...»
В. И. Шенрок со слов А. С. Данилевского, Материалы, I, 151.

«Трощинский дал Гоголю рекомендательное письмо к министру народного просвещения. Гоголь, Данилевский и Т. Г. Пащенко остановились в скромной гостинице... Живут приятели неделю, живут другую, и Гоголь все собирался ехать с письмом к министру; собирался, откладывал изо дня в день, так прошло шесть недель, и Гоголь не поехал... Письмо у него так и осталось.»
Т. Г. Пащенко по записи В. Пашкова.
Берег, 1880, № 268.
Затем он решил второй раз инкогнито взойти на литературный Олимп*:

Двадцатилетним молодым человеком Гоголь приезжает в Петербург. Ищет места, нуждается. Выпустил за свой счет под псевдонимом А. Алов свою поэму «Ганц Кюхельгартен», где говорит в предисловии, как будто от лица издателей: «Мы гордимся тем, что по возможности споспешествовали свету ознакомиться с созданием юного таланта». В журналах жестоко высмеяли и предисловие, и саму поэму. Вот ее критика Н. А. Полевым в своем журнале «Московский телеграф»:

«Издатель сей книжки говорит, что сочинение господина Алова не было предназначено для печати, но что важные для одного автора причины побудили его переменить свое намерение. Мы думали, что еще важнейшие причины имел он не издавать своей идиллии. Достоинства следующих стихов укажут на одну из сих причин:

Мне лютые дела не в новость;
Но демона отрекся я.
И остальная жизнь моя -
Заплата малая моя
За остальную жизни повесть.

Заплатою таких стихов должно быть сбережение оных под спудом

Гоголь бросился со своим слугою Якимом по книжным лавкам, отобрал у книгопродавцев экземпляры, нанял номер в гостинице... и сжег все экземпляры до одного.»
П. А. Кулиш, I, 67

После этого он пишет очередное письмо матери с просьбой прислать денег:

«Мне предлагают место с 1000 рублей жалования в год. Но за цену ли, едва могущую выкупить годовой наем квартиры и стола мне должно продавать свое здоровье и драгоценное время? И на совершенные пустяки?...Дайте мне немного укорениться здесь; тогда надеюсь как-нибудь зажить своим состоянием. Денег мне нужно теперь триста рублей».
Гоголь - матери, 1 марта 1828 г.,
Из Нежина. Письма, I, 97.

Мать делает все возможное и невозможное, чтобы достать «Николеньке денег»:

«Метаюсь во все стороны, как бы лучше устроить свои дела, но кроме прибавления долгу ничего не успеваю. В Опекунский совет в С-Петербург послала 1450 рублей, заняла у Барковской, да продала медный куб из винокурни, а себе сделаю деревянный, и с казной разделалась за сей год, да Николеньке надо послать, сколько смогу; он еще не определился о сию пору; я часто от него получаю письма и пишу по нескольку листов морали».
Мар. Ив. Гоголь - П. П. Косяровскому,
23 июня 1829 г., Рус. Стар., 1887, март, 687.

 Рецензия Полевого в «Московском телеграфе» появилась в конце июня. А 20 июля в № 87 «Северной пчелы» появился столь же неблагоприятный отзыв о «Ганце Кюхельгартене»:

«..."В «Ганце Кюхельгартене» столь много несообразностей, картины часто так чудовищны и авторская смелость в поэтических украшениях, в слоге и даже в стихосложении так безотчетлива, что свет ничего бы не потерял, когда бы сия попытка юного таланта залежалась под спудом... К этой рецензии было присоединено известие, что  «Ганц Кюхельгартен» продается во всех книжных лавках по 5 рублей..." То есть сожжение  Гоголем «Ганца Кюхельгартена» совершилось все-таки после рецензии «Северной пчелы», т.е. после 20 июля.»
И. С. Тихонравов. Сочинения Гоголя,
Изд. 10-е, V, с. 541.

Мы так подробно рассматриваем связь этой часть биографии Гоголя с образом Пигасова по нескольким причинам: во-первых, здесь можно найти максимальное число совпадений и ассоциаций; во-вторых, она дает прекрасное представление о том, как складывалась личность Гоголя и в какой-то мере, его творческий метод; в-третьих, мы можем увидеть найти несколько (в романе их не слишком много) фрагментов, в которых Тургенев в присущей ему манере высказывает свое отношение к некоторым чертам личности Гоголя; и, наконец, в четвертых, таким образом мы получаем возможность понять связь между личностью Гоголя и его творческим методом, который, несомненно, очень ценил Тургенев и который он на своем уровне блестящего образования мастерски применял в своем творчестве.
Одним из таких примеров является залихватское высказывание Пигасова в отношении малороссийской поэзии:

Вот мы толковали о литературе, - продолжал он, - если б у меня были лишние деньги, я бы сейчас сделался малороссийским поэтом.
     - Это что еще? хорош поэт! - возразила  Дарья  Михайловна,  -  разве  вы знаете по-малороссийски?
     - Нимало; да оно и не нужно.
     - Как не нужно?
     - Да так же, не нужно.  Стоит  только  взять  лист  бумаги  и  написать наверху: "Дума"; потом начать так: "Гой, ты  доля  моя, доля!"  или:  "Седе казачино Наливайко на кургане!", а  там:  "По-пид  горою,  по-пид  зеленою, грае, грае воропае, гоп! гоп!" или что-нибудь в этом роде. И дело  в  шляпе. Печатай и издавай.  Малоросс  прочтет,  подопрет  рукою  щеку  и  непременно заплачет, - такая чувствительная душа!
     - Помилуйте! - воскликнул Басистов. - Что вы это такое говорите? Это ни с чем не сообразно. Я жил в Малороссии, люблю ее и язык  ее  знаю...  "грае, грае воропае" - совершенная бессмыслица.
    - Может быть, а хохол все-таки заплачет. Вы говорите: язык... Да  разве существует малороссийский  язык?  Я  попросил  раз  одного  хохла  перевести следующую, первую попавшуюся мне фразу: "Грамматика есть искусство правильно читать и писать". Знаете,  как  он  это  перевел:  "Храматыка  е  выскусьтво правыльно чытаты ы пысаты..." Что ж, это язык,  по-вашему?  Самостоятельный язык? Да скорей, чем с этим согласиться, я готов  позволить  лучшего  своего друга истолочь в ступе...
     Басистов хотел возражать.
     - Оставьте его, - промолвила Дарья Михайловна, -  ведь  вы  знаете,  от него, кроме парадоксов, ничего не услышишь.

Мы постараемся показать, что этот фрагмент романа имеет прямую связь в первую очередь с Гоголем. Во-первых, еще раз приведем взятый из критики фрагмент гоголевского произведения:

Мне лютые дела не в новость;
Но демона отрекся я.
И остальная жизнь моя -
Заплата малая моя
За остальную жизни повесть.

Теперь приведем свои доводы: 1) постоянная потребность Гоголя в деньгах (если б у меня были лишние деньги); 2) он издал это «произведение на русском языке» за свой счет (я бы сейчас сделался малороссийским поэтом); 3) название на немецком языке - это бессмыслица (Ганц (Hans) в переводе с немецкого языка - Иван, Kühle - прохлада, свежесть или же холодность, сдержанность, Gärten - сад; как мы видим, в совокупности это - «грае, грае воропае», то есть - совершенная бессмыслица; 4) пренебрежительное отношение к русской словесности в это время нам уже известно (Грамматика есть искусство правильно читать и писать); 5) Гоголь не просто совсем не знал немецкого языка - «он шутя говаривал, что "не верит, чтобы Шиллер и Гете писали на немецком, быть может на каком-нибудь другом, но быть не может, чтобы на немецком".» (Самостоятельный язык?). То есть Тургенев защищает не только русскую поэзию, а в первую очередь русский язык.
На наш взгляд, это неплохие аргументы. Но не все. Есть еще один тургеневский знак, который ведет нас к уже «перезрелому» Гоголю, автору «Выбранных мест из переписки с друзьями». В частности, там Гоголь рассуждает и высоком предназначении русского поэта:

 «Какой свет и какая строгость величия!.... русская душа вследствие своей русской природы уже слышит это как-то сама собой, неизвестно почему. Я сказал, что два предмета вызывали у наших поэтов этот лиризм, близкий к библейскому. Первый из них - это Россия. При одном этом имени как-то вдруг просветляется взор у нашего поэта, раздвигается дальше его кругозор, все становится у него шире, и он сам как бы облекается любовью к отечеству... Но перейдем к другому предмету, где также слышится у наших поэтов тот высокий лиризм... - любви к царю. От множества гимнов и од царям поэзия наша... получила какое-то величественно-царственное выражение... тот, кто мудр, тот остановится перед одами Державина,.. где сам, со слезою на глазах, говорит ему о тех слезах, не только русских, но даже бесчувственных дикарей, обитающих на концах его имперьи, от одного только прикосновенья той милости и той любви, какую может показать народу одна полномощная власть.»

Нет сомнений, что здесь Тургенев отвечает и «позднему» Гоголю-писателю, и Гоголю - неудавшемуся русскому поэту, и Гоголю - невежде в области иностранных языков, прежде всего немецкого. Только зная предысторию гоголевского обучения и, конечно же, особенности личности и творческого метода Тургенева, можно интерпретировать этот фрагмент романа психологически, а не формально, как это делает советская литературная критика, видя в этой «тираде Пигасова» лишь «сгусток многочисленных высказываний реакционной прессы 30-40-х годов против украинской литературы и языка».
Теперь вкратце рассмотрим «карьеру» Гоголя, которую венчает его университетская деятельность:

«Не снискав известности на поприще литературном, Гоголь обратился к театру... Он изъявил желание вступить в число актеров и подвергнуться испытанию... Игру его забраковали начисто... Гоголь должен был отказаться от театра после первой неудачной репетиции...»
П. А. Кулиш, I, 74.  

«Гоголь в первое свое пребывание в Петербурге обратился ко мне, через меня получил казенное место с жалованьем и в честь мою писал стихи, которые мне стыдно даже объявлять».
Ф. В. Булгарин - неизвестному,
21 марта 1852 г. Киевская Старина,
1893, май, с. 321.

«Ради Бога, не беспокойся об моей участи. Я познаю теперь невидимую руку Всевышнего, меня охраняющую: он послал мне ангела-спасителя в лице нашего благодетеля, его превосходительства Андрея Андреевича Трощинского, который сделал для меня все то, что может только один отец для своего сына... В скором времени я надеюсь определиться в службу. Тогда с обновленными силами примусь за труд и посвящу ему всю жизнь свою...»
 Гоголь - матери, 27 oкт. 1829 г.,
Из Петербурга. Письма, I, 138.

«...Я надеюсь получить довольно порядочное место в министерстве внутренних дел; но жалованья не могу получить раньше, как через два месяца. Нечего делать, нужно будет снова прибегнуть к Андрею Андреевичу, хотя он и слишком много издержался в Петербурге...»
Гоголь - матери, 27 oкт. 1829 г.,
Из Петербурга. Письма, I, 138.

«Не имея ни возможности, не охоты к службе, Гоголь тяготился ею, скучал и потому часто пропускал служебные дни, в которые он занимался на квартире литературою. Вот после двух-трех дней пропуска является он в департамент, и секретарь или начальник отделения делают ему замечания: «Так нельзя служить, Николай Васильевич, службой надо заниматься серьезно». Гоголь вынимает из кармана загодя приготовленное на высочайшее имя прошение об увольнении со службы и подает. Увольняется и определяется несколько раз.»
Т. Г. Пащенко по записи В. Пашкова.
Берег, 1880, № 268.

«Надобно познакомить тебя с молодым писателем, который обещает что-то очень хорошее... Сперва он пошел было по гражданской службе, но страсть к педагогике привела его под мои знамена: он перешел в учителя. Жуковский от него в восторге. Я нетерпеливо желаю подвести его к тебе под благословение. Он любит науки только ради них самих и, как художник, готов для них подвергать себя всем лишениям».
П. А. Плетнев - А. С. Пушкину,
22 февр. 1831 г. из Петербурга. Соч. Плетнева.

«...выйдя из гимназии с отличным аттестатом, [Пигасов] отправился  в  Дерпт... Он  и  учился  прилежно  и  в  Дерптский  университет  поступил из честолюбия.  Бедность  сердила  его  и  развила  в  нем  наблюдательность и лукавство».

Как известно, Гоголь не поступал в Дерптский университет, как, например, Сологуб. И прилежно он тоже не учился, а потому у него не было отличного аттестата. Но честолюбия у Гоголя было сверх всякой меры, а бедность, наблюдательность и лукавство все время будут его постоянными спутниками в жизни. Но зачем Тургенев упоминает о Дерпте? По всей вероятности потому, что там учился В. А. Сологуб, который был впоследствии женат на старшей дочери графини Л. К. Вильегорской, - Cофье Михайловне; в семью Вильегорских был позже вхож и Гоголь, пока не попросил руки ее младшей дочери и не получил категорического отказа.

«В 1831 году летом я приехал на вакации из Дерпта в Павловск... В Павловске жила тетка моя Ал. Ив. Васильчикова... У стола сидел худощавый молодой человек... Молодой человек вопросительно посмотрел на меня; он был бедно одет и казался очень застенчив; я приосанился. - «Читайте, - сказал я несколько свысока, - я сам пишу и очень интересуюсь русской словесностью... Ввек мне не забыть выражения его лица! Какой тонкий ум сказывался в его чуть прищуренных глазах, какая язвительная усмешка на миг скривила его тонкие губы... Признаюсь откровенно, я был поражен, уничтожен. Когда он кончил, я бросился к нему на шею и заплакал. Молодого человека звали Николай Васильевич Гоголь.
У тетки Васильчиковой было пятеро детей. Один из сыновей родился с поврежденным при рождении черепом... К этому-то сыну в виде не то наставника, не то дядьки и был приглашен Гоголь для того, чтобы по мере возможности хоть немного развить это бедное существо. На другой день после чтения я опять пошел к Васильчиковым и увидал следующее зрелище: на балконе, в тени, сидел на соломенном стуле Гоголь, у него на коленях полулежал Вася, тупо глядя на большую, развернутую на столе книгу; Гоголь указывал своим длинным, худым пальцем на картинки... и терпеливо, раз двадцать повторял следующее: - «Вот это, Васенька, барашек - бе...е...е, а вот это корова - му...у...му... у..., а вот это собачка - гау...ау...ау...» При этом учитель с каким-то особым оригинальным наслаждением упражнялся в звукоподражаниях. Признаюсь, мне было грустно глядеть на подобную сцену, на такую жалкую долю человека, принужденного из-за куска хлеба согласиться на подобное занятие...»
Гр. В. А. Сологуб, 112-115 и Рус. Арх.
1865, 740-742. Сводный текст

Сейчас мы начнем рассматривать одну чрезвычайно важную характерную черту в личности Гоголя, которая в данном случае проявляется через Пигасова, но полностью ее можно будет объяснить, только исследуя образ Рудина. Но начало этого исследования, несомненно, находится здесь:

Но больше всего  смеялась  Дарья  Михайловна,  когда  Пигасов  пустился рассуждать о любви и уверять, что и о нем вздыхали, что  одна  пылкая  немка называла его даже "аппетитным Африканчиком и хрипунчиком".

Мы выделили ключевые моменты, которые постараемся объяснить в меру существующих у нас на данный момент возможностей. Прежде всего попробуем показать, что во-первых, Ласунская в данном случае не является прототипом только Смирновой; а во вторых, что в данном фрагменте текста Рудина затрагивается тема именно Гоголя, а не Пушкина. Обратимся к Вересаеву:

«Гоголь был очень нервен и боялся грозы. Раз как-то в Ницце, кажется, он читал мне отрывок из... «Мертвых Душ», а это было нелегко упросить его сделать. Он упирался, как хохол, и чем больше просишь, тем сильнее он упирается... Тогда был жаркий день, становилось душно. Гоголь сделался беспокоен и вдруг захлопнул тетрадь. Нельзя себе представить, что стало с Гоголем: он трясся всем телом и весь потупился. После грозы он боялся один идти домой. Вильегорский взял его под руку и отвел. Когда после я приставала к нему, чтобы он вновь прочел и дочитал начатое, он отговаривался и замечал: - «Сам Бог не хотел, чтоб я читал, что еще не окончено и не получило моего внутреннего одобрения... Признайтесь, вы тогда очень испугались?» - «Нет, хохлик, это вы испугались», - сказала я. - «Я-то не грозы испугался, а того, что читал вам, чего нельзя еще никому читать, и Бог в гневе своем погрозил мне».
А. О. Смирнова по записи П. А. Висковатова.
Рус. Стар., 1902, сент., 490.

Как видим, в очень похожей нежно-ласкательной форме к Гоголю обращается одна из «близких» ему женщин - А. О. Смирнова. Однако ни по своей внешности, ни по своему характеру она не похожа на «одну пылкую немку». Но такая немка была, и звали ее Анна Михайловна Вильегорская. У Гоголя с ней были настолько близкие отношения, что он на ней собирался жениться, но получил отказ. Подробно мы поговорим об этом при исследовании связи образа Рудина и Пигасова. Однако в нашем распоряжении нет ни одного источника, в котором бы младшая Вильегорская высказывала свое отношение к Гоголю. Зато мы знаем (см. главу (Рудин и Гоголь), что Анну Михайловну называли (и не без вески оснований) прототипом Улиньки из второго тома мертвых душ. Про Улиньку, в частности, известно следующее:

«Генерал жил генералом,.. говорил хрипло, читал книги и имел дочь [Улиньку], существо невиданное, странное, которую скорее можно было почесть каким-то фантастическим созданием, нежели женщиной».

Мы нашли «хрипунчика», который оказался генералом, отцом Улиньки, который совсем никак не связан с грибоедовским «хрипуном» Скалозубом, как «хохлик» с «Африканчиком», который ассоциируется с Пушкиным. Раньше мы бы так и поступили, то есть, сказали, что у нас существует несколько версий, причем имея на то все основания. Но на данном этапе нашего исследования мы уже можем ограничиться одним упоминанием о сторонних версиях (тупиковых ветвях лабиринта), ибо на этом этапе исследования мы уже знаем точно, что под «одной пылкой немкой» Тургенев имеет в виду именно Анну Михайловну Вильегорскую, которая вместе с А. О. Смирновой стала прототипом Улиньки (по принципу Авдотьи Тихоновны, который является стержневым в творческом методе Гоголя) во второй части «Мертвых душ». Как уже отмечалось, более подробно материал этого исследования изложен в главе о связи Гоголя с образом Рудина.
Мы уже неоднократно упоминали о творческом методе Гоголя. Только что мы привели пример его применения. Но, несомненно, следует возможностью и узнать со слов современника Гоголя, в чем заключалась его «технология»:

«В припадке литературной откровенности... Гоголь рассказал при мне, как он по обыкновению пишет, какой способ писать считает лучшим.
"«Сначала нужно набросать все, как придется, хотя бы плохо, водянисто, но решительно все, и забыть об этой тетради. Потом, через месяц, через два, иногда и более (это скажется само собою) достать написанное и перечитать: вы увидите, что многое не так, много лишнего, а кое-чего недостает. Сделайте поправки и заметки на полях - и снова забросьте тетрадь. При новом пересмотре ее новые заметки на полях, и где нет места - взять новый клочок и приклеить сбоку...Так надо делать, по-моему восемь раз... Только после восьмой переписки, непременно собственной рукою, труд является вполне художнически законченным, достигает перла создания. Дальнейшие поправки и пересматриванье, пожалуй, испортят дело"...»
Н. В. Берг. Воспоминания о Гоголе.
Рус. Стар., 1872, янв., 127, 124, 122. 

Совершенно очевидно, что в данном случае речь идет не о творческом методе, а о технологии написания произведения, который, конечно, с ним связан, но является не движущим мотивом писателя, а техническим средством, которое и определяется таким мотивом. Поэтому мы лучше продолжим исследовать образ Пигасова, чтобы на конкретных примерах увидеть как проявляется творческий метод Гоголя, и как он преломляется в творческом подходе Тургенева.

Дарья Михайловна смеялась, а Пигасов не лгал: он действительно имел право  хвастаться своими победами. Он утверждал, что ничего не может быть легче, как влюбить  в  себя какую угодно женщину, стоит только повторять ей десять дней сряду, что у ней в устах рай, а в очах блаженство и что остальные женщины перед ней  простые тряпки, и на одиннадцатый день она сама скажет, что у ней в устах рай и в очах блаженство, и полюбит вас. Все на свете  бывает. Почему знать? Может быть, Пигасов и прав.

Чтобы увидеть, в какой мере этот пассаж Тургенева относится к Пушкину, а в какой - к Гоголю, обратимся к свидетельствам их современников:

«С каждого вечера Пушкин собирал новые восторги и делался новым поклонником новых богинь своего сердца. Нередко мне случалось слышать: жить без нее не могу!», а на завтра подобную прелесть могли сменять другие».
В. П. Горчаков. Выдержки из дневника. Московитянин, 1850, № 2.

«Вообще в это время Пушкин как будто систематически действовал на мое воображение, чтобы обратить мое внимание на прекрасный пол и убедить меня в важном значении для мужчины способности приковывать внимание женщин. Пушкин поучал меня, что вся задача жизни заключается в этом: все на земле творится, чтобы обратить на себя внимание женщин. Не довольствуясь политической мыслью, он учил меня, что в этом деле не следует останавливаться на первом шагу, а идти вперед, нагло, без оглядки, чтобы заставить женщин уважать вас. Он постоянно давал мне наставление об обращении с женщинами, приправляя свои нравоучения циническими замечаниями из Шамфора...»
Кн. Павел Вяземский. Собр. соч. 545-548.

«В своих любовных похождениях Пушкин не стеснялся и одновременно ухаживал за несколькими барышнями и дамами...»
К. П. Зеленецкий. Сведения о пребывании Пушкина в Кишиневе.
Москвитянин, 1854, № 9, Смесь, с. 3

Теперь о Гоголе. Точнее, о том, чего он хотел от своего «друзей» - женщин, которые находились под его влиянием. Одной из них была А. О. Смирнова, к которой он обращается в ХХI главе «Выбранных мест из переписки с друзьями» к «А. О. С...ой». Но, чтобы получить больше представления об этой переписке, лучше сначала прочитать два письма самой Смирновой Гоголю:

«Молитесь за Россию, за всех тех, которым нужны ваши молитвы, и за меня, грешную, вас много, много и с живою благодарностью любящую. Вы мне сделали жизнь легкую, она у меня лежала тирольской фурой на плечах. А признаться ли вам в своих грехах? Я совсем не молюсь, кроме воскресения. Вы скажете мне, очень ли это дурно, потому что я, впрочем, непрестанно, - иногда свободно, иногда усиленно, - себя привожу к богу. Я с ленцой; поутру проснусь поздно, и тотчас начинается житейская суета хозяйственная... Вы знаете сердца хорошо; загляните поглубже в мое и скажите, не гнездится ли где-нибудь какая-нибудь подлость под личиною доброго дела и чувства? Я вам известна во всей своей черноте, и можете ли вы придумать, что точно так скоро сделалась благодатная перемена во мне, или я только себя обманываю, или приятель так меня ослепил, что я не вижу ничего и радуюсь сердцем призраку? Эта мысль иногда меня пугает в лучшие минуты жизни... Вы один доискиваться умеете до души без слов... Я все-таки на самой низкой ступени стою, и вам еще не скоро меня оставлять. Напротив, вы более, чем когда-либо мне нужны».
А. О. Смирнова - Гоголю, 26 ноября 1844 г., из Петербурга.
Рус. Стар., 1888, окт., 137.
«Мне скучно и грустно. Скучно оттого, что нет ни одной души, с которой, с которой я могла бы вслух думать и чувствовать, как с вами; скучно потому, что я привыкла иметь при себе Николая Васильевича, а что здесь нет такого человека, но вряд ли в жизни найдешь другого Николая Васильевича... Душа у меня обливается каким-то равнодушием и холодом, тогда как до сих пор она была облита какою-то теплотою от вас и вашей дружбы. Пожалуйста, пишите мне. Мне нужны ваши письма.»
А. О. Смирнова - Гоголю, 26 ноября 1844 г., из Петербурга.
Рус. Стар., 1888, окт., 140.

Теперь она получает от него исчерпывающий ответ:

«Относительно женщин вы руководствуетесь первыми впечатлениями: которая вам не понравилась, вы ту оставляете. Вы ищете все избранных и лучших. Друг мой, за это я вам сделаю упрек. Вы должны всех любить, особенно тех, у которых побольше дрянца, - по крайней мере, побольше узнать их, потому что от этого зависит многое и они могут иметь больше влияния на мужей. Не торопитесь, не спешите их наставлять, но просто только расспрашивайте; вы же имеете дар расспрашивать. Узнайте не только дела, но даже образ мыслей, вкусы, что кто любит, что кому из них нравится, на чем конек каждой. Мне все это нужно. По-моему, чтобы помочь кому-либо, нужно узнать его насквозь... Словом, женщин -  всех насквозь! Чтобы я имел совершенное понятие о вашем городе».

И благодарит за него:

«Книга Ваша («Переписка») вышла под новый год. И вас поздравляю с таким вступлением, и Россию, которую вы подарили таким сокровищем. Странно! Но вы, все то, что вы писали доселе, ваши «Мертвые души» даже, - все побледнело при прочтении вашего томика. У меня просветлело на душе за вас».
А. О. Смирнова - Гоголю.
11 янв. 1847 г., из Калуги. Рус. Стар., 1890. 

А вот что пишет Гоголь во II главе «Выбранных мест из переписки с друзьями», в которой он обращается к «...ой» (скорее всего к С. М. Сологоуб, урожденной Вильегорской, сестры А. М. Вильегорской, на которой Гоголь хотел жениться, но получил отказ:

«Во первых, вы имеете уже красоту, во-вторых, неопозоренное, неоклеветанное имя, в-третьих, власть, которую сами в себе не подозреваете, - власть чистоты душевной. Красота женщины есть тайна. Бог недаром велел иным из женщин быть красавицами; недаром определено, чтобы всех равно поражала красота, - даже и таких, которые ко всему бесчувственны и ни на что не способны... Стало быть, это орудие сильное. Но вы имеете еще и высшую красоту, чистую прелесть какой-то особенной, одной вам свойственной невинности, которую я не умею определить словом, но в которой так и светится ваша голубиная душа. Знаете ли вы, что мне признались наиразвратнейшие из нашей молодежи, что перед вами ничто дурное не приходило им в голову, что они не отваживаются сказать в вашем присутствии не только двусмысленного слова, которым потчуют своих избранниц, но даже просто никакого слова... Вот уже одно влияние, которое совершается без вашего ведома, от одного вашего присутствия!... В прибавленье ко всему вы имеете уже самим богом водворенное вам в душу стремленье, или, как называете, вы, жажду добра... Едва вы вышли замуж за человека благородного, достойного, имеющего все качества, чтобы сделать счастливой жену свою, как уже, наместо того, чтобы сокрыться во глубину вашего домашнего счастия, мучитесь мыслию, что недостойны такого счастия... В вас живет та неведомая сила, которая нужна теперь для света... Ваш голос стал всемогущ; вы можете повелевать и быть таким деспотом, как никто из нас. Повелевайте же без слов, одним присутствием вашим; повелевайте самим бессилием своим, на которое вы так негодуете; повелевайте и именно той женскою прелестью вашей, которую увы! Уже утратила женщина нынешнего света. С вашей робкой неопытностью вы теперь в несколько раз больше сделаете, чем женщина умная... Отчего вы так испугались рассказов о светском разврате? Он, точно, есть, и даже еще в большей мере, чем вы думаете... Вам ли бояться жалких соблазнов света?... У вас есть способности распознавать и исцелять болезни...»

29 октября 1848 г. Москва
«Не танцуйте вовсе, в особенности бешеных танцев, они приводят кровь в волнение, но правильного движения, нужного телу, не дают. Да и вам не к лицу танцы: ваша фигура не так стройна и легка. Ведь вы не хороши собой. Знаете ли вы это достоверно? Вы бываете хороши только тогда, когда в вашем лице появляется благородное движенье; видно черты вашего лица так устроены, чтобы выражать благородство душевное; как скоро нет у вас этого выражения, вы становитесь дурны.
Бросьте всякие, даже и малые выезды в свет. Вы видите, что свет вам ничего не доставил: вы искали в нем душу, способную отвечать вашей, думали найти человека, с которым об руку хотели пройти жизнь, и нашли мелочь и пошлость. Есть в свете гадости, которые, как репейники, пристают к нам, как бы мы ни осматривались. К вам уже кое-что пристало; что именно я покуда не скажу. Храни вас бог от поползновений на так называемую светскую любезность. Сохраняйте простоту дитяти - это лучше всего... Бог да хранит вас. Не позабывайте меня и пишите чаще. Делайте мне такие же черствые и жесткие наставления, как и вам, не скрывая дурного, которое вы во мне заметили. Мы ведь это обещали друг другу.»
Ваш весь Н. Гоголь.
24 мая 1849 г. Москва
«Как вы меня обрадовали вашими строчками!..
................................................................................................
Расцелуйте бесценные, добрые, милостивые ручки графини (матери, Луизы Карловны) и Анны Михайловны....
Ваш Н. Г.
................................................................................................
Обнимите Веневитиновых (старшую дочь Аполлинарию Михайловну урожд. Вильегорскую и ее мужа Алексея Владимировича). Я их смутил неуместным письмом (в этом письме Гоголь просит узнать Д. В., может ли он просить у Луизы Карловны руки А. М. Вильегорской; позже ему ответили, что у него нет никаких надежд и фактически отказали от дома.) Что ж, утопающий хватается за все.»

Прежде чем перейти к обсуждению еще одной крупной темы, например, о гипертрофированной ненависти Пигасова к женщинам или к ничуть не менее серьезным вопросам в жизни Гоголя, которые так или иначе связаны в романе с образом Африкана Семеновича, мы приведем еще одно короткое рассуждение Пигасова, о котором мы уже упоминали, исследуя связь Пушкина с этим образом:

«...Он  очень смешил Дарью Михайловну;  сперва  он  рассказывал  об  одном  своем  соседе, который, состоя лет тридцать под  башмаком  жены,  до  того  обабился, что, переходя однажды, в присутствии Пигасова, мелкую лужицу, занес назад руку и отвел вбок фалды сюртука, как женщины это делают со своими юбками...»

Теперь попробуем найти связь образа этого соседа с Гоголем и его творчеством. Сначала вернемся к образу знаменитой Улиньки из второй части «Мертвых душ» (подробное исследование этого образа можно найти в главе о Рудине:

«Когда она говорила, у ней, казалось, все стремилось вслед за мыслью: выраженье лица, движенье рук, самые складки ее платья как бы стремились в ту же сторону, и казалось, как бы она сама вот улетит вслед за собственными ее словами».

Так Гоголь видит «движенье рук» и складок платья у своих «друзей» женщин, с которых писал этот образ. А вот как вел себя он сам в молодости:

«Н. Д. Белозерский... описывает Гоголя в то время немножко сутуловатым, с походкою, которую лучше всего выражает слово петушком.»
П. А. Кулиш со слов Н. Д. Белозерского.
Записки о жизни Гоголя, I, 100.

«Окончив курс наук, Гоголь прежде всех товарищей своих, кажется, оделся в партикулярное платье. Как теперь виду его, в светло-коричневом сюртуке, которого полы подбиты были какою-то красной материей в больших клетках. Такая подкладка почиталась тогда nec plus ultra молодого щегольства, и Гоголь, идучи по гимназии, беспрестанно обеими руками, как будто ненарочно, раскидывал полы сюртука, чтобы показать подкладку».
И. Г. Кулжинский. Воспоминания учителя.
Москвитянин. 1854, № 21, с. 5.
И уже в зрелом возрасте:

«В высшем круге традиционного московского общества...можно было встретить и Хомякова в полурусском платье и поношенном коричневом сюртучке оригинального покроя, и К. С. Аксакова в его неприхотливом наряде, и Гоголя с нависшими прядями волос, в яхонтовом бархатном жилете, забрызганного снизу до колен и грязью от калош, и благообразного Шевырева с изящным Грановским...»
П. А. Бессонов. Кн. В. А. Черкасский.
Воспоминания. Рус. Арх., 1878, II, 210.
И, наконец, строка из «Вия»:

"- Вклепался  ли  он точно в нее или уже она так его околдовала, только пропал человек, обабился совсем; сделался черт знает что; пфу! непристойно и сказать.»

Видимо, теперь уже совсем просто сделать выводы, откуда взялись характерные черты второго соседа Пигасова. Поэтому, не останавливаясь подробно на этом эпизоде, мы еще раз обратимся к уже знакомому нам образу барона Муффеля:

Некто Муффель, барон, камер-юнкер  из  Петербурга. Дарья  Михайловна недавно с ним познакомились у князя  Гарина  и  с  большой  похвалой  о  нем отзываются, как о любезном и образованном молодом человеке. Господин барон занимаются также литературой, или, лучше  сказать...  ах,  какая  прелестная бабочка! извольте обратить  ваше  внимание...  лучше  сказать, политической экономией. Он написал статью о каком-то очень интересном вопросе - и  желает подвергнуть ее на суд Дарье Михайловне.
- Политико-экономическую статью?
     - С точки зрения языка-с, Александра Павловна, с точки зрения  языка-с. Вам, я думаю, известно, что и в этом Дарья Михайловна знаток-с. Жуковский с ними советовался... Позвольте предложить вам этот прекрасный полевой цветок.
Александра Павловна взяла цветок и, пройдя несколько шагов, уронила его на дорогу.

Зная, какую карьеру сделал Гоголь в 1829 году в Петербурге такая формула: «Муффель, барон, камер-юнкер  из  Петербурга» плюс «Жуковский с ними советовался» и даже плюс «ах,  какая  прелестная бабочка» и «прекрасный полевой цветок» объясняется очень просто. Сначала о Муффеле-морде-Держиморде-Бенкедорфе:

«Гоголь в первое свое пребывание в Петербурге обратился ко мне, через меня получил казенное место с жалованьем и в честь мою писал стихи, которые мне стыдно даже объявлять».
Ф. В. Булгарин - неизвестному,
21 марта 1852 г. Киевская Старина,
1893, май, с. 321.
В свете приведенных фактов не так уже невероятным представляется и сообщение известного казенного журналиста-доносчика Фаддея Булгарина, опубликованное им после смерти Гоголя и так возмутившее друзей Гоголя, - о том, как молодой Гоголь явился к Булгарину с хвалебною одою в его честь, и как Булгарин определил его на службу... в Третье Отделение».

Теперь о бароне, под которым, здесь скорее всего подразумевается Дельвиг, который в своем альманахе «Северные цветы» по существу дал старт публикациям Гоголя:

«Первые свои произведения Гоголь печатал или в «Северных цветах», или в «Литературной газете»... Так как оба издания принадлежали Дельвигу, то естественно возникает мысль, не он ли рекомендовал Гоголя Жуковскому».
В. И. Шенрок. Материалы, I, 297.
Далее о Жуковском:

Жуковский сдал молодого человека на руки П. А. Плетневу с просьбой позаботиться о нем. Плетнев был тогда инспектором Патриотического института и исходотайствовал у императрицы для Гоголя в этом заведении место старшего учителя истории».
П. А. Кулиш, I, 84.

РЕЗОЛЮЦИЯ
«Ее императорское величество, соизволяя на сие представление, повелевает допустить Гоголя к преподаванию. 9 февр. 1831 г.»
Рус. Стар. 1887, дек. 750
Теперь о камер-юнкере (Пушкине):

«Надобно познакомить тебя с молодым писателем, который обещает что-то очень хорошее... Сперва он пошел было по гражданской службе, но страсть к педагогике привела его под мои знамена: он перешел в учителя. Жуковский от него в восторге. Я нетерпеливо желаю подвести его к тебе под благословение. Он любит науки только ради них самих и, как художник, готов для них подвергать себя всем лишениям».
П. А. Плетнев - А. С. Пушкину,
22 февр. 1831 г. из Петербурга. Соч. Плетнева.

При желании сюда же можно добавить и Ксандрыку (Стурдзу), с которым о Гоголя были очень хорошие отношения. Теперь остается побыстрее разобраться с бабочкой и цветком, чтобы развеять последние сомнения, какая хорошо известная в литературе личность больше всего связана с Рудиным, но, разумеется, ни в коем случае не является его прототипом:

«Гоголь любил ботанику. И всегда, когда у него была свободная минута, он отправлялся в лицейский сад и там подолгу беседовал с садовником о предметах его задач. - Ты рассаживай деревья не по ранжиру, как войска в строю, один подле другого на рассчитанном расстоянии, а так как сама природа это делает...»
В. И. Любович-Романович по записи С. И. Глебова.
Ист. Вести., 1902. Февр. 554-559.
И, наконец, последний и самый убедительный довод в пользу того, кого «спрятал» Тургенев под «бакунинским» глянцем Рудина:

«В первые годы литературной своей деятельности Гоголь работал очень много; к маю 1831 года у него уже было готово несколько повестей, составивших первый том «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Не зная, как распорядиться этими повестями, Гоголь обратился за советом к П. А. Плетневу. Плетнев... присоветовал Гоголю, на первый раз, строжайшее incognito и придумал для его повестей заглавие, которое бы возбудило в публике любопытство. Так появились в свет «Повести, изданные пасичником Рудым Паньком», который будто бы жил возле Диканьки, принадлежавшей князю Кочубею. Книга была принята огромным большинством любителей литературы с восторгом».

«...За что миряне прозвали меня Рудым Паньком - ей-богу, не умею сказать. И волосы, кажется, у меня более седые, чем рыжие. Но у вас, не извольте гневаться, такой обычай: как дадут кому люди какое прозвище, то и во веки веков останется оно.»

Думается, что наши доводы убедительны. Подробное исследование образа Рудина можно найти в главе Гоголь и Рудин, а здесь мы продолжим исследовать связь образа Пигасова с Гоголем. Нам осталось рассмотреть всего две ключевые темы, но, по уже сложившейся традиции, мы будем выходить на них через те фрагменты романа, в которых они имеют какую-то связь с интересующим нас образом. Следующим вопросом, который встает впервые, и актуальность которого для Гоголя была несоизмеримо выше, чем для Пушкина, связан с проблемой истинности:

«- Да еще бы! - воскликнул Пигасов, - самолюбие - это и я понимаю, и  вы, надеюсь, понимаете, и всякий понимает; а истина - что такое истина? Где она, эта истина?

Пигасов поднял плечи.
     - Так что ж за беда? Я спрашиваю: где истина? Даже философы  не  знают, что она такое. Кант говорит: вот она, мол, что; а Гегель - нет,  врешь, она вот что.

- Я повторяю, - продолжал разгорячившийся Пигасов,  -  что  я  не  могу понять, что такое истина. По-моему,  ее  вовсе  и  нет  на  свете,  то  есть слово-то есть, да самой вещи нету.
    
     - Да уж я думаю, Дарья Михайловна, - возразил с досадой Пигасов, -  что вам во всяком случае легче было бы жить без истины, чем  без  вашего  повара Степана, который такой мастер варить бульоны! И на что вам  истина,  скажите на милость? ведь чепчика из нее сшить нельзя!»
- Шутка не возражение, - заметила Дарья Михайловна, -  особенно,  когда сбивается на клевету...
     - Не знаю, как истина, а правда,  видно,  глаза  колет,  -  пробормотал
Пигасов и с сердцем отошел в сторону.
     А Рудин заговорил о самолюбии, и очень дельно заговорил.»

В этих фрагментах текста романа, в которые, казалось бы, представляют собой абстрактные рассуждения об истине, прежде всего затрагивается критическое отношение как Тургенева, так и многих других образованных людей в России к выходу последней книги Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями». Не вдаваясь в рассуждения Рудина о самолюбии (наверное, самый важный вопрос для личности Гоголя), так как обсудим его подробно в главе о Рудине, попробуем показать прямую связь приведенных выше фрагментов романа «Рудин» с дискуссией, поднявшейся после выхода книги и в первую очередь, со знаменитым письмом Белинского к Гоголю.

Из письма Белинского к Гоголю:
«...Оскорбленное чувство самолюбия еще можно было перенести, и у меня достало бы ума промолчать об этом предмете, если бы все дело заключалось в нем, но нельзя перенести оскорбленного чувства истины, человеческого достоинства, нельзя молчать, когда под покровом религии и защитою кнута проповедуют ложь и безнравственность, как истину и добродетель...
Вспомнил я еще, что в вашей книге вы утверждаете, за полную и неоспоримую истину, будто простому народу грамота не только не полезна, но положительно вредна...
«...Разительный пример - Пушкин, которому стоило написать только два-три верноподданических стихотворения и надеть камер-юнкерскую ливрею, чтобы лишиться народной любви!...»
В.Г. Белинский - Гоголю, 15 июля 1847 г.,
Из Зальцбурга. Белинский. Письма, III, 230. 

Прочитав «Переписку», Белинский написал в «Современник» эту статью, которую Гоголь «с прискорбием прочел» о себе, и в ответ написал, что «не хотел бы рассердить человека, который, по его мнению, «его любит». И далее:
«...Оставьте все те места, которые, покамест, еще загадка для многих, если не для всех, и обратите внимание на те места, которые доступны всякому здравому и рассудительному человеку, и вы увидите, что ошиблись во многом... Пишите критики самые жестокие, прибирайте все слова, которые знаете, чтобы унизить человека, способствуйте и осмеянию меня в глазах ваших читателей, не пожалев самых чувствительных струн, может быть, нежнейшего сердца, - все это вынесет душа моя, хотя и не без боли, и не без скорбных потрясений; но мне тяжело, очень тяжело - говорю это вам искренно, - когда против меня питает озлобление даже и злой человек, а вас я считал за доброго человека. Вот вам искреннее излияние моих чувств».
Гоголь - В.Г. Белинскому, 20 июня 1847 г.,
из Франкфурта. Письма, III, 491.

А в другом письме от Гоголя умирающий Белинский получает уже значительно больше гоголевской агрессии:

«Покуда мне показалось только то непреложной истиной, что я не знаю вовсе России... Вижу, что укорявшие меня в незнании многих сторон обнаружили передо мной собственное незнание многого и собственное несоображение многих сторон... Поверьте, что и вы, и я виновны равномерно. Я, по крайней мере, сознаюсь в этом, но сознаетесь ли вы?... Как я слишком усредоточился в себе, так и вы  разбросались... А покамест помыслите прежде всего о вашем здоровье.»

А «близкому другу» Смирновой он снова объясняет мотивы написания своей книги:

«А так как русского человека до тех пор не заставишь говорить, пока не рассердишь его, то я оставил почти нарочно много тех мест, которые заносчивостью способны задеть за живое. Скажу вам не шутя, что я болею незнанием многих вещей в России, которые мне необходимо и нужно знать. Я болею незнанием, что такое русский человек на разных степенях своих мест, должностей и образований...»
Гоголь - А.О. Смирновой-Россет,
15 апр. 1847 г. из Неаполя. Письма, III, 428.

Вспомним о том, что наша задача заключается вовсе не в том, чтобы выявить правоту одной стороны и  неправоту другой. В XXI веке жизнь давно уже расставила по своим местам и так называемых «западников», и «славянофилов», и «советскую интеллигенцию», и «шестидесятников» и иже с ними. Нам следует понять, что имеет в виду Пигасов, когда говорит об истине? Если развивать тему, которую поднимает Белинский в связи его критическим отношением к книге Гоголя, - это одно. Если же Тургенев поднимает гораздо более важную и гораздо более болезненную для Гоголя тему о связи истины и самолюбия, - это другое. Разумеется, нас интересует именно второй аспект. Какую-то часть этого вопроса мы затронем, исследуя первый аспект, а оставшуюся часть рассмотрим в главе о Рудине.
Посмотрим, откуда тянутся корни гоголевской логики о провокативном раздражении «русского человека»:

«Когда я был в школе и был юношей, я был очень самолюбив: мне хотелось смертельно знать, что обо мне говорят и думают другие. Мне казалось, что все, что мне говорили, было не то, что обо мне думали. Я нарочно старался завести ссору с товарищем, и тот натурально, в сердцах, высказывал мне все то, что во мне было дурного. Мне этого было только и нужно; я уж был совершенно доволен, узнавши все о себе.»
Гоголь - М. П. Балабиной,
7 ноября 1838 г. из Рима, Письма, I, 544. 

На языке психологии такой симптом называется базовым недоверием к миру. И как мы видим, он не только не прошел, а принял гипертрофированные размеры: если раньше в качестве мальчика для битья выступал только один его товарищ, то теперь он перенес свои тесты на «присутствие базового, т.е. безусловного доверия -  к нему и априори ко всему, что он напишет, - на всю российскую литературную и окололитературную общественность. Он добился от нее реакции, которую мы рассмотрим чуть позже, но счастливее от этого не стал. Однако следует заметить, что в этом разделе психологический анализ не входит в нашу задачу, поэтому продолжим заниматься литературным и психологическим дискурсом.
Теперь, зная реакцию Белинского и Смирновой на «Переписку» мы рассмотрим еще несколько откликов значимых для Гоголя людей:

«Ты избалован был всею Россиею: поднося тебе славу, она питала в тебе самолюбие. В книге твоей оно выразилось колоссально, иногда чудовищно. Самолюбие никогда не бывает так чудовищно, как в соединении с верою. В вере оно уродство».
С. П. Шевырев - Гоголю, 22 марта 1847 г., из Москвы.
Отчет имп. Публ. Библиотеки за 1847 г.
СПб., 1896, с. 46 (Приложение)

 «...к моему изумлению я нашел в Гоголе не колкого сатирика и не изобретательного рассказика и автора умных повестей, а человека, стоявшего выше собственных творений, иссушенного огнем страданий душевных и телесных, стремящегося к Богу всеми способностями и силами ума и сердца. Беседы наши отразились потом, как в зеркале, в «Выбранных местах из переписки Гоголя с друзьями...».
А. С. Стурдза, Москвитянин, 1852,
Окт. № 20, кн. 2, с. 224.

Оказывается, Гоголь своей «Перепиской» угодил и Плетневу:

«Вчера совершено великое дело: книга твоих писем вышла в свет. Но это дело совершит влияние свое только над избранными; прочие не найдут себе пищи в книге твоей. А она, по моему убеждению, есть начало собственно русской литературы. Все, до сих пор бывшее, мне представляется как ученический опыт на темы, выбранные из хрестоматии. Ты первый со дна почерпнул мысли и бесстрашно вынес их на свет. Обнимаю тебя, друг. Будь непреклонен и последователен. Что бы ни говорили другие, - иди своею дорогою... В том маленьком обществе, в котором уже шесть лет живу я, ты стал теперь примером помыслов и деяний.»
П. А. Плетнев - Гоголю, 27 окт. 1844 г., из Петербурга.
Рус. Вести., 1890, № 11, с. 34.
 
Но были и другие мнения:

«Мы не можем молчать о Гоголе, мы должны публично порицать его... Дело в том, что хвалители и ругатели Гоголя поменялись местами: все мистики, все ханжи, все примиряющиеся с подлой жизнью своею возгласами о христианском смирении утопают в слезах и восхищении. Я думаю, что вся Россия даст ему публичную оплеуху, и потому не для чего нам присоединять рук своих к этой пощечине; но теперь вижу, что хвалителей будет очень много, и Гоголь может утвердиться в своем сумасшествии. Книга его может быть вредна многим. Вся она проникнута лестью и страшной гордостью под личиной смирения. Он льстит женщине, ее красоте, ее прелестям; он льстит Жуковскому, он льстит власти. Он не устыдился напечатать, что нигде нельзя говорить так свободно правду, как у нас. Может ли быть безумнее гордость, как требование его, чтобы его завещание было немедленно напечатано во всех журналах, газетах и ведомостях, дабы никто не мог отговориться неведением оного?... Все это надо завершить фактом, который равносилен 41-му числу мартобря (в «Записках сумасшедшего»).
С. Т. Аксаков - сыну И. С. Аксакову,
16 июля 1847 г. из Москвы. История знакомства.

Наверное, на этом следует остановиться, чтобы не забыть главный вопрос, на который мы хотели получить ответ, а именно: вопрос об истине в жизни и творчестве Гоголя и его человеческом самолюбии. В отношении последнего мы дадим короткий, но емкий ответ, который полностью подтверждается мнением Аксакова. Дело в том, что такой человек, как Гоголь, который постоянно использовал людей как средство достижения какой-то своей цели (примеров тому множество, и мы сами стали свидетелями его открытого признания), - такой человек должен допускать, что и другие люди, которые обладают над ним властью, будут также использовать его в своих целях. И Гоголь постоянно шел на это; более того, если на него не было спроса, он активно себя предлагал в самых разных качествах. Подробнее об этом мы поговорим позже, а здесь сам Гоголь подводит нас к заключению, что у него в принципе не было ни нормальной человеческой (я даже не говорю мужской) гордости, ни человеческого самолюбия. Очевидно, что наше мнение разделяет и С. Т. Аксаков: 

«Мы, надувая самих себя Гоголем, надували и его, и поистине я не знаю ни одного человека, который бы любил Гоголя как друг, независимо от его таланта. Надо мною смеялись, когда я говорил, что для меня не существует личность Гоголя, что я благоговейно, с любовью, смотрю на тот драгоценный сосуд, в котором заключен великий дар творчества, хотя форма этого сосуда мне совсем не нравится».
С. Т. Аксаков - И. С. Аксакову,
16 февр. 1847 г. из Москвы. История знакомства, т. I, М., 1888, с. 424.

И это очень верно заметил Тургенев устами своего героя, Африкана Семеновича Пигасова:

«-  Вы  очень  резко  о  нем  отзываетесь,  -  заметил  вполголоса  и  с неудовольствием Басистов.
     - Ничуть не резко! - возразил Пигасов, - а совершенно справедливо. По моему мнению, он просто не что иное, как лизоблюд. Я забыл  вам  сказать, - продолжал он, обращаясь к Лежневу, - ведь я познакомился с этим  Терлаховым, с которым Рудин за границу ездил. Как же! как же! Что он мне  рассказывал  о нем, вы себе представить не можете - умора  просто!  Замечательно,  что  все друзья и последователи Рудина со временем становятся его врагами.»

 «Наконец захотелось тебе послушать правды. Изволь, попотчую... Что такое ты? Как человек существо скрытное, эгоистическое, надменное, недоверчивое и всем жертвующее для славы. Как друг, что ты такое? И могут ли быть у тебя друзья? Если бы они были, давно высказали тебе то, что ты читаешь от меня... Твои друзья двоякие: одни искренне любят тебя за талант и ничего еще не читывали во глубине души твоей. Таков Жуковский, таковы Балабины*, Смирнова и таков был Пушкин. Другие твои друзья - московская братия. Это раскольники, обрадовавшиеся, что удалось им гениального человека, напоив его допьяна в великой своей харчевне настоем лести, приобщить к своему скиту. Они не только раскольники, ненавидящие истину и просвещение, но и промышленники, погрязшие в постройке домов, в покупках деревень и в разведении садов. Им-то веруешь ты, судя обо всем по фразам, а не по жизни и не по действиям. На них-то сменил ты меня, когда вместо безмолвного участия и чистой любви раздались около тебя высокопарные восклицания и приторные публикации. Ко мне заезжал ты, как на станцию, а к ним, как в свой дом. - Но посмотрим, что ты, как литератор. Человек, одаренный гениальной способностью к творчеству, инстинктивно угадывающий тайны языка, тайны самого искусства, первый нашего века комик по взгляду на человека и природу, по таланту вызывать из них лучшие комические образы и положения, но писатель монотонный, презревший необходимые усилия, чтобы покорить себе сознательно все сокровища языка и все сокровища искусства, неправильный до безвкусия и напыщенный до смешного, когда своевольство перенесет тебя из комизма в серьезное. Ты только гений-самоучка, поражающий своим творчеством и заставляющим жалеть о своей безграмотности и невежестве в области искусства».
П. А. Плетнев** - Гоголю, 27 окт. 1844 г., из Петербурга.
Рус. Вести., 1890, № 11, с. 34.

«Московская братия» - это прежде всего «славянофилы»: братья Аксаковы, Погодин, Хомяков и др. Мы видим, какую альтернативу предлагает Гоголю Плетнев, но при этом (по указанным выше причинам) в принципе не хотим мыслить в категориях «прогрессивный»- «реакционный» и «западники»-«славянофилы». У нас вообще другая задача, для решения которой мы уже кое-что сделали, но далеко не все. Поэтому мы продолжим исследовать известный нам образ и постараемся найти какие-то новые углы зрения, которые позволят нам «прочитать» роман несколько по-иному, чем мы это сделали раньше.
Следующий диалог следует как бы вдогонку: мы уже знаем поучающую манеру Гоголя, знаем, как она, мягко говоря, раздражает самостоятельно мыслящих людей, и этот диалог (с учетом в романе функции Рудина) служит прекрасной сжатой иллюстрацией этого конфликта. Однако может создаться впечатление, что причиной этого конфликта стала последняя скандальная книга Гоголя. Мы считаем, что это не так. Точнее говоря она стала поводом для выражения открытой неприязни к Гоголю для тех литераторов, кто раньше ее скрывал. Разумеется, максимально полное исследование личности Гоголя мы проведем при исследовании образа Рудина, но некоторые важные аспекты наметим здесь, а впоследствии раскроем их в контексте новых и уже известных фактов.

«- То есть вы хотите сказать, - заметил небрежно Рудин, - что,  впрочем, уже давно до вас сказал  Ларошфуко:  будь  уверен  в  себе,  другие в тебя поверят. К чему тут было примешивать хвост, я не понимаю.
     - Позвольте же  каждому,  -  резко  заговорил  Волынцев,  и  глаза  его загорелись, - позвольте каждому выражаться, как ему вздумается. Толкуют о деспотизме... По-моему, нет хуже деспотизма  так  называемых  умных  людей. Черт бы их побрал!
     Всех изумила выходка Волынцева, все притихли. Рудин посмотрел  было на него, но не выдержал его взора, отворотился, улыбнулся и рта не разинул.
     "Эге! да и ты куц!" - подумал Пигасов;...»

Обратим внимание на последнюю фразу Пигасова. Чтобы она стала понятной, приведем фрагмент романа «Рудин», из  которого она следует:

«Случилось так, что Пигасов в тот день обедал у Дарьи Михайловны. Он больше всех говорил за столом. Между прочим он начал доказывать, что людей, как собак, можно разделить на куцых и длиннохвостых. "Куцыми бывают люди, - говорил он, - и от рождения и по собственной вине.  Куцым плохо: им ничего не удается - они не имеют самоуверенности. Но  человек, у которого длинный пушистый хвост, - счастливец. Он может быть и  плоше  и  слабее  куцего,  да  уверен  в  себе; распустит хвост - все любуются. И ведь  вот  что  достойно  удивления: ведь Хвост -  совершенно  бесполезная  часть  тела,  согласитесь;  на  что   может пригодиться хвост? а все судят о ваших достоинствах по хвосту".
    - Я, - прибавил он со вздохом, -  принадлежу  к  числу  куцых, и, что досаднее всего, - я сам отрубил себе хвост.»

Вполне понятно, что этот монолог Пигасова метафоричен. Однако нам, как всегда мало того, что лежит на поверхности - метафоры даже не собачьего, а павлиньего или петушиного хвоста. Даже этой, новой, метафоры нам все равно мало. Обратимся к приложению и посмотрим, чем нам может помочь советское литературоведение:

«Это, как и последующее рассуждение Пигасова, напоминает «Отрывок о хвостах» известного немецкого сатирического писателя Лихтенберга».

Это пояснение не слишком нас продвинуло в понимании этого монолога. Но мы уже очень хорошо знаем, что Тургенев ничего не пишет «просто так», а значит монолог Пигасова о хвостах помог ему выразить мысль, которую он не хотел выражать прямо. Вспомнив о французском языке, на котором Тургенев не только писал, но и думал, посмотрим перевод слов «куцый» и обрубать, которые являются ключевыми для этого монолога. Слово «куцый» переводится на французский как ecourte, обрубать - ecourter. Но это слово на французском языке имеют и другое значение, которое многое нам объясняет; оно означает «сократить речь», а на русском разговорном - «прикусить язык». Фраза «Но  человек, у которого длинный пушистый хвост, - счастливец. Он может быть и  плоше  и  слабее  куцего,  да  уверен  в  себе; распустит хвост - все любуются». Вспомнив о том, как вещал и поучал Рудин (и Гоголь), у нас не остается никаких сомнений, что в данном случае Тургенев думал на французском. Вполне понятны стали и слова Пигасова, которые в данном случае могли бы принадлежать и Пушкину, который, чем больше он был в браке с Гончаровой, тем больше имел на это оснований.
Прежде, чем продолжать продвигаться к познанию истины, а на этом пути нам предстоит очередной раз «проработать» гипертрофированное женоненавистничество Пмгасова, мы остановимся на одном, казалось бы, «мелком» вопросе. Но ответив на него, мы посмотрим, как изменилось наше отношение к этой эксцентричной чудаковатости Африкана Семеновича:

«- Философия, - продолжал Пигасов, - высшая точка зрения! Вот еще смерть моя - эти высшие точки зрения. И что можно увидать сверху?  Небось, коли захочешь лошадь купить, не с каланчи на нее смотреть станешь!»

Очевидно, что здесь вторит Волынцеву, который просто взорвался от негодования на «деспотизм  так  называемых  умных  людей.» Если считать эту тему закрытой, то было бы вполне достаточно одного негодующего Волынцева. Но Тургненев снова заставляет Пигасова поднять эту тему, следовательно, тема истины еще не исчерпана.

«- Вот вы куда-с! - перебил растянутым голосом Пигасов. - Я практический человек и во все эти метафизические тонкости не вдаюсь и не хочу вдаваться.»
 
И далее:

«- Образованность! говорите вы, -  подхватил  Пигасов, - вот еще чем удивить вздумали! Очень нужна она, эта хваленая  образованность! Гроша медного не дам я за вашу образованность!»

Эти фразы уже ключевые. У нас нет сомнений, что здесь Пигасов откровенно указывает на гоголевскую «шутку» о латынщике, которую рассказывает Рудой Панько в предисловии ко второй части «Вечеров на  хуторе близ диканьки» Нам кое-что известно о том, как Гоголь относился к латыни и немецкому (о том, как он использовал их в своих трудах мы подробно поговорим в главе о Рудине). А здесь же мы приведем только один фрагмент из предисловия Рудого Панька:

«Фома Григорьевич... насчет этого рассказал ему славную присказку: он рассказал ему, как один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамоте, стал таким латынщиком, что подзабыл даже язык наш православный. Все сворачивает на ус. Лопата у него - лопатус, баба - бабус. Вот случилось раз, пошли они вместе с отцом в поле. Латынщик увидел грабли и спрашивает отца: «Как это батьку, по-вашему называется?» Да и наступил, разинувши рот, ногою на зубцы. Тот не успел собраться с ответом, как ручка, размахнувшись, поднялась - и хвать его по лбу! «Проклятые грабли!» - закричал школьник, ухватившись рукою за лоб и подскочивши на аршин...»

К слову говоря, в переводе на «гоголевскую латынь» грабли означают «ограбленный» (так как окончание «ус» на латыни в основном имеют прилагательные). Еще хуже (с учетом мифологии) переводится слово Ян, от которого образована составляющая фамилии Гоголя.  И уж совсем плохо на эту «латынь» переводится русское имя Иван. Хотя в этой главе еще рано делать какие-то категоричные выводы, общая картина все же несколько проясняется. Нам осталось снова погрузиться в навязчивую для Пигасова тему - в его презрение к женщинам. На ней мы и завершим свое исследование этого образа.
Здесь мы ее начнем с двух цитат Гоголя:
«...Оставивши все прочее в сторону, посмотрим на нашу Россию, и в особенности на то, что у нас так часто перед глазами, - на множество всякого рода злоупотреблений. Окажется, что большая часть взяток, несправедливостей по службе и тому подобного, в чем обвиняют наших чиновников и нечиновников всех классов, произошла от расточительности их жен, которые так жадничают блистать в свете большом и малом и требуют на то денег от мужей, или же от пустоты их домашней жизни, преданной каким-то идеальным мечтам, а не существу их обязанностей, которые в несколько раз прекрасней и возвышенней всяких мечтаний. Мужья не позволили бы себе и десятой доли произведенных ими беспорядков, если бы их жены хотя сколько-нибудь исполняли свой долг.»

Как ни странно, это написано всерьез; вполне возможно, что и следующая фраза тоже:

«Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, - все ведьмы.»

Теперь вернемся к уже хорошо знакомым нам фрагментам из «Рудина» и посмотрим на них в связи с характерными чертами и поступками персонажей разных произведений Гоголя: Рудого Панька, философа Хомы Брута («Вий») и автора «Мертвых душ» и «Выбранных мест из переписки с друзьями»). Вполне понятно (учитывая философское образование Рудина), что вся эта философия исходит от одного «анонимного» автора - Николая Васильевича Гоголя.

Итак, у Гоголя:

«Во-первых, вы мне должны назвать все главные лица в городе по именам, отчествам и фамилиям, всех чиновников до единого... Во-вторых, вы должны мне написать, в чем должность каждого... Разговорившись со всяким, вы должны спросить его, в чем состоит его должность... Это будет второй вопрос...Потом попросите его,... чем именно и сколько в этой должности... можно сделать добра. Потом, что именно и сколько в этой должности можно сделать зла. Это будет третий вопрос. Потом такие же сведения доставьте мне обо всей женской половине города... Сверх характеров и лиц обоего пола, запишите всякое случившееся происшествие... Запишите также две-три сплетни на выдержку,... чтобы я знал, какого рода сплетни у вас плетутся...»

А это у Тургенева:

«...о каком бы несчастье  при  нем  ни  говорили - рассказывали ли ему, что громом зажгло деревню, что вода прорвала  мельницу, что мужик себе топором руку отрубил,  -  он  всякий  раз  с  сосредоточенным ожесточением спрашивал: "А как ее зовут?" - то есть как  зовут  женщину,  от которой произошло то  несчастие,  потому  что,  по  его  уверениям,  всякому несчастию причиной женщина, стоит только хорошенько  вникнуть  в дело.

У Гоголя:

«Как только панночка, бывало, взглянет на него, то и повода из рук пускает, Разбоя зовет Бровком, спотыкается и невесть что  делает.  Один  раз панночка пришла на конюшню, где он чистил  коня.  Дай  говорит, Микитка, я положу на тебя свою ножку. А он, дурень, и рад тому: говорит, что не только ножку, но и сама садись на меня. Панночка подняла свою ножку, и  как увидел он ее нагую, полную и белую ножку, то, говорит, чара так  и  ошеломила его. Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими руками за нагие ее ножки, пошел скакать, как конь, по всему полю, и  куда  они  ездили,  он  ничего  не  мог сказать; только воротился едва живой, и с той поры иссохнул весь, как щепка; и когда раз пришли на конюшню, то вместо его  лежала  только куча золы да пустое ведро: сгорел совсем; сгорел сам собою. А такой был псарь, какого на всем свете не можно найти».

Гоголь в красках изображает, как панночка (женщина, ведьма) губит псаря, предварительно его седлав, и как на это отвечает Тургенев:

Раз лошадь помчала под гору одну из прачек Дарьи Михайловны, опрокинула ее в ров и чуть не убила.  Пигасов  с тех пор иначе не называл эту лошадь, как добрый, добрый конек, а самую  гору и ров находил чрезвычайно живописными местами.

Этот ответ далеко не единственный, о другом мы скажем в самом конце. Пока нам стоит обратить на удивительную связь двух животных: собаки и лошади, которой когда-нибудь мы найдем объяснение. А пока рассмотрим еще один, «парадоксальный случай». У Гоголя:

«Изнеможденный,  растерянный, он начал припоминать все, какие только  знал,  молитвы. Он перебирал все заклятья против духов - и вдруг почувствовал какое-то освежение; чувствовал, что шаг его начинал становиться ленивее, ведьма как-то  слабее  держалась  на  спине его. Густая трава касалась его, и уже он не видел в ней ничего необыкновенного. Светлый серп светил на небе.
     "Хорошо же!" - подумал про себя философ  Хома и начал почти  вслух произносить заклятия. Наконец с быстротою молнии выпрыгнул из-под старухи и вскочил, в свою очередь, к ней на спину. Старуха  мелким, дробным шагом побежала так быстро, что всадник едва мог переводить дух свой. Земля чуть мелькала под ним. Все было ясно при месячном, хотя и неполном свете. Долины были гладки, но все от быстроты мелькало неясно и сбивчиво в его глазах. Он схватил лежавшее на дороге полено и начал им со всех сил колотить старуху. Дикие вопли  издала  она;  сначала  были  они  сердиты  и  угрожающи,  потом становились слабее, приятнее, чаще, и потом  уже  тихо,  едва  звенели, как тонкие  серебряные колокольчики, и заронялись ему в  душу; и невольно мелькнула в голове мысль: точно ли это старуха?  "Ох,  не  могу  больше!" - произнесла она в изнеможении и упала на землю.»
Он стал на ноги и посмотрел ей в очи: рассвет  загорался,  и  блестели золотые  главы  вдали  киевских  церквей.  Перед  ним  лежала красавица, с растрепанною  роскошною  косою, с длинными, как   стрелы, ресницами. Бесчувственно отбросила она на обе стороны белые  нагие руки и стонала, возведя кверху очи, полные слез.
     Затрепетал, как древесный лист, Хома: жалость и какое-то  странное волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им; он пустился бежать во весь  дух. Дорогой билось беспокойно его сердце,  и никак не мог он истолковать себе, что за странное, новое чувство  им овладело.»

А это у Тургенева

- Я  о  них  умалчиваю,  -  повторил  Пигасов.  -  Все  барышни  вообще в высшей степени - неестественны в выражении чувств своих. Испугается ли, например, барышня,  обрадуется  ли  чему  или  опечалится, она непременно сперва придаст телу своему какой-нибудь эдакий изящный изгиб (и Пигасов пребезобразно выгнул свой стан и оттопырил руки) и потом уж крикнет: ах! или засмеется, или заплачет. Мне, однако  (и тут Пигасов  самодовольно улыбнулся), удалось-таки добиться однажды истинного, неподдельного выражения
ощущения от одной замечательно неестественной барышни!
     - Каким это образом?
     Глаза Пигасова засверкали.
     - Я ее хватил в бок осиновым колом сзади. Она как взвизгнет,  а  я  ей: браво! браво! Вот это голос природы, это был естественный крик. Вы и вперед всегда так поступайте.
     Все в комнате засмеялись.
  
У Гоголя:

«Шепчиха видит, что это уже не собака, а панночка. Да притом пускай бы уже панночка в таком виде, как она ее знала, - это бы еще  ничего; но вот вещь и обстоятельство: что она была вся синяя, а  глаза  горели, как уголь. Она схватила дитя, прокусила ему горло и начала пить из  него  кровь.»

У Тургенева:

  - Что вы за пустяки говорите,  Африкан  Семеныч! -  воскликнула  Дарья Михайловна. - Поверю ли я, что вы станете девушку толкать колом в бок!
     - Ей-богу, колом, пребольшим колом, вроде  тех,  которые  употребляются при защите крепостей.

Как мы видим, эти фрагменты из «Рудина» также имеют явные ассоциации с текстами Гоголя, и совершенно бесполезно выяснить, какая из них точнее, - таков замысел автора, его художественный прием и, если угодно, система его безопасности, которая, как мы убедимся позже не только вполне оправдана, но и необходима. Что же касается Гоголя и его отношения к женщине (бабус), его мы можем исследовать несколько подробнее:

"«Адское порождение! Зевс Олимпиец! О! Ты неумолим в своей ярости! Ты захотел наслать бич на мир, ты извлек весь яд... сжал его в одну каплю, гневно бросил ее... и отравил ею чудесное творение свое: ты создал женщину! Тебе завидно стало бедное счастие наше, тебе не желалось, чтобы человек источал вечное благословение из недр благодарного сердца; пусть лучше проклятие сверкает на преступных устах его... Ты создал женщину!» - Так говорил представ перед Платона Телеклес, юный ученик его.... Что, мой божественный учитель? Не ты ли представлял нам ее в богоподобном, небесном облачении? Не твои ли благоуханные уста лили нежные речи на красоту ее? Не ты ли учил нас так пламенно, так невещественно любить ее? Нет, учитель! Твоя божественная мудрость еще младенец в познании бесконечной бездны коварного сердца. Нет, нет! И тень свирепого опыта не обхватывала светлых мыслей твоих, ты не знаешь женщины.» "

И далее:

«...вдохновенный мудрец в безмолвии рассматривал его, выражая на лице своем думы, еще напечатленные прежним высоким размышлением... Свет сыпался водопадом через смелое отверстие в куполе на мудреца и обливал его сиянием.... «Умеешь ли ты любить Телеклес?» - спросил он спокойным голосом?... - «Нет, нет! я не умею любить? Скажи же мне, где тот дивный смертный, который обладает этим чувством?...»
Казалось бы, вся ненависть к женщине в данном случае исходит из уст бедного юноши по имени Телеклес, который «не умеет любить» и который хочет сказать мудрецу «об измене Алкинои»., Но, как пишет Гоголь, «не бунт ли страстей в глазах твоих; а когда страсти узнавали истину?... Пусть твоими глазами смотрела сама истина, пусть это правда, что прекрасная Алкиноя очернила себя коварной изменой. Но воспроси свою душу: что был ты, что была она в то время, когда ты и жизнь, и счастие, и море восторгов находил в Алкиноиных объятиях?»
Кроме «смелого отверстия в куполе» и так актуального для нас размышления об «истине», как всегда, для нас представляют интерес имена, в данном случае греческие. В переводе с древнегреческого Телеклес (имя, состоящее из τελεος (совершенный) + κλ?ος (весть или слава). Еще интереснее переводится имя Алкиноя.  Во-первых Алкиной (мужчина) был царем феаков. Во-вторых, оно тоже является составным: αλκι + ηοος - то есть, уверенная в себе + разумная. Иными словами, все, что говорил юноша о женщинах, известно и совершенно правильно, а Алкиной (или Алкиноя) целенаправленно и намеренно ему коварно изменял(а).  Такую истину сообщает нам Гоголь через два древнегреческих имени.
Но Николай Васильевич этим не ограничивается сообщением нам этой истины. Он предлагает «человеку» выход из этой печальной ситуации:

«Что женщина? - Язык богов! Мы дивимся кроткому, светлому челу мужа; но не подобие богов созерцаем в нем: мы видим в нем женщину, мы дивимся в нем женщине, и в ней только мы дивимся богам. Она поэзия! Она мысль, а мы только воплощение ее в действительности. На нас горят ее впечатления, и чем сильнее и чем в большем объеме они отразились, тем выше и прекраснее мы становимся. Пока картина еще в голове художника и бесплотно округляется и создается - она женщина; когда она переходит в вещество и облекается в осязаемость - она мужчина. Отчего же художник с таким несытым желанием стремится превратить бессмертную идею свою в грубое вещество, покорив его обыкновенным вашим чувствам? Оттого, что им управляет одно высокое чувство - выразить божество в самом веществе, сделать доступною людям хоть часть бесконечного мира души своей, воплотить в мужчине женщину. И если ненароком ударят в нее очи жарко понимающего искусство юноши, что они ловят в бессмертной душе художника? Видят ли они вещество в ней? Нет! Оно исчезает, и перед нами открывается безграничная, бесконечная, бесплотная идея художника... Как бесплотно обнимется она с божественною душою художника! Как сольются они в невыразимом духовном поцелуе!.. Чтоб были высокие добродетели мужа, когда бы они не осенялись, не преображались нежными кроткими добродетелями женщины?...»

Нам думается этого достаточно, чтобы ответить на вопрос Пигасова: что такое истина в понимании Гоголя. Нам лишь осталось посмотреть, как выражается эта его истина образца «того же» 1831 года в более позднем образе Улиньки и вспомнить о первом упоминании Гоголя об этой высоком, божественном назначении женщины:

 Сначала про Улиньку:
«Это было что-то живое, как сама жизнь. Она была миловидней, чем красавица; лучше, чем умна; стройней, воздушней классической женщины...»

А первое упоминание об этой «истине» мы найдем в известном письме Гоголю матери, содержание которого те немногие люди, с которыми он тогда общался, считали его фантазией:

«...Маменька, дражайшая маменька! Я знаю, вы один истинный друг мне. Поверите ли? И теперь, когда мысли мои уж не тем заняты, и теперь, при напоминании, невыразимая тоска врезывается в сердце... Кто бы мог ожидать от меня подобной слабости? Но я видел ее... нет, не назову ее... она слишком высока для всякого, не только для меня. Я бы назвал ее ангелом, но это выражение некстати для нее. - Это божество, но облеченное в человеческие страсти....Нет, это существо, которое он послал лишить меня покоя, не была женщина. Если бы она была женщина, она бы всею силою своих очарований не могла произвесть таких ужасных, невыразимых впечатлений. Это было божество, им созданное, часть его же самого. Но ради Бога, не спрашивайте ее имени. Она слишком высока, высока!
...Здесь я уже было совсем отчаялся; но вдруг получаю следуемые [деньги] в опекунский совет... Все деньги, следуемые в опекунский совет, оставил я себе и теперь решительно могу сказать: больше от вас не потребую. Одни труды мои и собственное прилежание будут вознаграждать меня... Не огорчайтесь, добрая и несравненная маменька! Этот перелом для меня необходим... Нет, мне нужно переделать себя, переродиться, расцвесть силою души в вечном труде и деятельности...
Но не ужасайтесь разлуки, я недалеко поеду: путь мой теперь лежит в Любек...
Прошу вас покорнейше, если случаться деньги когда-нибудь, выслать Данилевскому сто рублей. Я у него взял шубу на дорогу себе, также несколько белья, чтобы не нуждаться ни в чем.»
Гоголь - матери,
24 июля 1829 г., из Петербурга. Письма, I, 123.

Не желая заканчивать исследование образа Пигасова на такой высокой ноте, хочется от всей души дать ему возможность сказать слова, лучше которых придумать трудно, если вообще возможно:

- И это называется  воспроизведением  современного  быта, -  продолжал неугомонный Пигасов, - глубоким сочувствием к общественным  вопросам  и  еще как-то... Ох, уж эти мне громкие слова!

Мы закончили исследование образа Пигасова. Но оно было бы неполным, если бы мы не вспомнили еще об одной короткой, но крайне важной для нас (и самого Африкана Семеновича) статье Тургенева, которая была написана значительно позже «Рудина» и называется «Пэгаз».

В декабре 1871 г. Тургенев написал для издававшегося в Петербурге «Журнала охоты и коннозаводства» небольшой рассказ «Пэгаз» вместо обещанной журналу корреспонденции об охоте на тетеревов в северной Шотландии. Кроме того, о Пэгазе, своей любимой охотничьей собаке, Тургенев писал И.П. Борисову в феврале 1965 г.: «Пес такой, что всей вселенной на удивление... Спросите любого мальчугана в Великом герцогстве Баденском: а слыхал ты о Пегазе, собаке одного русского в Бадене? - так он о русском ничего не знает - а Пегаза знает!... Когда же в 1869 году Тургеневу предложили анкету, в которой был вопрос: «Если бы Вы были не Вы, кем бы Вы хотели быть?», он шутливо ответил: «Моей собакой Пэгазом».

«Но несомненно то, что даже между собаками, как между людьми, попадаются умницы и глупыши, даровитости и бездарности, и попадаются даже гении, даже оригиналы (...я видел в Лондоне, в одном цирке, собаку, которая исполняла роль «клоуна», паяца; она обладала несомненно комическим юмором), а разнообразие их способностей, «физических и умственных», нрава и темперамента не уступает разнообразию, замечаемому в людской породе. Можно сказать, - и без особой натяжки, - что от долгого, за исторические времена сожительства собаки с человеком она заразилась им - в хорошем и дурном смысле слова: ее собственный нормальный строй несомненно нарушен и изменен, как нарушена и изменена самая ее внешность. Собака стала болезненнее, нервознее, ее годы сократились; но она стала интеллигентнее, впечатлительнее и сообразительнее; ее кругозор расширился; Зависть, ревность - и способность к дружбе, отчаянная храбрость, преданность до самоотвержения - и позорная трусость и изменчивость, подозрительность, злопамятность - и добродушие, лукавство и прямота - все эти качества проявляются, иногда, с поразительной силой, в перевоспитанной человеком собаке, которая гораздо больше, чем лошадь, заслуживает название "самого благородного его завоевания"»...
«Пэгаз - крупный пес с волнистой шерстью, большими карими глазами и необычайно умной и гордой физиономией. Породы он не совсем чистой... Силой он обладал замечательной и драчун величайший: на его совести, наверно, лежит несколько собачьих душ. О кошках я уже не упоминаю».
«...он действовал постоянно верхним чутьем, dans le grand style, la grand manière, как выражаются французы».
«В прошлом (1870) году он был еще превосходен, хотя начинал скоро уставать; но в нынешнем ему вдруг все изменило. Я подозреваю, что с ним сделалось нечто вроде размягчения мозга. Даже ум покинул его - а нельзя сказать, чтобы он был слишком стар. Ему всего девять дет. Жалко было видеть эту поистине великую собаку, превратившуюся в идиота; на охоте он принимался бессмысленно искать... и глядел на меня напряженно и тупо, как бы спрашивая меня, что же надо делать и что с ним приключилось? Sic transit gloria mundi!* Он еще живет у меня на пансионе, но это уж не прежний Пэгаз - это жалкая развалина! Я простился с ним не без грусти. «Прощай! - думалось мне, - мой несравненный пес! Не забуду я тебя ввек, и уже не нажить мне такого друга!»
Да едва ли я теперь буду охотиться больше.»

С большой долей уверенности можно предположить, что это «небольшое» эссе Тургенева о своей любимой собаке «Пэгазе»  - это по сути прощание с образом Пигасова. Об этом говорит и точное указание даты (1970 г.) и возраста собаки 9 лет, и его имя на французском языке «l'illustre Pègase» (это значит, что в 1861-62 г. - всего через три года после первой публикации «Рудина» - он назвал щенка Pègase (то есть просто - Пегас, хотя сам переводит его имя с французского как  Пэгаз, то есть открыто демонстрирует силу своего творческого метода, а заодно раскрывает нам тайну образа Пигасова). Этот метод включает себя и наделение собаки человеческими качествами, и сходство ее описания с описанием человека, и так присущая Тургеневу игра слов: illustre (знаменитый) и illustré (иллюстрация), в которой разные смыслы определяются всего лишь смещением ударения.  И, наконец, то неуловимое и гармоничное для Тургенева совмещение, казалось бы, несовместимых образов собаки и коня. Все это говорит о том, что Тургенев, прощаясь с таким близким и и дорогим ему Пегасом, Пэгазом и образом Пигасова, закрывает для себя эту болезненную тему, продемонстрировав нам своим потомкам, как следует решать задачи, не имеющие решения.

Заключение

Как отмечалось во Введении, главная гипотеза данной работы заключалась в исследовании возможности применимости нового способа исследования, основанного на лингвистическо-психологическом дискурсе, для определения творческого метода И. С. Тургенева при создании им всех ключевых образов в романе «Рудин», в частности, образа Африкана Семеновича Пигасова.
В результате проведенных исследований оказалось, что предложенная нами гипотеза полностью себя оправдала.
Сущность предлагаемого нами метода заключается, прежде всего, в полном и абсолютном отказе от опоры на любые идеологические установки и в ограничении применения фактологии и формально-логического мышления как единственно достоверных научных способов интерпретации художественных произведений и художественных образов.
Мы считаем не только возможным, но и необходимым при интерпретации художественных произведений и определении творческого метода автора опираться не только на формальную, но и на парадоксальную логику, искать не единственный смысл описываемого события или поведения художественного персонажа, а множество смыслов, каждый из которых может отвечать соответствующим мотивам автора, которые часто остаются скрытыми.
Мы также считаем, что ассоциативные связи, которые преобладают в работе творческого воображения автора, могут и должны считаться достоверным аргументом при интерпретации психологических черт персонажа художественного произведения. Более того, наряду с формально-логическими связями, которые, как правило, лежат на поверхности, обязательно существуют ассоциативные связи, которые лежат на разных уровнях психологической глубины.
Фамилии персонажей романа практически всегда несут важную, а зачастую ключевую информацию не только о данном персонаже, но и о творческом методе автора и даже о его личности.
Употребление иностранных языков в художественном произведении никогда не является случайным, а всегда отвечает творческому замыслу писателя, а потому выявление причины употребления данного слова или фразы на данном языке и в данном контексте обязательно порождает множество гипотез и смыслов, многие из которых впоследствии оказываются достоверными.
Понимание творческого замысла автора часто помогает определить достоверность тех или иных «квази-документальных» свидетельств, в особенности, если они являются воспоминаниями лиц, заинтересованных в придании художественному образу или художественному произведению в целом определенного, нужного им смысла.
Используя всевозможные «ошибки», «неточности», «случайные» фамилии или факты, «логические  нелепости», неуместные употребления иностранного языка и т.д., автор привлекает внимание читателя к скрытому в них смыслу, который он не может или не хочет выразить явно.
 Следует избегать называть прототипами персонажей художественных произведений Тургенева любых исторических лиц в силу только их внешнего или поверхностного сходства, не обращая внимания на их психологию. Одним из художественных приемов Тургенева является придание персонажу только внешнего сходства с конкретным историческим лицом и противоположной ему психологии. В таком случае применение формально-логического подхода просто заводит исследователя в тупик.
Следует чрезвычайно аккуратно относиться к так называемым «собирательным» образам, созданным Тургеневым, ибо писатель очень часто намеренно искажает несколько наиболее известных черт персонажа, разрушая тем самым прямое соответствие и формально-логические связи.
Исследуя любое художественное произведение Тургенева, необходимо найти миф, лежащий в его основе, и тщательно в нем  разобраться.
Полное заключение относительно возможностей применения этого метода можно сделать только после его применения к исследованию ключевых образов двух остальных составляющих метода: аналитической и характерологической психологии.

Библиография

И.С. Тургенев, ПСС, М., «Наука», 1978-1986.
«Переписка И.С. Тургенева» в 2-х т. М., «Художественная литература», 1986.
А.С. Пушкин, ПСС в 10 т., т. II,  Л., «Наука», 1977-1979.
А. С. Пушкин, ПСС в 3-х т., под ред. В. Брюсова, т. I, М., Гос. Изд. 1919.
А. С. Пушкин, СС в 3-х т., М., «Художественная Литература, 1974.
П.В. Анненков, «Литературные воспоминания». Серия литературных мемуаров, М., «Художественная Литература», 1983.
Сб. «Прометей. Пушкин», №10, М., «Молодая гвардия», 1974.
А.С. Пушкин «Избранное», М., «Художественная литература», 1953.
П. И. Бартенев, «О Пушкине», с. 292, М. «Советская Россия», 1992.
«Последний год жизни Пушкина. Переписка, воспоминания, дневники.» Сост. В. Кунин, М., «Правда», 1989.
Н. Раевский, «Избранное», с. 323, М., «Художественная литература», 1978.
Н.В. Гоголь, СС в 7 т. М., «Художественная Литература», 1976-1978.
В. Вересаев, «Пушкин в жизни», СС В 4-х т., М., «Правда», 1990.
Л. Успенский, «Ты и твое имя», Лениздат, 1962.
Д.С. Мережковский «В тихом омуте», М., «Советский писатель», 1991.
В. Афанасьев, П. Боголепов, «Тропа к Тургеневу. Летопись жизни и творчества И.С. Тургенева», М., «Детская литература», 1983 г.
Мифы народов мира. Энциклопедия. М., в 2-х т. СЭ, 1992.
Энциклопедия суеверий, сост. Е. Миненок, с. 81, М., «ЛОКИД-МИФ», 1995.
К. И. Чуковский, «Искусство перевода», ACADEMIA, Москва-Ленинград, 1936.
Эд. Вартаньян, «Путешествие в слово», М., «Советская Россия», 1975.
Брокгауз и Ефрон, Энциклопедический словарь. Биографии, в 10 т., М., «Советская энциклопедия», 1991.
Англо-русский словарь, сост. В. К. Мюллер, М., Государственное Издательство иностранных и национальных словарей», 1960.
Советский энциклопедический словарь, М., «Советская энциклопедия», 1980.
Греческо-русский словарь, сост. А.Д. Вейсман, С-Пб, Изд. автора, 1899.
И. Х. Дворецкий, Латинско-русский словарь, М., «Русский язык», 1996.
Большой немецко-русский словарь в 2-х т. Сост. под рук. О.И. Москальской, в 2-х т. с прил., М. «Русский язык»,  1980.
К. А. Ганшина, Французско-русский словарь, М., «Русский язык», 1982.
Краткий словарь иностранных слов, сост. С. М. Локшина, М., «Советская энциклопедия», 1966.