Пигасов и другие. Попытка непсихологического исследования художественного образа. Глава 1

 

Введение.


...Взрослые убедили меня, что художник из меня не выйдет, и я ничего не научился рисовать, кроме удавов - снаружи и изнутри.

- А. де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»


Текст, который последует дальше, не имеет аналогов ни в литературоведении, ни в филологии, ни в лингвистике, ни в психоанализе, ни в аналитической, ни в характерологической психологии. И вместе с тем, проблемы, которые там затрагиваются, включают в себя элементы микроисследования, проведенного в каждой из этих областей. Это исследование может послужить доказательством того, что в современной гуманитарной науке уже практически невозможно заниматься «чистой» филологией или «чистой» лингвистикой, а в области психологии практически бессмысленно всерьез заниматься «чистым» психоанализом или «чистой юнгианской психологией», не обращаясь, например, к характерологической психологии (если все же ограничиться традиционными рамками психологии) или к истории литературы, филологии и лингвистике, если выйти за эти рамки. Иными словами, кроме психологического исследования романа «Рудин», на его примере я хочу наглядно показать, что оно не получилось бы таким полным, подробным, иногда очень убедительным, иногда несколько противоречивым, а иногда - просто чудесным. Я просто не могу подобрать другого эпитета, кроме чуда, чтобы объяснить найденные совпадения и «совпадения», которые нельзя ни придумать, ни предвидеть заранее, ни предсказать ни с помощью интеллекта, ни даже интуитивно.

Разумеется, какие-то отдаленные аналоги таких исследований, наверное, есть и в отечественном литературоведении, и в зарубежной аналитической психологии. Но если бы они были проведены на столь же глубоком уровне, то были бы известны и соответствующие результаты. Но отечественная психология была слишком долго зашорена идеологией и больше занималась игрой в понятия, чем использовала их на практике. Что касается западных психоаналитиков и аналитических психологов, которые разработали прекрасные и самые разнообразные методы исследования человеческой психики, то для подавляющего большинства из них тексты на русском языке по-прежнему остаются скрытыми за семью печатями. Разумеется, они улавливают общий психологический смысл перевода Достоевского, Чехова или русских народных сказок, но что касается лингвистических тонкостей, в которых зачастую можно найти ключ и к психологии персонажей, и к психологической основе конкретного эпизода и даже всего произведения, - то, как правило, им не хватает какого-то уровня русской культуры, чтобы до конца вникнуть в «загадочную русскую душу». А этой загадочной русской душе не хватает знания практических методов, инструментов и средств, чтобы познать и саму себя, и гораздо менее загадочную, хотя и не без нюансов, западную душу. Поэтому в этой работе я вижу большую практическую пользу, ибо ее можно рассматривать в качестве примера для применения хорошо разработанных и широко применяемых методов аналитической психологии в самом широком смысле этого понятия к исследованию и русской народной литературы, и творчества русских писателей, а в конечном счете, и в психотерапевтической практике.

Мне показалось, что данную работу, можно методологически разделить на четыре части. В данном случае я говорю именно о методологическом разделении, потому что наряду с теми психологическими выводами, к которым мы придем в каждой из этих частей (или глав), мы постараемся увидеть все достоинства и недостатки каждого из применяемых методов. Более того, выводы, полученные с помощью каждого метода, могут уточнять и дополнять выводы, полученные с помощью других методов, но могут и противоречить им. Тогда мы постараемся выявить суть и причины этих противоречий, которые скрываются в основе той или иной методологии. В результате мы постараемся получить о предмете исследования максимально целостное представление, которое сможет послужить лучшим свидетельством в пользу эклектичности нашего подхода и вместе с тем увидеть, как результаты, полученные с помощью одного метода, помогают нам продвинуться в исследовании с помощью другого метода. Каждый из нас знает: то, что потерялось, лучше всего искать под фонарем. Но не каждый из нас знает, где найти этот фонарь. В нашем исследовании любой из применяемых подходов является тем самым «фонарем» для двух других, и, хотя эти методы и полученные с их помощью результаты излагаются последовательно, в действительности процесс исследования был цикличным. Промежуточные результаты, полученные одним методом, проверялись на соответствие в исследованиях другим методом, и либо находили подтверждение, либо вступали в противоречие. В каждом случае это способствовало развитию процесса исследования, и, можно не сомневаться, что тот общий результат, который удалось получить, был бы недостижим, если бы мы ограничились применением какого-то одного из этих методов или подходов. Таким образом, ценность полученных результатов только возросла, ибо выявленные противоречия позволяют наглядно продемонстрировать достоинства и недостатки применения того или иного подхода не только с конкретной психологической проблемой, но и с любой психологической проблемой. Остается лишь вопрос: какой из этих подходов является наиболее эффективным при исследовании той или иной психологической проблемы, и тогда именно на нем нужно сделать соответствующий акцент.

Итак, в данной работе были использованы следующие подходы: историко-лингвистический и психологический дискурс (часть I); метод исследования с применением психоанализа и архетипической психологии (часть II), метод характерологической аналитической психологии и психологии развития (часть III). В заключении приведены выводы исследования не только относительно психологического содержания, но и относительно достоинств и недостатков каждого подхода при решении этой общей и вместе с тем очень конкретной психологической задачи.

В этой работе много цитат из художественных произведений и психологических и литературных исследований. Тем не менее, я не считаю, что она перегружена цитатами, так как фрагменты оригинальных текстов позволят читателю самому проводить сравнения и аналогии и, в конечном счете, принять собственное решение о правомерности сделанных выводов. Приглашая читателя к такому сотрудничеству, мы рассчитываем на его терпение и заинтересованность, ибо обладая ими, а также психологической интуицией, можно усвоить и развить эту методологию, чтобы впоследствии иметь желание и возможность выполнить подобное исследование самостоятельно.

По существу данное исследование одного из образов романа «Рудин» (Африкана Семеновича Пигасова) стало неким прологом исследованию остальных образов и с точки зрения методологии, и с точки зрения полученных результатов. В процессе исследования мы столкнулись с таким изобилием материала и вышли на такой уровень осознания, что сначала нам пришлось его сократить на две третьих (до уровня литературно-психологического дискурса), а затем ограничиться только одним, но едва ли не самым важным по своему месту в романе образом Пигасова. Разумеется, это исследование стало прологом к исследованию других образов Романа и, прежде всего, его главного героя - Дмитрия Николаевича Рудина. А в процессе исследования каждого следующего образа созданные нами гипотезы и полученные результаты каждый раз будут проходить новую проверку на свою достоверность. Такое подробное последовательное исследование мы считаем одних из самых основных достоинств предлагаемой нами
методологии.

В связи с тем, что мы не успели выйти на уровень аналитического (архетипического, характерлогического) исследования образов, в библиографии к данной работе полностью отсутствуют ссылки на психологические источники. Но каждый, кто прочтет эту работу, сможет убедиться, что она проведена только на психологической основе; именно
эта основа позволила применить новую методологию, увидеть вопиющие недостатки прежней и получить поразительные результаты, которые нельзя назвать неоспоримыми, но, безусловно, заслуживают самого серьезного внимания.

Мы убеждены, что именно такой, т.е. психологический подход к любой литературе позволит увидеть не только достоинства и недостатки произведения, но и определить творческий метод автора, а при желании - и характерные черты его личности, которые отразились и в его творческом подходе, и в получившемся результате.

И последнее. Несмотря на внешнее на отсутствие зарубежных литературных источников, в которых приведено описание психологических подходов, о них можно сказать следующее: одни из них переведены на русский язык, другие находятся в процессе публикации, третьи доступны только на языке оригинала, что в какой-то мере может затруднять их применение для подобных исследований. Тем не менее они существуют, и в разной мере могут быть доступны в зависимости от желания исследования. Но, как известно, ни одна, самая замечательная книга не может заменить терпения и мужества, которыми должен обладать исследователь, чтобы, несмотря на препятствия и неудачи, получить результаты, которых он добивался, а получив их, не растеряться и не изумиться тому, что сделано. Проделав
эту тяжелую, но чрезвычайно интересную работу, мы полагаем, что можем сказать: у нас это поучилось и нам это удалось. Прекрасно отдавая себе отчет, что полученные нами результаты могут показаться неубедительными, мы призываем всех набраться терпения и дождаться конца этой очень серьезной пионерской работы. И если полученные результаты будут отличаться от хорошо известных и даже избитых истин, это будет возможность проверить как достоверность наших результатов, так и достоверность истин, тем более что многие из них давно уже перестали ими быть.

Глава 1. Обсуждение методологии исследования

В письме С.Т. Аксакову в марте 1856 г. Тургенев пишет: «Мне приятно также и то, что вы не ищите в «Рудине» копии с какого-нибудь известного лица... Уж коли начинать, так с себя начинать».
Мы прислушаемся к мнению писателя и не будем искать в романе «Рудин», а значит и в образе Рудина, и Пигасова, и Лежнева, и Ласунской «копии с известных лиц». Скажу больше - это занятие безнадежное, потому что все главные персонажи соединяют в себе черты многих известных лиц, но никого из них нельзя назвать точным их прототипом. Благодаря психологическому мастерству Тургенева в романе «Рудин» очень часто встречаются хорошо известные черты поведения, высказывания, идеи и даже цитаты великих русских поэтов и писателей первой половины XIX века, но они настолько искусно вплетены в ткань романа, что у нас нет никаких веских оснований считать прототипом любого персонажа романа «Рудин» кого-то из русских литераторов.
Вместе с тем Тургенев ставит в «Рудине» вопросы, ключевые для любого русского писателя, но ставит их гораздо шире, чем, например, Грибоедов в комедии «Горе от ума», Пушкин в стихотворении «Поэт и гражданин», Лермонтов в стихотворении «На смерть поэта», Гоголь в «Избранных местах из переписки с друзьями» и Белинский в своем «Письме Гоголю». Я имею в виду следующее: во всех этих произведениях так или иначе ставится вопрос об отношении поэта и общества или поэта и власти. Каждый из этих незаурядных людей по-своему отвечал на этот вопрос, причем кто-то из них в зависимости от жизненных обстоятельств менял свою позицию. Не отказываясь от такой постановки вопроса, Тургенев, добавляет к нему еще несколько аспектов, которые выводят его на новый, психологический, уровень, не снижая при этом его социальной актуальности. Из новых аспектов, добавленных Тургеневым, прежде всего следует отметить следующие: «писатель как автор и писатель как личность», «несколько уровней понимания смысла романа», «литературный персонаж и его функции». В постановке этих вопросов Тургенев опередил не только свое, но и наше время, и только психологическое мышление в сочетании с формально-логическим и мифологическим дискурсом сегодня может помочь нам выйти на уровень мышления Тургенева в романе «Рудин». Впоследствии мы скажем несколько слов, о том, какую роль сыграла и до сих пор продолжает играть советская литературная критика, которая иной раз не хуже карточного шулера просто передергивала тексты, факты и даты,. Об умолчании важных фактов и элементарном невежестве в области языков я не говорю: в отличие от образованных людей того времени, мы «все мы учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь» и похоже, эта тенденция только усиливается.
Говоря об образе Пигасова, прежде всего я предполагаю следующее: несмотря на присутствие в нем отдельных черт знаменитых или очень хорошо известных людей той эпохи, главная его функция заключается не столько в констатации этих черт (хотя и это тоже важно), сколько в намеках, замечаниях, ассоциациях, «несущественных» мелочах (например, в фамилиях, в особенности иностранных, людей, которые ни разу не появляются в романе или же, на первый взгляд, выполняют в нем самые второстепенные функции).
Встав на этот путь, мы, опять же, последуем совету Тургенева и постараемся выявить, каким образом ему удалось привнести в этот роман дух «властителей умов» того времени: Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Грибоедова, Белинского, а также ту важную роль и функцию в исполнении этого замысла, которая принадлежит образу Африкана Семеновича Пигасова.
Начнем с самого простого - его отчества. В переводе с древнееврейского Семен имя (Симеон) означает «услышанный» (богом в молитве). Значит, мы постараемся «услышать» то, что нам хочет сказать Тургенев в репликах и особенностях поведения этого персонажа.
Перейдем к его фамилии. В переводе с древнегреческого Пегас Πηγ?σος - это крылатый конь, родившийся из крови Медузы Горгоны, которой Персей отрубил голову. Тот, кто смотрел в лицо Медузе, сразу превращался в камень. Впоследствии Пегас служил Беллерфонту, убившему Химеру, но когда Беллерфонт хотел подняться на нем на небо, Пегас его сбросил и взлетел один, после чего был превращен в созвездие; впоследствии - он стал конем муз и поэтов; крылатым вестником, быстрым гонцом. Поэтому, наряду с образом Пигасова в процессе нашего исследования мы будем обращать и на образ коня.
Нетрудно заметить на слегка искаженное написание греческого корня в фамилии Пигасов, но впоследствии мы убедимся, что именно такое небольшое искажение является одним из самых распространенных художественных приемов писателя. Чтобы понять зачем это делается, приведем одну цитату из объяснения Пушкина Бенкендорфу после известного скандала, вызванного сатирическим стихотворением поэта «На выздоровление Лукулла»:

«В образе низкого скупца, негодяя, ворующего казенные дрова, подающего жене фальшивые счета, подхалима, ставшего нянькой в домах знатных вельмож, и т. д., - публика, говорит, узнала вельможу, человека богатого, человека, удостоенного важной должности...
Я прошу только, чтобы мне доказали, что я его назвал, - какая черта моей оды может быть к нему применена, или же, на что я намекал...»
Пушкин - А. Х. Бенкендорфу
Между 16 и 20 января 1836. Петербург (Черновое).

Тургенев знал горький опыт Пушкина и не хотел повторить его судьбу. Поэтому намеки, которые он делает для людей своего круга, гораздо тоньше, а, следовательно, таких авторских искажений гораздо больше: кто знает, о чем идет речь, тот точно поймет то, что хотел сказать писатель. Кто не посвящен, в частности, цензура, пропустит мимо эту искаженную реплику или фамилию, и в его формальном мышлении не появится никаких «лишних» ассоциаций, которые могли бы доставить писателю лишние неприятности. Однако о своем намеренном «незначительном» искажении текста как художественном приеме говорит и сам Тургенев устами Ласунской: «Ну, ты, батюшка, я вижу, неисправим, хоть брось, - возразила Дарья Михайловна, слегка искажая грибоедовский стих»* Это «незначительное» искажение «неисцелим» на «неисправим» несомненно, очень важно для Тургенева, так как оно обращено именно к Пигасову, функция которого в романе является предметом нашего исследования. Итак, фамилия Пигасов ассоциируется с мифологическим конем, родившимся из крови отрубленной головы страшного чудовища, превращавшего людей в камни. Впоследствии этот конь, сбросив всадника, один взлетел на небо (интересная мифологема, которую можно рассматривать и как метафору) и стал конем муз и поэтов.
Но у фамилии Пигасов есть и другая греческая основа: πηγη - «ключевой», «родниковый», то есть, исходящий из источника. Эта коннотация говорит о связи этого персонажа с первоистоками. Какими? - На этот вопрос отвечает сам Пигасов:

- Я литературу люблю, да только не нынешнюю.

И на этот же вопрос отвечает имя Африкан, которое нам осталось расшифровать Конечно, прежде всего мы громко «слышим» явную связь с африканским происхождением Пушкина. Об «африканской внешности Пушкина упоминают многие его современники. Здесь мы приведем только один пример:

«Пушкин был небольшого роста, сухощав, с курчавыми, весьма темно-русыми, почти черными волосами, с глазами темно-голубыми. В облике лица сохранялись еще черты африканского происхождения, но в легком упоминании...»
Н.И. Тарасенко-Отрешков. Воспоминания.
Рус. Стар., 1906, т. 133.

Однако есть и другая, ничуть не менее важная коннотация: в переводе с греческого языка Αθρoος означает совокупный, собирательный. Для нас это может означать, что Пигасов - собирательный образ, который в известной мере является провокативным, несет в себе некоторые черты известных русских поэтов и писателей (в том числе и самого Тургенева). Он помогает автору в какой-то мере вести заочную полемику с прежними великими поэтами и писателями, которых уже нет, но после них в русской литературе 40-50-х годов XVIII века не появилось других, равных им по значимости. Хочу напомнить, что исследование содержания этой полемики сейчас не является нашей задачей, которая прежде всего заключается в определении творческого метода Тургенева. Для этого у нас есть три великолепные подсказки, которые сделали Гоголь, Пушкин и сам Тургенев. Поясним, о чем идет речь:

Например, создавая нужный ему образ, писатель может поступать так, как рассуждает Агафья Тихоновна из Гоголевской «Женитьбы»

«...Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазаровича, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича - я бы тогда тотчас же решилась...»

Но он может поступать и по-другому, например, как мог бы это делать Пушкин:

Пушкин был характера весьма серьезного и склонен, как Байрон, к мрачной душевной грусти, чтоб умерять, уравновешивать эту грусть, он чувствовал потребность смеха; ему не надобно было причины, нужна была только придирка к смеху! В ярком смехе его почти всегда слышалось что-то насильственное, и будто бы ему самому при этом невесело на душе. Неожиданное, небывалое, фантастически-уродливое, не в натуре, а в рассказе, всего скорее возбуждало в нем этот смех; и когда кто-нибудь другой не удовлетворял его потребности в этом отношении, так он сам, при удивительной и, можно сказать, ненарушимой стройности своей умственной организации, принимался слагать в уме странные стихи, - умышленную, но гениальную бессмыслицу! Сколько мне известно, он подобных стихов не доверял бумаге. Но чтоб самому их не сочинять, он всегда желал иметь около себя человека милого, умного, с решительной наклонностью к фантастическому: - «скажешь ему: пожалуйста, соври что-нибудь!. И он тотчас соврет, чего никак не придумаешь, не вообразишь!»

А вот как это делал Тургенев по свидетельству его биографа писателя П. В. Анненкова:

Удивительно, что он только малой частью был виноват в упреках, которые ему делали. Богато наделенный природою даром фантазии, воображения, вымысла, он по молодости лет не умел с ними справиться и позволил им сделаться своими врагами, вместо того, чтобы держать в качестве своих слуг. Едва возникали в течение разговора представление или образ, как можно было видеть Тургенева, предъявляющего на них права хозяина, овладевающего ими, становящегося в центре рассказа и притягивающего все его нити к самому себе. При первом намеке на какую-либо тему в уме его возникала масса аналогичных примеров, которыми он и подменял главный возникший вопрос. Большая часть его слушателей - а у него их всегда было много - позабывали дело, с которого начиналась речь, и отдавались удовольствию слушать волшебную сказку, любоваться развитием непродуманного, бессознательного творчества, удерживая при этом наиболее смелые, яркие и поразительные черты фантастической работы. Было что-то наивно-детское, ребячески прелестное в образе человека, так полно отдававшего себя в ежедневное безусловное обладание мечты и выдумки, но в конце концов из такого воззрения на Тургенева возникло общее мнение о нем как о человеке, никогда не имеющем в своем распоряжении искреннего слова и чувства и делающегося занимательным и интересным только с той минуты, когда выходит из истины и реального мира. Никто, конечно, не смешивал его с Хлестаковым, простейшим типом лжи, только что созданным тогда, который употребляет ложь как средство обмануть себя и других относительно своей ничтожности. Поэтическая ложь Тургенева обнаруживала большие сведения и часто касалась таких вопросов, которые были даже неизвестны многим из ожесточенных его критиков. Цели юного Тургенева были ясны: они имели в виду произведение литературного эффекта и достижения репутации оригинальности. В этом и заключается ключ к их дальнейшему пониманию.

Тургенев является не только великим мастером слова, но и величайшим литературным и психологическим авантюристом в самом лучшем смысле этого слова. После того, как мы сформировали целую последовательность смыслов «ключевых» фраз или фрагментов текста, начинают работать наше воображение и логика - мы начинаем строить домыслы. Но дальше Тургенев бросает читателя, оставляя его с этими фантазиями и домыслами. В задачах, которые он задает, есть очень самые разные намеки на решения, но нет правильного ответа. До сих пор, в процессе литературного дискурса романа «Рудин» мы шли за ним на поводу, как в процессе психотерапии аналитик идет за клиентом. Но всякий раз самые красивые и изощренные интерпретации приводили нас не к истине, а, наоборот, - в тупик, пока мы не поняли, что Тургенев играет с нами, как он играл со своими современниками. Он столь искусно и своеобразно сочетает реальные и в разной степени искаженные черты известных людей с с вымыслом (причем делает это совершенно осмысленно и целенаправленно), что заставляет самого дотошного читателя строить догадки, толкования и домыслы, которые, как правило, увлекают его в самую глубину лабиринта тургеневского вымысла и тогда человек понимает: фантазия кончилась. Он начинает читать дальше, и все повторяется снова: иногда мысль, ассоциация или фантазия возвращаются к исходной точке, а иногда, наоборот, раскручиваются по спирали нескончаемого искусно построенного Тургеневым лабиринта смыслов, фактов и домыслов.
Безусловно, осознание творческого метода писателя является главной задачей и главным результатом нашего исследования этого романа Тургенева, а все остальные результаты могут служить доказательством подтверждения правильности выбранного нами пути.
Чтобы лучше понять, чем предлагаемый нами метод исследования по существу отличается от советского литературоведения, и по существу является сочетанием факто-логического и психо-логического подходов, но при этом полностью исключает идео-логику, приведем несколько примеров. В качестве одного из них возьмем следующий фрагмент романа, а именно - беседу Пигасова, Ласунской и Басистова, казалось бы, о малороссийской поэзии:

Вот мы толковали о литературе, - продолжал он, - если б у меня были лишние деньги, я бы сейчас сделался малороссийским поэтом.
- Это что еще? хорош поэт! - возразила Дарья Михайловна, - разве вы знаете по-малороссийски?
- Нимало; да оно и не нужно.
- Как не нужно?
- Да так же, не нужно. Стоит только взять лист бумаги и написать наверху: "Дума"; потом начать так: "Гой, ты доля моя, доля!" или: "Седе казачино Наливайко на кургане!", а там: "По-пид горою, по-пид зеленою, грае, грае воропае, гоп! гоп!" или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и издавай. Малоросс прочтет, подопрет рукою щеку и непременно заплачет, - такая чувствительная душа!
- Помилуйте! - воскликнул Басистов. - Что вы это такое говорите? Это ни с чем не сообразно. Я жил в Малороссии, люблю ее и язык ее знаю... "грае, грае воропае" - совершенная бессмыслица.
- Может быть, а хохол все-таки заплачет. Вы говорите: язык... Да разве существует малороссийский язык? Я попросил раз одного хохла перевести следующую, первую попавшуюся мне фразу: "Грамматика есть искусство правильно читать и писать". Знаете, как он это перевел: "Храматыка е выскусьтво правыльно чытаты ы пысаты... "Что ж, это язык, по-вашему? Самостоятельный язык? Да скорей, чем с этим согласиться, я готов позволить лучшего своего друга истолочь в ступе...
Басистов хотел возражать.
- Оставьте его, - промолвила Дарья Михайловна, - ведь вы знаете, от него, кроме парадоксов, ничего не услышишь.

Вот как трактует этот фрагмент советское литературоведение:

«Эта тирада Пигасова - сгусток многочисленных высказываний реакционной прессы 1830-40-х годов против украинской литературы и языка... Выступать подобно Пигасову могли в 50-х годах только реакционные и невежественные люди. Тургенев заставляет главного противника Рудина повторять то, что провозглашали в 30-40-х годах реакционные журналы...».

Так трактуется этот отрывок, если смотреть на литературу с идеологической позиции советского критика: есть «реакционная» пресса и «прогрессивная» пресса, есть «прогрессивный лишний человек» Рудин - и его главный противник - реакционер Пигасов. Такая интерпретация вызывает много вопросов даже при неоспоримости всех приведенных фактов. Если уйти от точки зрения диктатуры пролетариата «прогрессивный» - «реакционный» (тем более, что сейчас коммунизм не в моде), встает вопрос: а зачем вообще Тургеневу через Пигасова понадобилось затрагивать эту глубокую проблему, в которой, на наш взгляд, явно затронуто неоднозначное отношение Тургенева к Гоголю и его творчеству. Подробнее об этом мы поговорим в контексте связи образа Пигасова с личностью Гоголя.
Второй пример - упоминание Тургеневым имени «...проживающего в Одессе благопотребного старца Роксолана Медиаровича Ксандрыки...»
Вполне возможно, что Тургенев имеет здесь в виду и «реакционера Александра Ивановича Стурдзу - «Стурдзу библического», «Стурдзу монархического», как называл его в эпиграммах 1819 г. Пушкин.» Согласно советской идейной критике, «включение в текст нескольких строк о Ксандрыке позволило Тургеневу задеть враждебный «Современнику» журнал М. П. Погодина «Москвитянин», в котором была перепечатана, где вспомнили о реакционном деятеле прошлого и укоряли петербургские журналы, т.е. «Современник», в его забвении; кроме того, упоминание о Ксандрыке внесло важную деталь в характеристику Дарьи Михайловны Ласунской, познания которой в русском языке ценил этот старец, владевший им весьма посредственно».
Это уже более серьезный случай, который уже приближает нас к идеологическому шулерству. Во-первых, если встать «на позиции диктатуры пролетариата», почему вообще «прогрессивный» журнал «Современник» должен «вспоминать» о «реакционере» Стурдзе? Мягко говоря это нелогично, а говоря на современном коммерческом языке - это потенциальная утрата своих читателей (певцам советского строя этот аргумент тогда вообще не был понятен). Во-вторых, - и это гораздо серьезнее - если не передергивать, а верно передавать мысль Тургенева, то в романе речь идет не о «русском», а о «российском» языке, которого, как известно, не существует. Но если не существует такого языка, то не существует и специалиста в несуществующем языке, и, следуя такой формальной идео-логике, мы вправе прийти к выводу, что вообще этот персонаж вымышленный. Но, повторяю, мы допускаем, что Тургенев мог прочитать «Одесский вестник», где была напечатана статья о Стурдзе или «Москвитянин» (1855 № 4), в котором она была перепечатана, до того, как отдал в печать «Рудина». Приведенные факты указывают, что скорее всего так оно и было. Но интерпретация этих фактов, то есть почему Тургенев затронул личность Стурдзы, не выдерживает никакой критики. На наш взгляд, гораздо важнее, что Стурдза служил в Министерстве иностранных дел и, судя по всему, как и некоторые другие высокопоставленные деятели этого министерства сыграл немалую роль в травле поэта. И, наконец, почему Тургенев назвал этого «благопотребного старца» именно «Роксолан Медиарович Ксандрыка»? - Нет ответа. Ниже мы постараемся его найти, хотя бы на уровне гипотезы, не ссылаясь свою «прогрессивность» и прекрасное знание «российского» языка.
Еще один чрезвычайно показательный пример критики с «идейно-правильных», фактологических позиций:

«На самом деле она [мать Натальи] просто передавала Наталье все, что ей присылал француз-книгопродавец из Петербурга, исключая, разумеется, романов Дюма-фиса и комп.»

Вот что можно прочесть в примечании к роману:

«... романов Дюма-фиса и комп. - Дюма-сын, Александр (1824-1895) - французский романист и драматург. В печати выступил впервые в 1847 г. со сборником стихов, за которым последовали повести и романы. Известность пришла к нему после появления драмы «Дама с камелиями» (1852), переделанной из романа того же названия. Тургенев здесь хронологически не точен; когда происходит действие романа, Дюма-сын не был еще известным писателем, а француз-книгопродавец не мог присылать Ласунской его романы».

В данном случае приведены бесспорные факты, а самый главный из них - Тургенев здесь хронологически не точен. Вообще-то за этим должен последовать вопрос: почему? Его нет. Но мы знаем, что все неточности и даже нелепости Тургенева не просто не случайны, они сделаны намеренно. А для любителей Фрейда скажем, что это не «описки» и не «оговорки», и не «психопатология обыденной жизни». Дело в том, что Тургенев писал свой роман не для литературных критиков своего времени, видимо, и не для советских тоже. Кроме этой хронологической неточности давайте зададим вопрос: почему Тургенев, который очень часто использует французские фразы, пишет Дюма-фис на русском? Почему бы ему не написать «Dumas-fils», тем более, что французский язык тогда все знали и даже «книгопродавец» был французом? И что Тургенев имеет в виду под «романами Дюма-фиса и комп.» Что это за загадочная «комп.»? Как-то трудно отвечать на эти вопросы, находясь на позициях любой идеологии, в том числе и фрейдистской, ответ которой можно предсказать сразу: все дело в сексуальной озабоченности Ласунской... или Натальи... или француза-книгопродавца... или самого автора. Но если отвечать на эти вопросы серьезно, попробуем сделать следующее: 1) написать по-французски Дюма-сын; 2) понять одно важное противопоставление: слово «книгопродавец» - это «пушкинское» слово, «взятое» из названия его стихотворения «Разговор книгопродавца с поэтом», в котором они противопоставляются друг другу. В таком случае француз-книгопродавец противопоставляется русскому поэту. А глагол «продавать», как и эпитет «продажный», как известно, имеет несколько смыслов. Чтобы лучше понять смысл зашифрованного Тургеневым послания, заметим, что на латыни корень «phil» означает «любить», а французская фамилия Dumas имеет созвучное ему слово dument - «должным образом». То есть Дюма-сын в переводе с франко-латинского можно трактовать и как «любить в соответствии с установленным порядком». Теперь давайте снова прочитаем эту фразу Тургенева в контексте жизни Пушкина, имея в виду, что Натальей звали жену Пушкина, а писавшим ей письма французом был Дантес:

На самом деле она [мать, Наталья Ивановна Гончарова] просто передавала Наталье все, что ей присылал француз-книгопродавец из Петербурга, исключая, разумеется, «любовных писем - его и комп.».

То, что представляла собой эта «комп.», мы увидим позже. А здесь заметим, что есть и другое, «более жесткое прочтение» на русском языке выражения «Dumas-fils». Дело в том, что выражение «du ma fils», которое звучит абсолютно так же, как первое, дословно переводится «моя сын», и в этом переводе есть прямой намек на то, что Дантес играл пассивную роль в гомосексуальных отношениях со своим приемным отцом бароном Геккерном. Несколько раньше Тургенев намекает нам на такой «перевод» с французского, говоря устами того же Пигасова: "Когда же я бываю любезным? Это не мое дело... и, усмехнувшись горько, прибавил: «Потерпите маленько. Ведь я квас, du prostoi русский квас..»"
А дочитав до конца этот фрагмент романа, можно увидеть, что мы были не слишком далеки от истины, связав эту тургеневскую «неточность» с именем Пушкина:

«Но Наталья читала и такие книги, существования которых m-lle Boncourt не подозревала: она знала наизусть всего Пушкина...»

Наконец, вспомнив, о том, что у Тургенева не бывает «мелочей», расшифруем фамилию гувернантки Ласунской m-lle Boncourt. В переводе с французского bon означает «хорошо», court - значит коротко. Тогда Bon-court буквально означает: «хорошо то, что коротко», если толковать более ширко, «коротко и ясно», «важны сокращения». С другой стороны, есть другое созвучное слово cour, от которого пошло выражение «куртуазная», то есть придворная любовь. «Faire la cour» - ухаживать (присматривать за детьми или ухаживать за любимым человеком). Нетрудно видеть, что и эта фамилия гувернантки говорящая, она «присматривала» за детьми Ласунской, причем не только за двумя ее младшими сыновьями, но и за старшей дочерью Натальей (то есть попросту говоря, «зорко» за ней следила).
Мы «прошлись» по этим «научным» интерпретациям, чтобы показать: 1) факты следует отличать от их интерпретации; 2) интерпретация должна быть не идео-логической, а психо-логической; 3) максимально точная интерпретация образов и событий художественного произведения требует знания не только фактов и формальной логики, но и психологии личности автора и его творческого метода, который всегда основан, не только на формальной, но и на парадоксальной логике, ассоциативных связях и множестве допустимых смыслов; 4) наличие у интерпретатора художественного текста любой идеологии неминуемо ведет к появлению категориального аппарата, соответствующего этой идеологии, и его проекции на художественное произведение, что ведет к искажению творческого замысла автора и как минимум к упрощенному пониманию художественного произведения.
Приведенные примеры вовсе не означают, что наши претензии к советской литературной критике исчерпаны. При необходимости мы обязательно будем указывать на ее уловки и подтасовки, которые позволяют ей применять единственно возможный подход к исследованию: формально-логическое толкование фактов, построенное на идеологической основе в угоду той же самой идеологии. А теперь перейдем к психологическому исследованию образа Пигасова.
А это значит, что Пигасов - это не просто собирательный образ всех великих литераторов, предшественников Тургенева, включая его самого, которые создавали образ «лишнего человека» и в значительной мере сами становились для власти лишними людьми. Его черты диалоги, ремарки замечания помогают нам не столько участвовать в диспуте о назначении человека в обществе и его отношения к власти, сколько понимать психологический контекст и подтекст проблем, связанных с психологией личности русского писателя XIX века, которые не смогли решить предшественники писателя. Эту проблему Тургенев поставил перед собой в романе «Рудин», а решив ее, - решить свою и свою судьбу как писателя. 20 августа 1855 г. он писал своему близкому другу А. В. Дружинину:

...Я написал большую повесть, первую повесть - говоря правду - над которой я трудился добросовестно - не знаю, что вышло... Мне все что-то кажется, что моя литературная карьера кончена. - Эта повесть решит этот вопрос.
...Я напрасно сказал литературная карьера, я хотел сказать - карьера беллетриста, потому что надеюсь умереть литератором и ничем другим быть не желаю.

Поставим вопрос: почему Тургенев опасается, что эта первая повесть, над которой он трудился добросовестно, может стать концом его карьеры беллетриста?
Есть похожие мотивы и в письме С. Т. Аксакову от 22 января 1856 г.:
«...Задача была трудная - и я, кажется, не совладал с нею. Слишком близко я стоял ко всему этому. Надо было дать еще году пройти.»

Какая была задача? Почему он не совладал с нею? К чему «всему этому» он близко стоял? - Если мы правильно вникли в творческий метод Тургенева, то в конце этого исследования мы должны дать ответы на все эти вопросы.
Итак, мы будем рассматривать образ Пигасова не просто как собирательный, не просто как образ «старого лишнего человека» и не просто как антипода главного героя Рудина Этот образ (Пегаса) станет для нас прежде всего путеводителем (зачастую в самых разных сказках таким путеводителем является конь) искушенного читателя по лабиринту актуальных проблем русской литературы, российского общества и психологии русского писателя. Их бессознательно пытались решить на своем уровне (и еще до сих пор пытаются) многие интеллектуалы, не зная законов психологии творчества, а потому подменяя ее религиозностью, гражданственностью, ответственностью и т.п.. Поэтому нет ничего удивительного в том, что они не находят удовлетворительного ответа на эти вопросы. Теперь мы знаем, что кроме гражданского долга и социальных проблем существует психология личности, зная которую хотя бы в общих чертах, можно временно манипулировать и чувством гражданского долга, и общественным мнением. Но в то время даже лучшие умы не знали законов психологии, но интуитивно их ощущали, в особенности когда бились головой о стену - и в прямом, и в переносном смысле. Об этом очень хорошо написал Д.С. Мережковский в своей статье, посвященной Лермонтову:

«Смирись, гордый человек!» - воскликнул Достоевский в своей пушкинской речи. Но с полной ясностью не мог определить, чем истинное Христово смирение сынов Божиих отличается от мнимо-христианского рабьего смирения. Кажется, чего другого, а смирения всяческого - и доброго и злого - в России довольно.
Смирению учила нас русская природа - холод и голод - русская история: византийские монархи и татарские ханы, московские цари и петербургские императоры. Смирял нас Петр, смирял Бирон, смирял Николай I; ныне смиряют карательные экспедиции и ежедневные смертные казни. Смиряет вся русская литература.
Если кто-нибудь из русских писателей начинал бунтовать, то разве только для того, чтобы тотчас же покаяться и еще больше смириться. Забунтовал Пушкин, написал оду Вольности и смирился - написал оду Николаю I, благословил казнь своих друзей декабристов:

В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.

Забунтовал Гоголь - написал первую часть «Мертвых душ» и смирился - сжег вторую, благословил крепостное право. Забунтовал Достоевский, пошел на каторгу - и вернулся проповедником смирения. Забунтовал Л. Толстой, начал с анархической синицы, собиравшейся море зажечь, и смирился - кончил непротивлением злу, проклятием русской революции...
И вот один-единственный человек в русской литературе, до конца не смирившийся, - Лермонтов.
Потому ли, что не успел смириться? Едва ли.»

Я бы только дополнил его тем, что был еще бунт Грибоедова, который закончился так же, как бунт Лермонтова и, что для нас особенно интересно, бунт Тургенева, который написал посмертную статью о Гоголе и за это был на месяц арестован. Тогда имя Гоголя было вообще запрещено упоминать, и Тургенев был на месяц отправлен под арест на жительство в деревню. Вряд ли можно назвать его смирившимся, но с тех пор в основном писатель жил за границей. Еще я бы поправил Мережковского, что декабристы не считали Пушкина своим другом и тем более сподвижником (далее мы скажем об этом несколько подробнее).
«Узнав» от имени Африкана Пигасова про источник и совокупность образов, мы поступим так: посмотрим, что привносит в роман образ Пигасова в связи с каждым из «тех» великих русских писателей, но ни в коей мере не рассматривая никого из них как прототип. И, как посоветовал Тургенев, начнем с автора.