Книги в моем переводе

She: Understanding Feminine Psychology. Third Edition

Автор:
Роберт А. Джонсон

Объем: 252 стр.

Посмотреть все книги

Марио Якоби "Психогенез самооценки" (глава из книги "Стыд и происхождение самооценки")

Редакция и публикация В. Мершавки

 

 


 

Как я уже отмечал, самооценка – это базовая ценность, которую мы придаем своей личности. Такое оценивание укоренилось глубоко в бессознательном и поддается изменению лишь в определенных пределах. При высокой самооценке мы испытываем позитивное чувство, удовлетворяющее нас, «любящих» свой образ «Я»,  – часть фантазии о самих себе. И, наоборот, негативная оценка порождает самоуничижение и чувство неполноценности. Повторяю, оценки своего «Я», начиная с раннего детства, тесно связаны и с оценками в отношении нас значимых других.

Описанные Штерном паттерны фантазии, а конкретно – фантазии, четко очерченные взаимодействиями между самостью и «регулирующим самость другим», – так называемые «обобщенные картины взаимодействия» (ОКВ)  – чрезвычайно важны в психогенезе самооценки, т. е. при ее эмоциональном рождении и развитии ее разных проявлений. Не способная к самостоятельным действиям и не умеющая видеть различия самость младенца постоянно зависит от «регулирующего самость другого», а потому фактически этот «другой» имеет ключевое влияние на состояние младенца.

Таким образом, формирование здоровой самооценки, зависит от достаточно хорошей «согласованности» и «взаимной приспособленности» матери и ребенка. В лучшем случае вполне достаточно просто намекнуть матери, чтобы привлечь ее внимание к неотложным потребностям младенца: кормлению, смене пеленок и т. п. Не менее важно, чтобы она чувствовала, когда ребенку хочется остаться одному: ему уже требуется своевременно создавать «свое пространство» (Sander, 1983), в котором он мог бы самостоятельно чем-то заниматься. Иначе говоря, младенцу нужна возможность выбора среди разных способов преобразования своей активности в движение, развивающей его инициативу, а также наблюдать за тем, что у него получается. По мнению Дональда Винникотта, способность ребенка оставаться одному основывается на парадоксе, а именно: на переживании одиночества в присутствии другого.

 

Только если ребенок одинок (даже в присутствии другого), он может проявить свою собственную жизнь. Патологической альтернативой является фальшивая жизнь, основанная на реакциях на внешние стимулы. (Винникотт, 1958: 34)

 

Чувствительная к «личному пространству» ребенка мать помогает ему сформировать здоровые паттерны взаимодействия. Если бы младенец мог говорить, он выразил бы свои чувства так: «Мне разрешили, и я имею право на свободное время и место, чтобы заниматься своим делом. Для этого мне не нужно беспокоить других, хотя им было бы приятно. Я могу быть самим собой, могу быть с собой по-настоящему искренним, даже если рядом находятся другие». Или: «Я никого не обижаю, даже если не всегда общителен, и ни к кому не навязываюсь. Если мне нечего сказать, от этого никому не будет неловко или больно».

Матери не всегда могут дать младенцу это свободное пространство, так как им самим нужно подтверждение, что ребенок их очень любит. Или же их тревожность не позволяет им ослабить постоянную опеку, контролирующую поведение ребенка. Переживания таких бедных (нуждающихся в любви младенца) и тревожных матерей порождает паттерны взаимодействия, о которых сам младенец мог бы сказать (конечно, если бы он умел говорить): «Меня принимают только при условии, что я все время должен проявлять любовь и внимание к другим. Проявления спонтанности опасны, все должно быть строго под контролем». Этот паттерн взаимодействия заметен у зависимых и малоинициативных людей, страдающих от своей пассивности. На юнгианском языке эта проблема называется «доминированием материнского комплекса». Некоторые няни обижаются, так как им всегда нужно успокаивать «плаксу», не имея возможности заняться своими делами. Такие обиды могут серьезно испортить заботливое отношение взрослого человека к ребенку. Наверное, в таких случаях младенец может чувствовать так:  «Мне нужно быть благодарным за то, что со мной вообще кто-то занимается. Рано или поздно меня оставят одного. Обычно я всегда мешаю и надоедаю взрослым».

 Разумеется, между матерью и ребенком могут развиваться самые разные взаимоотношения, но нередко проявляется паттерн, при котором качество их отношений изменяется в зависимости от настроения матери. Периодическая гармоничная взаимность неожиданно разрушается, а вместе с ней исчезает родительское внимание и забота. В результате в паттернах взаимодействия ребенка могут присутствовать базовое недоверие и ощущение недостоверности себя и других. Разумеется, в отношениях между двумя людьми обязательно присутствует неустойчивость, составляющая часть процесса «оптимальной фрустрации», необходимой для формирования зрелой личности. Но младенец, который не в состоянии зависеть от небольшой доли непрерывного эмпатического внимания, несмотря на свои постоянные усилия, утрачивает базовое доверие и уверенность в себе. Иначе говоря, если ненадежен «регулирующий самость другой», то младенец испытывает слишком большие колебания в ощущении самооценки.

Надежда ребенка на то, чтобы понимать и быть понятым, впервые проявляется в процессе развития субъективного ощущения самости и соответствующей сферы межличностных отношений. В это время у него возникает такая сильная потребность во взаимном выражении субъективных переживаний, что любая помеха реализации этой потребности может иметь весьма негативные последствия. Фактически родители уже занимаются его социализацией, когда сознательно или бессознательно эмпатически реагируют на некоторые сигналы ребенка (пока еще невербальные), или не замечают и пропускают другие его сигналы, как бы пренебрежительно от них отмахиваясь. Как я уже отмечал, на этой стадии развития ребенок впервые исследует, о каких сторонах своего индивидуального мира можно сообщать другим, а какие лучше скрыть. В результате таких исследований у него может сформироваться как ощущение психической общности, так и ощущение, что в мире очень мало ему понятно (или совсем ничего не понятно), – и как следствие, – ощущение одиночества. Поэтому встает крайне важный вопрос: какой частью своего внутреннего мира ребенок может поделиться с другим? Некоторыми переживаниями поделиться нельзя, потому что на них наложено молчаливое табу: «Не трогай это». Так выражаются критические замечания «внутреннего голоса», имеющего довербальное происхождение: «Об этом мы не будем говорить» или даже: «Об этом мы не будем думать».

Можно было бы возразить, что большинство приведенных выше умозаключений могут быть проекцией на младенца фантазий взрослых. Неужели младенец действительно так чувствителен к суждениям других? Эксперимент Эмде подтверждает, что на этой фазе развития младенцы чувствуют реакцию матери и соответственно подстраиваются к ней (см. Штерн, 1985:132). В этом эксперименте младенца относили на «искусственный обрыв», то есть порождали оптическую иллюзию, вызывающую страх. Как правило, младенец сначала выжидает, не имея уверенности в том, стоит ли ему ползти. Затем он смотрит на родителя, воспринимая эмоциональное выражение его лица как руководство к действию. Если родитель улыбается, ребенок ползет с радостным выражением лица. Если родитель проявляет страх, ребенок останавливается. В таком случае можно сделать вывод: у многих девятимесячных младенцев уже развивается совершенно ясное ощущение, какие их внешние проявления и действия желательны, а какие – нет.

Я убежден, что на этой стадии развития  могут впервые появляться невротические реакции стыда. Это происходит в тех случаях, когда к сообщениям или действиям ребенка (взрослые) относятся с явным неодобрением. Одним из примеров такого отвержения может послужить отвращение родителей к экскрементам. Если ребенок вызывает у родителя беспокойство, хватаясь за его табуретку, плача в неподходящий момент, проявляя испуг или пронзительно и радостно крича, – взрослому лучше ничего не говорить и просто промолчать, иначе ребенок может услышать (скрытое) послание: «Как тебе не стыдно!» и «Если ты так себя ведешь, значит, ты не тот хороший малыш, которого мы ждали и хотели». При слишком сильных субъективных реакциях матери в сочетании с очень слабой эмпатией к эмоциональному состоянию ребенка, аффективное согласование  с ребенком в лучшем случае останется фрагментарным. Тогда у него может развиться такой паттерн взаимодействия: «Мне нужно научиться приспосабливаться к любому человеку, если я не хочу все время быть плохим. Я не хочу, чтобы мне было стыдно, и знать, что меня не любят. Я должен сделать все возможное, чтобы этого не случилось, и сдерживать любые проявления своей спонтанности». Результаты более серьезных нарушений при эмоциональном взаимодействии матери и ребенка можно «записать» так: «Неважно, кто я такой и что я говорю, я отвергаю всех. Никто и никогда меня не примет. Если я захочу общаться с другими, меня обязательно отвергнут. Это очень унизительно».

 

Если в сфере межличностного общения есть взаимное согласие, то у ребенка тоже разовьется ощущение, что он воздействует на переживание другого. Однако дети с нарушениями в этой сфере часто не могут поверить, что они значимы для других только благодаря своему существованию и великолепию своей природной сущности. Им кажется: чтобы заслужить любовь других, они должны что-то им подарить или сделать им что-то хорошее. По крайней мере, – думают они, – чтобы их приняли, им обязательно нужно достичь каких-то выдающихся результатов. Они могут тосковать о том, кто будет безусловно их любить, – только за то, что они есть, но убеждены в том, что у этого потаенного желания нет веских оснований и даже надежды на исполнение.

Нарушения на стадии довербального межличностного общения могут оказывать и почти противоположное воздействие: вследствие компенсации люди, имеющие в этой области психические травмы, могут сами заставлять других обращать на себя внимание, которое, по их мнению, они заслуживают. Они могут прибегать к разным способам: от демонстрации плохого настроения до демонстративного проявления силы.

Во всяком случае, именно в области межличностного взаимодействия может произойти эмоциональное отвержение, которое приведет к серьезному снижению самооценки ребенка (см. также Asper 1993).

Когда значимый другой гордится возрастающей способностью маленького ребенка к вербальному выражению, формируется паттерн взаимодействия, ускоряющий развитие и вызывающий радость малыша в процессе вербального выражения. Однако некоторые амбициозные родители постоянно поправляют своих детей, чтобы ускорить их овладение речью. В таком случае может сформироваться паттерн взаимодействия, который может быть выражен такой «записью»: «Когда у меня что-то прорывается спонтанно, меня все время одергивают. Мне приходится всегда следить за тем, что я говорю». В зависимости от внутренних риторических способностей такое программирование может привести к изысканной речи, когда человек станет взрослым. Но нередко такое требование ребенок считает невыполнимым, что ведет к подавлению спонтанности вербального выражения и появлению чувства неполноценности.

Многие родители вполне обоснованно радуются, когда их ребенок «становится рассудительным», осваивая область вербального самовосприятия. Но философия детского воспитания, перегруженная логическими объяснениями, может стать опасной. Если односторонний логический подход заслоняет более эмоциональный подход к взаимному согласованию, большую часть выражения детской психики остается не услышанной, и ребенок чувствует себя отвергнутым. Слишком интеллектуальные родители, а также родители, страдающие нарциссическими нарушениями эмпатии, теряют контакт в сфере межличностных отношений. Они с облегчением вздыхают лишь тогда, когда их ребенок, наконец, подчиняется «логике рассудка». Но тогда может сформироваться следующий паттерн взаимодействия: «Мне нужна душевная связь, я хочу чувственного и интуитивного отношения к себе и ко всему миру, но меня никто не слышит. Наверное, это все совсем не нужно. А нужна логика и логичные рассуждения на любые темы. Если я стану принимать чувства всерьез и пытаться им делиться, мне будет очень сложно». У ребенка появляются сознательные или бессознательные ожидания, что его не поймут, и он начинает бояться отвержения и унижения.

Я хорошо осознаю, что мое обсуждение происхождения и развития самооценки в основном сосредоточено на потенциально проблемных сферах. Эту свою склонность я отношу к deformation professionelle – особенности профессионального взгляда психотерапевта, которому часто приходится иметь дело с психическими нарушениями. Однако  исследование симптомов ощущения (ребенком) неполноценности может пролить свет на условия, необходимые для развития реалистичного чувства собственного достоинства. Обобщим все сказанное раньше. Развитие здоровой самооценки зависит от материнской любви к самому существованию ребенка: в его физическом и психическом проявлениях. Но этого мало. Штерн подчеркивал, что взаимное согласование зависит не только от доброй воли матери. Иногда из-за различий в темпераменте «эмоциональная настройка» ребенка и родителя становится практически невозможной. Более того, у разных младенцев – разная жизненная сила и разные способности проявлять потребность в заботе и внимании и получать их. И опять же, не каждый ребенок может выражать свою естественную радость, которую мать будет воспринимать с одобрением. Поэтому я считаю, что чтение психологической литературы не должно слишком озадачивать родителей. Зачастую сам страх «сделать неправильно» сдерживает их интуитивное эмоциональное взаимодействие с ребенком. Идеал «совершенного родителя» часто бывает неэффективным, как убедительно показала Криста Род-Дашер (Christa Rohde-Dasher) в своем очерке «Попрощайтесь с материнской виной» (1989).

С учетом этого предостережения, описанная здесь основная идея о влиянии взаимодействия между младенцем и матерью на развитие самооценки ребенка в раннем детстве, несомненно, остается весьма важной. К тому же психическая жизнь слишком сложна: ее нельзя удовлетворительно объяснить, основываясь на нескольких основных паттернах. Обязательно нужно учесть и другие факторы, например, факторы защиты и компенсации.

Возникает интересный, но более теоретический психологический вопрос: в какой степени паттерны взаимодействия, сформированные в разных сферах ощущения самости, имеют архетипическую природу? В какой степени эти паттерны составляют основу не только межличностного общения, но и внутриличностных связей, т. е. связей между Эго и «образами» бессознательного? Так как здесь я не могу заниматься исследованием этого вопроса, то хотел бы напомнить читателю «архетипические стадии развития» по Эриху Нойманну. По утверждению Нойманна, Самость (имея в виду юнгианский смысл этого понятия), является центром личности, побуждающим ребенка пройти разные архетипические стадии развития. Но он при этом правильно добавил:

 

«Воскрешение архетипов и связанное с ним высвобождение латентного развития психики сил происходит не только внутри нее самой. Это происходит в архетипическом поле, охватывающим психику изнутри и снаружи и всегда подразумевающим наличие внешнего стимула – мирового фактора». (Neumann, 1988:22)

 

По Нойманну первым «мировым фактором» была мать и «первичные отношения». Успех этих отношений определяет, будет ли развиваться «интегральное Эго».

 

«У Эго развивается позитивная выносливость, и в состоянии безопасности и доверия к матери оно может принимать мир и себя самого, так как благодаря матери оно (Эго) постоянно получает опыт такой позитивной выносливости».  (Neumann, 1988: 58)

 

Иначе говоря, паттерн взаимодействия формируется при наполнении его базовыми фантазиями о том, что «другие меня любят, обо мне заботятся и ценят меня таким, какой я есть». Тем самым создаются основы здоровой уверенности в себе и конструкта «позитивной оси Эго-Самость». (Neumann, 1988: 82).

С точки зрения глубинной психологии, есть общее правило: реалистичное чувство самоуважения зависит от достаточно хорошего отношения родителей к ребенку в раннем детстве. Исследования младенчества в основном сосредоточены на сфере межличностных отношений и привлекают наше внимание к активному влиянию самого ребенка на его отношения с родителями. Естественно, те стадии, на которых впервые появились различные формы ощущения самости (самоощущения), имеют ключевое значение для последующего ощущения ребенком своего «Я» и внешнего мира. Но в каждой сфере самости все время протекают новые процессы развития, продолжающие влиять на всю жизнь в целом. Поэтому терапия не должна ограничиваться рамками поиска этиологии нарушений проблем только в раннем детстве. Новые переживания, которые всегда возможны и даже неизбежны в непрерывном потоке жизни, изменяют изначальные внутренние паттерны. Если бы это было не так, психотерапия вряд ли была бы эффективной (Stern, 1985: 273ff).